Дневник благодарности

Глава 11. Дорога расставаний

Я просыпаюсь среди ночи и не сразу понимаю, что именно меня разбудило. Первое, что я вижу — это синие и красные всполохи на потолке. Потом — слышу звук сирены. Внутри все сжимается от плохого предчувствия. Этот звук преследовал меня во всех снах, заставлял вздрагивать на улице, стоило мне издалека услышать его.

Я быстро встаю с постели и первым делом выглядываю в окно. У входа видно чьи-то фигуры, но кто это — не разглядеть. А из ворот уже выезжает машина скорой помощи, быстро разгоняясь и исчезая за деревьями, остается только затихающий тоскливый и надрывный вой. Я натягиваю шорты и майку, выбегаю в коридор, и меня чуть не сбивает с ног от запахов — пыли, холодных влажных камней и пепла. У лифтов стоят люди — взрослые и дети. Я сразу выхватываю из толпы испуганное лицо Даши.

— Клим, — она делает шаг ко мне и замолкает.

Чей-то всхлип, тихие перешептывания.

— Что случилось? — спрашиваю я, подходя еще ближе.

Она молчит. Сжимает руками край футболки, отворачивается. Я перевожу взгляд на остальных и вижу Женьку. Она сидит на корточках, обняв колени, и ревет, а рядом с ней Алиса, гладит ее по спине и что-то тихо говорит, а я невольно отмечаю, что даже ее присутствие не способно развеять тяжелые запахи.

Я еще раз оглядываю тех, кто здесь собрался. Среди них нет Димки. Сердце болезненно сжимается. Нет. Не может быть. Может, он уже ушел? Или внизу? Или…

— Диме стало плохо, — наконец отвечает Даша. У нее сейчас очень тихий, глухой голос. Я смотрю на нее и не могу понять, что она сказала.

— Как плохо? — наконец говорю я.

— Сердце, — отвечает Влад, а Даша прикусывает кулак, то ли пытаясь сдержать слезы, то ли справиться с эмоциями.

— К-как… Я… — я никак не могу собрать мысли, чтобы сказать что-то осмысленное. Я же только вечером его видел, и все вроде было хорошо… Или нет? Не помню. Мы поздоровались в коридоре, я был уставший после целого дня таскания по городу, мы с Костей ходили в самый дальний конец, к крепости и дальше к диким пляжам. — Я ведь видел его… — я повторяю вслух свои мысли.

Женька всхлипывает громче, и Алиса крепко ее обнимает, и говорит:

— Все будет хорошо.

Шум лифта, скрип железных створок, на наш этаж выходят Буров и Костя. Даша сразу бросается к ним:

— Ну как? Что сказали врачи?

Женька поднимает голову, у нее заплаканные глаза, на щеках красные пятна. Буров обводит взглядом всех собравшихся, задерживает взгляд на Жене, потом опять смотрит на Дашу.

— Сказали, что состояние тяжелое, — говорит он тихо. — Ребят, давайте-ка по комнатам. Все равно сегодня вряд ли что-то будет ясно.

Толпа редеет, и мне становится чуточку легче дышать.

— Давайте, идите спать, — говорит Влад, обращаясь к стоящим неподалеку Машке, Роме и Кате. Они все в пижамах, лохматые, заспанные и напуганные.

— Все ведь будет хорошо? — спрашивает непривычно растерянная Маша, дотрагиваясь до его руки.

— Не знаю, — он качает головой.

Почему не говорит, что да, будет? Почему не успокаивает? Почему Буров сказал, что состояние тяжелое? Я растерянно смотрю на Костю, может, он объяснит мне, наконец, что случилось. Костя тоже смотрит на меня и едва качает головой. Потом?

Алиса помогает Женьке встать и уходит вместе с ней. Как только они исчезают в одной из комнат, Даша со вздохом садится на диван и закрывает лицо ладонями. Влад садится рядом, кладет ей руку на плечо и спрашивает, глядя на Бурова:

— Тяжелое, значит…?

Буров только кивает, потом достает из кармана мобильный и отходит от нас в конец коридора. В полнейшей тишине я слышу гудки, потом чей-то голос.

— Мария Андреевна, это Буров, у меня для вас плохие новости…

Я прислоняюсь к стене, а потом сползаю вниз, садясь прямо на пол. Голос Бурова кажется просто оглушительно громким.

— Только что вашему сыну стало плохо. Пришлось вызвать скорую. Его забрали в реанимацию. Да, я сейчас вышлю вам адрес. Конечно, буду держать вас в курсе.

Воздух сжимается, тяжелеет. Буров, судя по звукам, набирает смс и возвращается.

— Так, я в больницу, — говорит он. — Когда вернусь не знаю. Кость, вы тут…

— Разберемся, — кивает он.

— А можно… — я пытаюсь приподняться, но Костя кладет мне руку на плечо.

— Не надо. К нему все равно никого не пустят. Завтра съездим, — говорит он. Я опускаюсь обратно. Он прав. Да и чем я мог бы помочь?

Мы сидим в полной тишине. Даша будто застыла, не шевелится, только по тому, как едва-едва подрагивают ее плечи понятно, что это все же живой человек, а не статуя. Влад откидывается на спинку дивана и прикрывает глаза. Костя просто стоит рядом, уставившись в окно. Горло сжимается, я приподнимаю голову и медленно выдыхаю сквозь сжатые губы, чтобы немного расслабить его. На потолок падает свет фонарей, желтые прямоугольники и между ними тень от рамы в виде креста. Тихий скрип двери, шаги.

— Уснула, — тихо говорит Алиса. Даша вздрагивает, будто очнувшись, поднимает голову. Я почему-то ожидал увидеть следы слез, но ее глаза абсолютно сухие и очень серьезные. Она выдыхает и резко поднимается на ноги.

— Я на улицу, — бросает она и открывает дверь лифта.

Мы с Владом поднимаемся одновременно. Он так же быстро и уверенно, как Даша, а вот у меня немного дрожат колени, так что я опираюсь на стену. Не сговариваясь, мы все впятером выходим на улицу. На ступеньках стоят женщина и мужчина в белых халатах. Курят. Мы садимся на скамейки, Даша, Влад и Костя тоже достают сигареты. Алиса садится рядом со мной с краю и чуть морщится от дыма. Я протягиваю руку и Даша дает мне пачку. Костя молчит.

От дыма опять саднит горло.

— Что случилось? — спрашиваю я. Голос выходит сиплым и непривычно чужим.

— Рома, он его сосед по комнате, проснулся от стонов и позвал врачей, — говорит Влад.

— Женя сказала, что он с вечера был как-то очень тихий, — продолжает Алиса. Я поворачиваюсь к ней, очень странно видеть такое серьезное выражение на ее лице.

— Его мама и… Завтра уезжают, — тихо говорит Даша. — Они… Впервые приехали так надолго и все эти встречи…

Я слишком сильно сжимаю сигарету и пепел падает мне прямо на колено, я дергаюсь и быстро смахиваю его. Дима… Как же так? Он ведь был так рад, я ведь только вчера видел, как он возвращался к себе, улыбался… А сам что? Считал внутри дни до того момента, как они снова уедут, опять оставят его и будут звонить раз в месяц? Что они ему сказали, что пообещали? Они ведь не знают, что его бесполезно пытаться обмануть. Почему-то я уверен — дело именно в этом. Он ненавидит ложь, ненавидит, когда улыбаются и врут в лицо… Но разве здесь ему не было хорошо?

— Нельзя было этого разрешать, — сквозь зубы говорит Даша. — Шли бы они к черту со своей мнимой заботой и дружелюбием! Но ведь родители, разве им запретишь?

— По-твоему, было лучше запереть его в подвале и никуда не пускать? — чуть раздраженно спрашивает Костя. — Мы не в праве такое решать. Их никто не лишал родительских прав, он их сын…

— Было бы лучше, если бы взрослые люди не травили ребенку сердце, — бросает девушка.

— Ни фига вы не понимаете, — вдруг тихо говорит Влад. — Если бы мне в детстве сказали: «Вот твои мама и папа, ну или отчим, ты проведешь с ними неделю, потом они опять исчезнут, а ты окажешься в реанимации на волосок от смерти» — я бы побежал со всех ног. Сейчас не знаю, а тогда…

Он бросает окурок под ноги и наступает на него. Все молчат. А что на такое ответить? Я бы тоже так поступил, побежал бы без оглядки. И в тоже время, в чем-то я согласен и с Дашей. Димка, он ведь мой друг. А я, выходит, забил на него, даже не подумал, что, может, мне стоило на секунду вырваться из той беззаботности, что захватила меня в последние дни, и поговорить с ним. И в то же время я не заметил никаких признаков. Он казался счастливым…

Я просто забыл, что мы все здесь не в летнем лагере, не на отдыхе, и какими бы улыбчивыми не были с виду эти дети, у всех них внутри одна и та же боль. И большая часть из них чем-то больны. А еще они умирают. Я забыл об этом, точнее вытеснил из головы, как то, что мне не хотелось замечать. Не замечать случайные оговорки, незнакомые мне имена… Забыл об одной незримой обитательнице этих мест. Смерти. Нет-нет-нет. С Димкой все будет хорошо, ведь правда? Он ведь сильный, смелый и у него столько еще всего впереди, столько желаний, планов… Не надо думать о плохом.

Теплая ладошка ложится мне на плечо. Алиса. Я смотрю на нее с надеждой. Пусть она скажет, что все будет хорошо. Она ведь знает куда больше нас всех вместе взятых, она чувствует, она… Она улыбается мне, очень грустно. В ее глазах отражаются золотые огоньки фонарей, словно искры костра, словно золотые рыбки на дне прозрачно-акварельных озер. У Кости звонит телефон. Он быстро достает его из кармана, но посмотрев на экран медлит.

— Ответь уже, — говорит Даша и он наконец жмет на кнопку.

***

— Интересно, кто выбирает расставания? — спрашивает он, задумчиво глядя в окно, а ветер треплет его волосы. Золотистые пряди, — как солнечные ниточки, лучики. Голубые — как море…

— Клим.

Я открываю глаза.

— Я устал. Устал, что все постоянно умирают. Меня это достало, Костя! Сколько можно? Я просто… Просто устал…

Он садится рядом, кладет мне руку на плечо, потом притягивает к себе. Мы сидим в полной темноте, я не хочу включать свет, я даже задернул шторы, и теперь в комнате так темно, что порой я не могу понять — открыты мои глаза или нет.

— Я устал… — повторяю я.

— Я тоже.

— Как так? Я не понимаю. Такая глупая, внезапная… Из-за чего?

— Она всегда такая. Тебе стоит поспать.

— Я не усну.

— Ты хотя бы попробуй.

Я послушно ложусь на бок, поджимаю колени, он встает, но я очень тихо прошу:

— Не уходи.

— Ладно, — Костя возвращается на кровать, и садится у моих ног, опираясь на стену.

***

Все коридоры, комнаты, лестничные пролеты — все пропитано затхлостью, прелью. Я привык, так что у меня уже даже не першит в горле. Я спускаюсь по лестнице, выхожу на второй этаж. Здесь все еще пахнет краской, и этот запах заглушает другие, несуществующие, но все равно реальные. Мне нужно третья дверь слева.

Она сидит на полу, на грязных от краски газетах и смотрит на незаконченный рисунок. Море, светлая полоса горизонта; облака, словно далекие острова, башни, горы. Тут должен быть корабль, но его нарисовать еще не успели, есть только плоский набросок, контур. Она оборачивается на скрип двери.

— Можно я с тобой посижу? — спрашиваю я осторожно. Она кивает.

Я сажусь рядом, разглядывая стену.

— Вы дорисуете его? — Женя смотрит на меня как-то странно, будто с упреком и недоверием.

— Дорисуем.

Она кивает и опять отворачивается.

— Почему? — тихо спрашивает она. — Почему все постоянно умирают? Я думала, что хотя бы здесь… Надеялась, что этого со мной больше не будет.

***

Я раздраженно комкаю изрисованный лист, бросаю его на пол и беру следующий.

— Черт! — рука дернулась, и я проткнул наконечником ручки бумагу.

Сколько еще будет таких попыток, прежде чем получится именно то, что я хотел? Я не знаю. Но я не намерен сдаваться. Я все это уже проходил. Все это уже было. Вначале ты пытаешься спрятаться от боли — не думать, не вспоминать, это похоже на анестезию, только вот этот укол опасен — память начинает таять, так быстро, так незаметно. Я не позволю этому случится вновь.

На бумаге начинает проявляться профиль. Здесь он такой, каким я его запомнил, в тот день, когда он сидел на подоконнике в моей комнате и мечтал о море.

«Не забывать» — эти слова стали моим заклинанием, мантрой. Не забывать, удержать в руках эту тонкую ниточку, что еще связывает нас, не позволить и ему исчезнуть, раствориться…

— Не спишь?

Я вздрагиваю от неожиданности. Забыл закрыть дверь? Даша подходит ко мне, поднимает один из смятых бумажных листов, разглаживает его, а потом долго рассматривает, но так ничего и не говорит, просто аккуратно складывает листок и кладет в карман, а потом садится на подоконник и закуривает, выдыхая дым в окно.

— Заметил, какие они все спокойные? — говорит она, глядя куда-то вниз, на улицу.

— Ты о ком?

— О них, — она кивает назад. — Тише чем обычно, но все равно спокойные. Странно, да? До сих пор не могу привыкнуть, каждый раз будто впервые.

— И часто это случается?

— При мне было четыре случая. Теперь пять. Но те ребята… Сразу было все понятно. А тут… А они вот спокойные. Такое чувство иногда, что они знают что-то, чего не знаем мы. А может, привыкли, или придумали себе что-то, какую-то сказку…

— Я надеюсь, что первое, — тихо говорю я, разглядывая очередной набросок.

— Я тоже, — Даша едва-едва улыбается. — Было бы здорово, если там и вправду что-то есть.

***

Ночь, казавшаяся бесконечной, подходит к концу. Гаснут звезды, небо светлеет, скоро оно окрасится розовым, сиреневым и голубым. Так тихо, уже смолкли сверчки, но еще не проснулись птицы. И ветер затих. Так бывает перед рассветом, когда кажется, что мир замирает в нерешительности или, наоборот, — в предвкушении. Если застанешь этот час не в постели, то всегда возникает такое чувство, что все вокруг останавливается, чтобы дать тебе время задуматься, осмыслить, прочувствовать, что вот он — новый день. Неумолимый, беспощадный. Ненавижу это время, почему-то всегда становится так тоскливо и одиноко. Чувствуешь себя крошечной песчинкой, маленьким камушком на берегу бескрайнего океана, за секунду до того, как на тебя обрушится новая волна и вновь утянет за собой в водоворот. Она снова сгладит все твои края, неровности, шероховатости, заставит что-то забыть и будет заставлять каждый раз, а ты ничего не сможешь с ней сделать, потому что ты — слишком слаб, мал и беспомощен.

— Клим, ты уже встал? — Костя входит в мою комнату, а я вдруг понимаю, что Даши тут давно уже нет и что солнце уже встало.

— Я не смог уснуть, — честно отвечаю я.

— Понятно… Ты точно решил, что поедешь?

— Да, — я решительно поднимаюсь. И я рад, что мне не надо доказывать ему что-то или объяснять. Думаю, он и так понимает — у меня очень много причин, чтобы не позволить себе пропустить это.

— Ты уверен, что хочешь ехать? — еще раз спрашивает меня Костя уже на улице.

— Уверен, — я смотрю на него серьезно и он наконец перестает мучить меня вопросами.

Мы садимся в машину, я на переднем сиденье, сзади Даша, Влад и Женя. Она тоже уперлась и сказала, что если ее не возьмут, то пойдет пешком. Мы выезжаем вслед за машиной Бурова, где сидит Алиса и еще пара взрослых. Я смотрю в окно на пробегающие мимо столбы, дома, заборы. Стекло режет пара косых капель. Сегодня прохладно и с самого утра ветер гонит тучи. То начинает моросить мелкий дождь, то снова выглядывает солнце. Весь мир в каком-то странном беспокойстве, смятении. И внутри меня все тоже вибрирует, сжимается, дрожит.

Эта дорога, она будто соединила в себе еще три. Они все слились воедино как реки. Первая, та, которой мне так и не довелось пройти, по второй я прошел, но мало что помню, третья — тоже меня миновала. «Я ведь так и не был на кладбище у папы», — думаю я. И вот теперь еще одна дорога прощаний. Сколько их еще будет?

Мне было так страшно всякий раз и стыдно за это. Я жалел, что не был на похоронах мамы, и в то же время боялся там побывать. Я был на похоронах бабушки, но ничего не помню. Я не смог присутствовать на похоронах папы… Мне снились в кошмарах их желтые восковые лица, закоченевшие руки, и холод, пронизывающий до самых костей, что исходил от их тел. И сейчас мне тоже — безумно жутко, но я должен тут быть, не хочу корить себя еще за один трусливый побег. Нет. Я посмотрю этому кошмару в глаза. Сейчас я могу притвориться храбрым, ведь я не один.

Мы покидаем город, подъезжая к холмам. Среди невысоких кустарников и редких деревьев поблескивают отполированные камни и оградки, а в центре кладбища высится золотой купол часовни. У нее уже собрались люди. Их троих я замечаю сразу. У худой невысокой женщины такие же светлые волосы, сейчас стянутые черной повязкой. Но это единственное черное. Вряд ли кто-то, собираясь на отдых, берет с собой на всякий случай костюм для похорон. Мы тоже приехали как есть — в майках и джинсах. Священник, в длинной черной рясе с громадным крестом на груди, и две тётеньки, тоже в черном, смотрят на нас немного неодобрительно.

Влад достает из багажника цветы, Буров подходит к матери, говорит ей что-то, она кивает, а потом обнимает его. Рядом к ноге женщины жмется девчонка в голубом сарафане, мне кажется, она больше напугана слезами мамы, а не происходящим. А у мужчины, стоящего рядом, лицо слишком серьезное, мне отчего-то кажется, что он больше изображает скорбь. Так бывает, когда просто не знаешь, что тебе чувствовать. Точнее, по всем законам ты должен скорбеть, но этого просто нет. Он жмет Бурову руку и кивает.

А потом приезжает черный микроавтобус. Я смотрю себе под ноги, не желая видеть, как двое мужчин вносят в часовню гроб. Затем туда входим и мы, я послушно следую за всеми, кто-то указывает мне на столик, где я, видимо, должен взять свечку, а мой взгляд цепляется за бумажку с предложением оставить пожертвование. Удушающе сладко пахнет воском и ладаном. Я отворачиваюсь и отхожу в самый угол, к небольшому окошку, где уже стоят Даша, Влад, Алиса, обнимающая за плечи Женю. К нам подходит и Костя, от него пахнет табаком, и я встаю поближе.

Я не смотрю на лица и не хотел бы, чтобы кто-то смотрел на мое. Маленький огонек свечи вздрагивает, когда кто-то закрывает дверь, а мне кажется, что я оказался в ловушке. «Здесь так душно, так тесно, там ведь небо, там, вы что не чувствуете?!» — хочется прокричать мне, но я молчу.

Священник начинает зачитывать молитву, размахивая кадилом. Я не слушаю. Не хочу это слушать. Это какой-то бред! Что он там говорит? О каком рабе? Что за чушь он несет?!

Костя незаметно сжимает мое запястье. Мне кажется я слышу его тихое: «Потерпи, недолго осталось». Но внутри меня все бурлит, клокочет. Каждое слово, помимо моей воли проникающее в меня, бьет, жалит, колет. «В этом нет правды!» — думаю я. «Нет!»

Моя рука кажется мне свинцовой, когда мне приходится поднять ее, чтобы перекреститься. Воск капает мне на пальцы, но даже это куда приятнее, куда правильнее. А сладковатые запахи цветов, воска, дыма из кадила — душат меня, впиваются в горло, липнут к нёбу.

— Вы можете попрощаться, — говорит наконец священник. Я не шевелюсь. Кто-то открывает дверь. Мать склоняется над гробом, что-то шепчет. Девочка расплакалась, и отец выносит ее на улицу. Правильно. Люди тянутся вереницей, укладывают цветы… Я делаю шаг и наконец смотрю на него. Бледная желтоватая кожа, плотно сжатые губы, будто чем-то склеенные. Мне было так страшно, я старался не поднимать глаз все это время, но как только я его вижу, мне вдруг неожиданно становится легко, а страх исчезает.

— Его здесь нет, — удивленно шепчу я на выдохе. — Нет…

— Конечно, нет, — Алиса стоит рядом, а потом протянув руку, дотрагивается до его сжатых на груди пальцев. — Это уже не он, — она легко улыбается, но так, чтобы это увидел только я и уходит. Я опять смотрю на пустую оболочку, не вызывающую ни страха, ни ужаса, ни скорби. Только одна деталь цепляет меня — среди смазанных чем-то и сильно зализанных волос нет голубого. Только плохо прикрытый, неаккуратно выстриженный ежик на виске. Я протягиваю руку, дотрагиваясь до того места, где раньше была морская прядь.

— Как глупо… Зачем? — спрашиваю я тихо.

Чей-то взгляд обжигает мое лицо. Я поднимаю голову и замечаю, что она смотрит на меня в упор. «Это вы сделали?» — думаю я. В ее глазах испуг, она отводит взгляд, а я смотрю, как дрожат ее губы, тоже отворачиваюсь и выхожу на улицу. Я поднимаю голову к небу, вдыхаю свежий воздух полной грудью, и мир вокруг становится чистым, прозрачным и звонким. Я ощущаю, чувствую каждую деталь, — как капли на гладком камне ступеней, на траве, на моих кедах; как хруст мелких камушков под нашими шагами, звон металла, натыкающегося на камень. Запахи — сырая земля и мята, которой здесь все заросло. И каждый раз, когда кто-то наступает на один из ее стеблей, запах становится сильнее. Солнце то скрывается за тучами, то вновь выглядывает, в небе кружат чайки, мне кажется, я слышу, как шумит ветер под их крыльями. Они словно воздушные змеи, словно фигурки над колыбелью.

— И их тоже уже не было, — шепчу я и улыбаюсь сквозь слезы.

***

— …да, играть с ним было не просто, — смеется кто-то из ребят. — Ни в карты, ни в мафию. Не помухлюешь толком.

Отблески огня бегут по гладкому дереву, по струнам и пальцам. Тихий голос, ласкающий, мягкий, а песня, словно колыбельная.

— …он вечно вставал часов в пять, начинал шторы открывать, спать мешал. Говорил, что в городе где он жил, рассветов не видно было, что зимой солнце почти не поднимается над горизонтом, а летом, наоборот, не садится…

Гудение струн, звон ветра в сосновых кронах. Искры, словно рой золотых пчел, взлетают к небу и гаснут, становясь просто пеплом.

Треск веток в костре, кругом колышутся тени, на лицах, деревьях, земле, словно в ритуальном танце.

Голос становится тише, она уже просто читает, не поет:

— …и он посмотрел так серьезно и говорит: «Ничего ты в этом не понимаешь…»

— …а еще он в нашу комнату кучу гальки натаскал, постоянно с пляжа приносил и раскладывал, на подоконнике, столе, на полках в шкафу. Наверное, пол пляжа стащил…

— … он со мной самый первый заговорил, когда я только приехала. Я ничего не ответила, мне тогда вообще было очень плохо, а он все равно за мной хвостиком ходил. Смешной такой, про волосы спрашивал… На гитаре хотел научиться играть…

— … помнишь, как он Радима слушал? Он потом еще в тетрадке записывал, только не знаю где она, надо будет найти…

Голоса сплетаются в сложный узор. Нет ни начала, ни конца…

— Кто выбирает расставания?

— Клим, — ласковый голос зовет меня. Спина затекла, плечо на котором я лежу, вообще не чувствуется и шея болит, но мне не хочется шевелиться. Алиса гладит меня по голове, ее волосы щекочут мне ухо. Я и не заметил, как лег ей на колени и уснул. А она что, просидела вот так всю ночь? Все уже ушли, в кострище мерцают красные угли.

— У меня нога затекла, — тихонько говорит Алиса.

— Прости, — я, опираясь на руку, пытаюсь подняться, не обращая внимания на боль.

Внутри так пусто, и в то же время во всем теле странная легкость. Такое чувство, будто мое тело сделано из стекла или прозрачного хрусталя. И все вокруг меня тоже странно-прозрачное, чистое. Может все вокруг тоже хрустальное, так как я слышу тихий звон. Весь мир будто звенит. А может это просто шум в моей голове. Но мне отчего-то кажется, что сейчас я могу с легкостью посмотреть на все, что меня окружает сквозь грубую оболочку. Это так странно, так легко, так невозможно прекрасно и в то же время грустно. Я чувствую себя струной, прозрачной и тонкой, и вокруг меня мир — тоже бесконечное переплетение струн. Они все дрожат, вибрируют в только им ведомом ритме.

— Это красиво, не правда ли?

— Клим, тебе надо поспать, — голос Кости вырывает меня из этого прекрасного видения. Алисы рядом нет. Может ее и вовсе тут не было? Костя кладет мне руку на плечо, чуть сжимает, потом помогает подняться.

— Костя, я… Так странно себя чувствую, — говорю я уже в комнате, садясь на постель. Спать совершенно не хочется. Внутри будто вскрылся некий тайный источник. Мне кажется, я мог бы пешком пройти сотни километров, взбежать на высокую гору…

— Ты просто устал, — говорит он.

Нет. Это не то. Неужели он не чувствует того же? Как можно этого не заметить, ведь все вокруг совершенно другое: яркое, звонкое, как горный ручей, как солнечный луч, дробящийся в каплях дождя, как ветер, как…

— Спи, — говорит он. — Был тяжелый день.

***

Тихий шепот волн. Вода искрится золотом. Я стою на самом краешке прибоя, мои ноги утопают в теплом песке, он тоже золотой и будто светится. Тихие шаги за моей спиной.

— Смотри, она все еще со мной, — говорит он, улыбаясь и протягивая мне на ладони золотую монетку. — Только теперь она действительно золотая, тяжелая.

— Почему… — я запинаюсь, потому что боюсь расплакаться. — Почему?

Он пожимает плечами, не переставая улыбаться.

— Прости… — шепчу я.

— Тебе не за что извиняться.

— Тебе что, не грустно?

— Грустно, но в то же время и нет.

— Не хочу с тобой прощаться. Я устал постоянно прощаться… — я понимаю, что все-таки плачу.

— Зачем сразу прощаться? Может мы еще встретимся? — он подмигивает, а потом жестом просит меня наклониться. Его дыхание щекочет мне ухо, он еще раз улыбается и продолжает уже громче:

— Это будет нашим секретом.

— Хорошо, — шепчу я, пытаюсь улыбнуться, но чувствую, как по щекам все еще катятся горячие слезы.

Теплый ветер треплет его волосы, и я вдруг замечаю, что здесь его прядь так и осталась нетронутой.

— А где мы? — спрашиваю я.

— На пристани, конечно, — он смотрит на меня как на дурака, показывая рукой за мою спину. Я оглядываюсь и вижу, что там и вправду пристань, сделанная из белоснежного камня. У причала стоит корабль — большой, трехмачтовый, с белыми парусами и кормой из светлого дерева.

— Значит, твоя мечта сбудется, — говорю я. — Ты рад?

— Рад, — он кивает, задорно улыбается, а потом вдруг подбрасывает в воздух монетку, ловит, зажмуривается и говорит:

— Хочу, чтобы вы все не грустили, — и замахнувшись, что есть силы бросает монету далеко в воду.

Я даже не успеваю ничего сделать или сказать.

— Все равно я не смогу взять ее с собой, — поясняет он.

— Жаль, — я вздыхаю, — а я хотел, чтобы у тебя осталось что-то на память.

Он молчит, его улыбка гаснет, и на несколько мгновений в глазах появляется грусть, но вот он уже встряхивает головой и опять улыбается.

— Разве это плохо? Чтобы мы грустили? — спрашиваю я.

— Нет, не плохо. Но я все равно не хочу… Да и сейчас это единственное, что действительно стоило загадать, — он пристально смотрит на меня и я наконец киваю.

— Ладно… Я попробую.

— Эй! — кто-то окликает нас с корабля. — Отплываем!

— Мне пора, — он немного грустно улыбается, а потом порывисто обнимает меня. От него пахнет морем, свежим бризом, рассветом и солью. Я сжимаю его, крепко-крепко, насколько хватает сил. Не хочу его отпускать, но он мягко отстраняется.

— А ты знаешь… — я запинаюсь, но потом все же договариваю, — куда?

— Судя по солнцу, на восток, — хитро улыбается он.

Мы вместе подходим к пристани, я остаюсь на берегу, а он ступает на белые гладкие плиты, и уже у трапа оглядывается и машет мне еще раз, прежде чем взойти на борт. А потом корабль отчаливает, ветер раздувает паруса, и над водой разносится чистый звук трубы. И я еще долго стою, глядя им вслед, а корабль все уменьшается и уменьшается, пока не становится крохотной точкой на горизонте.

***

Мне кажется, что у меня в руках чаша с водой, которую ни в коем случае нельзя расплескать. Я быстро сбегаю вниз по лестнице. «Успеть, только бы не забыть» — твержу я себе.

В коридорах тихо, все еще спят, да и на улице еще темно. Я включаю свет в комнате, быстро смешиваю краски, беру кисть. Мазок, еще и еще. Надо успеть, пока в голове жив этот образ. Надо успеть, пока не встало солнце.

Рука неожиданно твердая и уверенная, будто и не я ей руковожу.

— Ой! — тихий вскрик, я вздрагиваю, оглядываюсь. В дверях стоит Женя. Видимо, она не ожидала меня здесь застать. Она смотрит на меня, а потом переводит взгляд мне за спину и ее глаза расширяются. — Это т-ты нарисовал? — чуть заикаясь спрашивает она.

Я удивленно оглядываюсь. Я же вроде только начал? Или нет? На стене, помимо моря, появилась белая пристань, корабль с белыми парусами, и на корме, если приглядеться, можно увидеть фигурку человека.

— Кажется, — неуверенно отвечаю я.

Женя подходит ближе, тоже смотрит на фигурку на корме, протягивает руку.

— Осторожно, — я беру ее за руку. — Краска еще не высохла.

— Прости, — опомнившись, она отходит на шаг. В ее глазах блестят слезы. — Странно, мне кажется, будто я уже это видела, — говорит она.

Я смотрю на нее, а потом очень тихо говорю:

— Мне это приснилось. Не знаю, был ли это просто сон или нечто иное, но… Знаешь, что он мне сказал? — Женя смотрит мне прямо в глаза. — Он сказал, что не хочет, чтобы кто-то грустил.

— Пф… — девчонка вдруг фыркает. — Да, это на него похоже, — ее голос опять дрожит. — Плевать мне, что он там хочет. Я все равно буду… Дурак.

Мы опять садимся на пол, я только сейчас замечаю, что измазался в краске, на руках белые, синие и желтые пятна.

— Я тоже, — шепчет она, — тоже что-нибудь сделаю.

Кто-то заглядывает в дверь, позади слышатся перешептывания, голоса. Я оборачиваюсь. За нами уже собралась толпа и все разглядывают получившуюся картину.

А за окном светлеет. Солнце встает. Кто-то гасит уже ненужный свет, и на какой-то момент мне кажется, что на картине колышутся волны.

«Кто выбирает расставания? Никак не могу перестать думать об этом. В этом вопросе есть что-то очень важное, я чувствую, но ответа найти никак не могу…

А внутри все еще звенит эта странная ясность, только бы не растерять ее, пусть бы она осталась со мной подольше, пусть бы в ней нашлись ответы. Пожалуйста.»

***

Уже несколько дней на улице держится непривычная для лета прохлада. С моря постоянно дует ветер, стремительно гонит по небу облака. Скоро осень — это чувствуется во всем — в воздухе, в запахах, звуках… Смолкает треск цикад, а ночью уже не хочется спать с открытым окном. Почему-то в конце лета, это ощущение скорых перемен гораздо острее; потом, в сентябре или октябре, еще будет немало теплых дней, но все равно — это уже совсем не то. Будто внутри тебя истекает время для беззаботности и спокойствия.

Отчасти мое состояние — это отголоски уже въевшейся привычки, осенью ведь всегда начинается школа, или учеба в универе, конец каникул.

Но есть и еще одна причина. Это тоже привычка, которую я вряд ли когда-нибудь смогу искоренить. Так уже который год, ты можешь даже забыть о тех датах, которые предстоит пережить, но эти чувства приходят непроизвольно; они будут талой водой подниматься с самых глубин, просачиваться сквозь щели и трещины, пока не наполнят тебя до краев. Ты можешь даже не сразу понять, откуда эта тоска и холод, но стоит взглянуть на календарь и все проясняется. Даты, годовщины. В моей жизни они все держатся рядом, обступают и сцепив руки, сужают круг. Но сейчас эти чувства пришли неприлично рано. Наверное, потому, что я уверен, встречать эти даты на этот раз мне придется в одиночестве.

— Клим, если хочешь, мы могли бы съездить туда, — говорит мне Костя, когда мы вечером сидим на скамейке. Я кутаюсь в пайту и никак не могу заставить себя не думать о призраках, что уже ждут меня впереди.

«Куда?» — хочется спросить мне, но я себя обрываю, догадавшись, что за место он имеет в виду, а потому просто киваю. Да, лучше с ним, лучше сейчас. Может, потом мне будет легче.

Мы собираемся на следующий день, рано утром. Все уже привыкли, что мы часто куда-то уходим, так что не задают никаких вопросов.

До города ехать долго и Костя на этот раз берет машину. Он молчалив, погружен в себя, мне тоже не хочется что-то говорить, я откидываюсь на сиденье и незаметно для себя засыпаю, он только у города будит меня, чтобы я указал дорогу.

Это место не похоже на то кладбище, где мы были несколько дней назад. Оно кажется бесконечным. В нем очень легко заблудиться, при въезде есть даже стенд с картой, на которой указаны сектора с годами захоронений. Людей почти нет, только вагончик охранника у ворот и прибившиеся к нему три большие рыжие собаки. Они приветливо машут нам хвостами, подходят, в надежде на угощение, но не получив ничего, сразу же теряют к нам интерес.

Вначале идут самые старые сектора. Изъеденные ржавчиной оградки, выцветшие фотографии на памятниках, скамеечки с облупившейся краской, и повсюду разросшиеся кусты сирени и высокие деревья. Под нашими ногами хрустит щебенка вперемешку с гравием. Я вдруг вспоминаю, что пару лет назад этого не было, и осенью от частых дождей дорога превращалась в склизкое месиво глины, которая налипала на подошвы неподъемным комом, и ты идешь, словно в кандалах.

Но вот деревья становятся все моложе и тоньше, могилы все новее, а памятники все более вычурными — то статуя ангела из черного отполированного камня; то огромное сердце, расколотое пополам, со стихами сзади; то вообще что-то напоминающее склеп из красного камня, с золотыми вставками, такой же золотой оградой, сделанной из такого же камня скамейкой и пышной клумбой. Каждый раз, когда вижу такие могилы, не могу избавиться от мысли — «А любили этих людей при жизни так же, как теперь пытаются показать?»

Я был здесь всего пять раз с большими промежутками, но с самого первого посещения, эту дорогу словно выжгли клеймом в памяти. Мне кажется, я мог бы пройти ее с закрытыми глазами. Еще одна дорога прощаний.

Я узнаю их издалека, два серых камня, ничем не отличающиеся от соседних, только теперь рядом с ними стоит еще и деревянный крест. Низкая, серая оградка, перекинувшийся через нее куст шиповника. Тут явно недавно кто-то был. Наверное, тетя. Выполоты все сорняки рядом с памятниками, а у креста лежит венок из искусственных цветов, увитый черными лентами. Новый, потому что яркие неживые цветы еще не выгорели под солнцем.

Я не решаюсь открыть калитку и подойти ближе, замираю в метре от нее, а внутри бьется мысль, которая настигает меня каждый раз, когда я прихожу сюда — «Зачем я сюда пришел? Что я хотел здесь найти?» Все по-прежнему, если не считать новой могилы. Такая же тишина, изредка прерываемая тоскливым скрипом незапертых калиток, с которыми играет ветер. И пустота. Опять то же чувство, как и пару дней назад, в часовне. Здесь пусто, никого нет. Каждый раз идешь сюда, лелеешь призрачную надежду хотя бы немного, хоть на долю секунды ощутить их присутствие. Хотя бы тень того чувства. Идешь, как паломник к старинному храму, полный жажды узреть чудо, присутствие чего-то большего, но в итоге получаешь пустоту. Раньше меня это приводило в отчаяние и хотелось сбежать как можно быстрее. Я не понимал, как можно здесь сидеть, даже пытаться говорить о чем-то, представляя себе близких. Какая глупость. Их здесь нет. Нет ни моей мамы, ни бабушки, ни папы. Мне гораздо проще почувствовать нечто такое сидя на скамейке в парке, нежели здесь. И почему-то мне кажется, что если вдруг они, действительно, могут незримо навещать нас, а не просто уходят, отплывая бесследно к другим берегам, что даже если так бывает — им это место тоже бы не понравилось, они бы не захотели приходить именно сюда. Что здесь есть? Пустырь с серыми плитами? Истертая в пыль земля? Сухая трава?

Мой взгляд вдруг падает на бетонный фундамент для оградки. Он уже местами потрескался, и в одну их трещин упорно прорастает вьюнок. Вот она — жизнь. Вот те, кому по праву принадлежит это место, и сколько бы люди не боролись с ними, сколько бы не выпалывали, они все равно появляются каждый год, будто говоря: «Оставьте, отдайте это нам.»

«Хватит, — говорю я себе, — пора бы уже выучить этот урок и не цепляться за прошлое. Их здесь нет, и не было никогда».

Я поднимаю голову, оглядываюсь, ища Костю. Я и не заметил, как он прошел куда-то вперед, и сейчас стоит, замерев, у одной из свежих могил.

Я подхожу ближе, не решаясь его окликнуть.

— Креста нет, — говорит он тихо. — Или родственники не верующие, или человек не крещеный был, или… — он замолкает, но я и так понимаю, кому еще не ставят крестов.

— Я в последний раз был у нее четыре года назад. — продолжает он тихо. — Там, наверное, все заросло… Некому кроме меня приходить.

Я стою рядом и мне кажется, что сейчас он допустил меня до чего-то очень личного, и я стараюсь удержать это чувство близости душ. Будто в этот момент между нами протянулась еще одна тонкая нить, как это уже было на пляже, когда мы давали друг другу клятвы, и несколько дней назад на похоронах. И вот теперь еще одна, пока слишком нежная, как паутинка и лишние слова могут только навредить ей.

— Пойдем? — спрашивает он через какое-то время. Я киваю.

И только в машине, уже выехав на дорогу, я все же озвучиваю свои мысли.

— Знаешь, — говорю я тихо, разглядывая унылый пейзаж за окном. — Каждый раз, когда я попадал в такое место, я чего-то ждал… Сам не знаю, это похоже на ожидание встречи, но в итоге — ничего. Раньше меня это так пугало, я думал, что это я какой-то неправильный, что со мной что-то не так, раз мне всегда было, ну-у, безразлично что ли. Но сейчас… Как-то даже легче стало. Это не со мной что-то не так, просто — их здесь нет, и не было никогда.

Костя только бросает на меня короткий взгляд, но не отвечает, так что я продолжаю.

— Сейчас я думаю, что все это такая глупость, все эти памятники, тому поставили крест, этому нет. Какая разница?

— Ну, людям хочется какого-то утешения… — неуверенно отвечает он.

— Разве что только успокоение своих собственных страхов. Кому из тех, кто ушел, нужна вся эта мишура, вся эта помпезная скорбь? Все эти ритуалы? Не знаю, может, я чего-то не понимаю, но когда я слушал, что говорил тот священник, у меня было такое чувство отторжения. Да и он, будто скучный заученный текст читал, будто сам в это не верит.

— Ты только всем подряд это не говори, — усмехается Костя, — а то скажут, что ты безбожник и погряз во грехе. Бесов еще изгонять начнут.

— Ну ты-то меня не выдашь?

— Не выдам, — говорит он, и помолчав добавляет чуть тише, — Вряд ли я когда-нибудь смогу принять эту веру. Потому что для меня это значит признать, что Юля грешница, попавшая в Ад.

«Я был там. На кладбище. Но вместо тоски и пустоты я забрал с собой лишь спокойствие. Это странно, такое чувство, будто я долго бродил кругами, потерявшись в тумане, и вот наконец вышел на дорогу. И это место мне знакомо, я сделал крюк, и вернулся туда, где когда-то сбился с пути. Но в то же время теперь у меня нет чувства, что все это было зря. Я словно переписал все с чистого листа и могу идти дальше.»

***

А на следующий день ко мне за завтраком подходит Женя и серьезно говорит:

— Пойдешь со мной к Бурову?

— Зачем? — удивляюсь я, переглядываясь с сидящими за столом Дашей и Владом.

— Я хочу попросить его устроить поход. Димка… — она чуть запинается, а потом продолжает. — Он очень хотел в настоящий поход.

— Отличная идея, — отзывается Влад. — Я с вами.

Я бросаю взгляд на Дашу, она опустила голову и напряженно разглядывает свои руки.

— Даш? — окликаю ее. Она ведь всегда за движуху, поддерживает почти все идеи. Девушка чуть дергает плечом, наконец поднимает голову и, натянуто улыбаясь, говорит:

— Как хотите. То есть хорошо.

— Я услышала слово «поход»? — К нам подходит Алиса. — Я с вами.

Мы небольшой компанией направляемся к Бурову, хотя я уверен, что раз с нами Алиса, он быстро согласится.

Так и выходит, Буров соглашается сразу. Конечно, это будет не совсем настоящий поход, нас вывезут на автобусах к какому-то озеру, где мы проведем в палатках несколько ночей. Это место, кстати, предлагает Влад, рассказав, что он уже бывал там раньше. Конечно, поехать смогут не все, но в глазах тех, для кого подобные поездки слишком сложны, я не вижу зависти или огорчения. Они ждут наших рассказов и фотографий.

Только Даша отказывается ехать.

— Даш, ты чего? — спрашиваю я, подловив ее в коридоре, пока рядом нет Влада.

— Просто не хочу, — девушка опять как-то странно передергивает плечами, будто ей зябко, и продолжает идти, не сбавляя темп.

— Ты что? Без тебя же совсем не то будет!

Она поворачивается ко мне, в глазах обида, и я чуть не бью себя по лбу. Дурак.

— Это из-за того, что ты рассказывала? Ну… — я заминаюсь, не зная, как выразиться так, чтобы окончательно ее не спугнуть. Она молчит какое-то время, а потом говорит тусклым голосом:

— Да, Клим. Из-за этого тоже…

— Но ведь мы будем в совершенно спокойном месте, ничего не случится, я уверен. Все будет хорошо.

— Ты уверен? — она саркастично хмыкает. — Здесь мы тоже в спокойном, безопасном месте, но несмотря на это… Я тебя не понимаю, Клим. — она качает головой, отворачивается и продолжает идти, но я не отстаю.

— Не надо говорить так, будто мне все равно, — спокойно говорю я. — Мне не все равно. И мне тоже грустно, но… — я запинаюсь, пытаясь подобрать нужные слова, которые смогли бы объяснить все, что я чувствую. Этот сон и странное ощущение прозрачности мира вокруг — это трудно объяснить. Это чувство неуловимое, легкое, будто перышко, щекочет где-то изнутри в области сердца, я бы мог назвать его пониманием. Хотя нет, это еще не то, что я понимаю, потому, наверное, и не могу облечь в слова. Это лишь ощущение этого понимания, как запах озона перед грозой — дождя еще нет, но ты уже знаешь, что он вот-вот начнется. Я еле сдерживаю стон отчаяния от невозможности хоть как-то это выразить.

— Даш, я не могу объяснить тебе то, что я чувствую, но в одном я уверен. Дима точно не хотел, чтобы кто-то винил себя в его смерти. А еще он хотел в настоящий поход. Мне кажется, так будет лучше для всех. Как… Ну как особый ритуал, как тот вечер у костра после похорон. Нам всем — и тебе, и мне, и остальным, — нам надо научиться правильно отпускать.

Теперь в ее взгляде больше удивления и недоверия.

— Ты… — она чуть запинается. — А ты изменился.

— Может, взрослею? — я осторожно улыбаюсь.

— Ага, щаз, — она тоже усмехается, а потом треплет меня по волосам. — Думаю, ты просто заразился от Алисы этим, как его… Философским взглядом на мир. Неоправданным позитивом, вот.

— Может, это не так уж и плохо?

— Возможно. Может, ты прав. Но ехать я все равно не хочу. Мне… страшно. К тому же… Через три дня как раз тот день. Ты, наверное, знаешь, что это такое.

Еще одна годовщина, понятно.

— Да, я знаю, — мне хочется успокоить ее, но в коридоре раздается стук двери, потом шаги. Она бросает взгляд мне за спину, а потом отворачивается и ускоряет шаг. Я остаюсь на месте, и через пару секунд ко мне подходит Влад. Смотрит на меня настороженно и немного сурово.

— Ты ей что-то сказал?

Меня чуть передергивает от его тона.

— Лучше убеди ее, что ничего плохого не случится, — вздыхаю я и тоже ухожу, сворачивая к лифтам.

***

Мы в том же составе выезжаем первыми на небольшом уазике, с нами еще двое взрослых мужчин — работников интерната, водитель и человек из лесного хозяйства. Наша задача — найти место для лагеря и обустроиться там. А уже ближе к обеду должны подъехать два автобуса с остальными.

Так как места мало, мы с Костей едем в багажнике, на откидных сиденьях, заваленных со всех сторон рюкзаками, мешками с древесным углем, и прочим, необходимым в походе снаряжением. Тут довольно сильно трясет, и каждая кочка кажется настоящим трамплином. Но хоть мне и не очень удобно, меня распирает любопытство и предвкушение приключения. Не сказать, что эти чувства для меня новые, но я так давно их не испытывал — простая беззаботная радость, и полное отсутствие страха перед неизведанным. А еще я очень рад и тому, что Владу все-таки удалось уговорить Дашу, хотя она все равно какая-то угрюмая сидит, уставившись в окно и обняв гитару в чехле.

Вначале мы едем той же дорогой, по которой мы с Костей ехали в небольшой приморский городок пару недель назад, но не доезжая, сворачиваем на грунтовую дорогу. Тряска становится сильнее, я то и дело подпрыгиваю, чуть ли не доставая макушкой до крыши, и крепко цепляюсь за сиденье. Костя, сидящий напротив, вообще сидит пригнувшись, он ведь выше меня, а потому на каждом скачке он рискует неплохо приложиться головой.

Лес пока не сильно густой: тонкие дубы и буки, низкие кустарники и заросли ежевики. По краям дороги старая подпорная стенка, заросшая мхом.

Примерно минут через двадцать водитель тормозит перед шлагбаумом и лесничий выходит, чтобы открыть его.

— Раньше такого не было, — замечает Влад.

— О-о, так вы давно здесь не были. Сюда теперь въезд только по разрешению. Это ведь заповедник. Да и пожарная безопасность, — поясняет лесничий.

— Да мы вообще пешком ходили, с трассы, — вспоминает Влад.

И вот еще пара поворотов, крутой подъем, и мы выезжаем на ровную дорогу. Мне толком ничего не видно, так что приходится ждать, пока все остальные выйдут и выгрузят вещи, чтобы мы с Костей смогли выбраться.

— Ох, — Костя потягивается и разминает поясницу. — Что-то я отвык от таких дорог.

— Старикашка, — беззлобно бросает Даша.

А я оглядываюсь. Мы выехали на небольшую площадку, с одной стороны — деревья и огромный стенд с призывом хранить лес от пожаров, а с другой, за высокими ивами, виднеется озеро. А еще здесь очень тихо, мне даже как-то непривычно поначалу, но вот, постепенно я начинаю различать звуки — пение птиц, шорох листвы и далекий шум воды.

— Та-ак, лагерь есть здесь, — лесничий указывает рукой в сторону леса. — Тут дубы в основном. А с другой стороны — сосны и буки, и там тоже лагерь. Но туда подъезд сложнее.

— Думаю, лучше второй, — говорит Влад, уже подхватывая два рюкзака.

Вокруг озера идет узкая тропинка через лес. Я даже не сразу заметил, где она начинается, лесничий просто подвел нас к пышному кусту боярышника, за которым она скрывалась. Тропка идет довольно далеко от берега, и за деревьями мне почти не видно озера. Вначале мы идем через дубовый лесок: деревья не очень высокие, с тонкими стволами, а между ними то и дело встречаются полянки. Но вот дубы начинают сменяться соснами, тропинка все больше сворачивает влево. Шум воды становится все громче, и мы подходим к небольшому овражку, заросшему мятой, спускаемся и по плоским камням переходим через быстрый ручей.

Эта сторона совершенно другая — высоченные буки с гладкими толстыми стволами и такие же высокие сосны, словно колонны подпирают небо, а между ними широкие поляны, поросшие низкой травой и усыпанные хвоей. Я задерживаюсь у одного из просветов с видом на озеро: вода нереально бирюзового цвета, белый каменистый берег; справа над деревьями виднеются далекие горы, а слева — только лес и небо. Кто-то из моих спутников спотыкается о корень, тихо ругается, и в тот же момент из кустарника бесшумно вылетает большая белая птица. Она летит низко, касаясь воды кончиками крыльев, а я завороженно смотрю на ее отражение в зеркальной глади. Несколько плавных взмахов и она исчезает под занавесью ивовых веток на другом берегу.

— Цапля, — говорит Костя, тоже заметивший ее.

Наш лагерь находится на широкой поляне, у еще одного просвета с выходом к воде. Здесь есть и длинный деревянный стол, и скамейки вокруг, и большое кострище, рядом с которым сложены гладкие толстые стволы.

Пока мы мучаемся с выбором места для палаток и их раскладыванием, Влад вместе с лесником натаскивают целую кучу дров. Потом чистят кострище от непрогоревшего мусора — пластиковых бутылок, жестяных консервных банок, которые остались от прошлых туристов. Лесничий тихо ворчит, наблюдая это безобразие, но его усмиряет Костя, обещая, что после нас останется чистота. Один из взрослых, который с нами поехал — повар, раскладывает на столе котелки, огромные ложки и прочую утварь. Я помогаю то там, то сям, но, если честно, толку от меня немного, и я спускаюсь к воде. Там, в тени деревьев, на старой белой коряге сидит Даша и курит, стряхивая пепел в жестяную баночку, которую она, видимо, стащила из кострища. Я сажусь рядом, и она привычно протягивает мне пачку, но я отказываюсь. В этом месте совершенно не хочется курить.

— Ну как? — спрашиваю я. — Здесь не так уж и плохо, правда?

Даша морщится, а потом срывает колосок и бросает в меня, я прикрываюсь рукой, но он все равно застревает в волосах.

— Неплохо, — говорит она, туша сигарету. — Комары, лягушки, холодная вода вместо душа и жесткая земля вместо постели. Круто.

Несмотря на то, что она изо всех сил пытается показать недовольство, я ей не верю.

— Тебе на такое жаловаться неприлично. Ты ведь с детства в походах.

— Так я и не жалуюсь. Я констатирую факт. А жаловаться ты будешь, завтра утром, — смеется она.

— Не буду, — наигранно бурчу я.

— Правильно, потому что жаловаться буду я, — замечает подошедший к нам Костя. Он тоже садится рядом и пододвигает импровизированную пепельницу к себе. — Меня уже бросает в дрожь при мысли о куче плохо вымытых рук за сегодняшним ужином. И одежда пропахнет дымом костра.

— Ой, да прям, — Даша несильно толкает его в плечо. — Ты и так весь сигаретами пропах, хоть проветришься.

Мы с ней смеемся, а Костя хмурится, но потом тоже сдается.

— Эй! Хватит ржать, бездельники! Весь лес перепугаете! — из-за деревьев показывается Влад, у которого руки чуть ли не по локоть вымазаны в золе.

— Мы не бездельники, мы заняты очень важным делом — отдыхаем и любуемся видами. За вас, между прочим, отдуваемся и отважно поддерживаем, — откликается Даша.

— Да что ты?! — Влад ухмыляется, а потом вдруг быстро, перепрыгивая через корни, подбегает к нам. Мы с Костей мгновенно отпрыгиваем в сторону, а вот Даша зазевалась, так что Седов успевает ладонью провести по ее щеке. Девушка пытается отпрянуть, но поздно — лицо уже вымазано золой, к тому же она теряет равновесие и падает назад, так что спина оказывается на земле, а ноги на коряге. Влад, смеясь, подает ей руку, Даша хватается за нее, но потом быстро отдергивает (рука ведь в золе) и пытается встать самостоятельно.

— Черт, всю меня вымазал, — ворчит она, отряхиваясь.

— Стой, у тебя тут паук, — парень с серьезным лицом разглядывает ее волосы. Даша замирает, Влад подходит ближе, а потом смеясь, снова вымазывает ей щеку, на этот раз другую.

— Влад! Что б тебя!

Я смеюсь, наблюдая за их возней, оба уже вымазаны, как чертята.

— Ну, кажется, я знаю, кто первый пойдет купаться, — смеется Костя.

До приезда остальных мы и правда успеваем искупаться и даже поваляться на солнышке. Вода гораздо холоднее, чем в море, и дно непривычно колючее, с острыми камушками у берега и склизкое на глубине, так что ноги по щиколотки проваливаются. Но в то же время купаться в пресной воде гораздо приятнее. Я даже доплываю до центра озера, отсюда видно вершины гор, поднимающиеся за лесом, над нашим лагерем.

— Вот бы туда забраться. Наверняка оттуда красивый вид, — говорю я, уже вернувшись на берег и закутавшись в огромное полотенце.

— Ну, туда далековато идти, — отвечает Влад, — но тут неподалеку есть камни на склоне, оттуда тоже классный вид на лес открывается, — он указывает рукой куда-то за лагерь.

— Может сходим? — спрашиваю я, а потом немного тревожно оглядываюсь на все еще плавающую Дашу. Вряд ли ей такая идея понравится. Влад тоже смотрит на девушку и только пожимает плечами.

***

Видимо что-то идет не по плану, так как автобусы с остальными ребятами приезжают только к вечеру.

Когда я смотрю на ребят, выходящих из автобуса, внутри едва заметно колет. Кажется, что вот-вот следом за ними выйдет и Димка… Есть Маша, которая сразу выйдя из автобуса, стала выспрашивать можно ли здесь собирать ягоды; Лена, приехавшая сюда с неизменным альбомом; неприметный Никита, который сразу принялся все щелкать на свой фотоаппарат; тихие Рома и Катя и, конечно, Женя, которая все это и затеяла; сразу за ней выходит Алиса и улыбаясь машет нам рукой; и даже Оля, с неизменно отрешенным видом, тоже здесь; есть еще незнакомые мне ребята. А вот Димы нет. И никогда уже не будет…

Мы помогаем выгрузить вещи, поставить оставшиеся палатки, пока наш повар вместе с Владом готовят ужин — суп в огромном котле, кашу с тушенкой и бутерброды.

Мы едва успеваем поесть, когда окончательно темнеет. Костер разжигают сильнее, и рыжее пламя притягивает нас всех, словно мотыльков. Тени вокруг становятся гуще и плотнее, и мы все подсаживаемся ближе к огню. Лицо и грудь опаляет жар костра, а со спины накатывает холод. Впереди — треск разгорающихся веток и тихие разговоры, а позади — шорохи и редкие крики ночных птиц. Здесь этот контраст ощущается гораздо сильнее, нежели на поляне рядом с интернатом. Там, позади никогда не было такой непроглядной тьмы, всегда горели фонари и окна. А теперь мы словно на ослепительно мерцающем островке света посреди океана тьмы, кажется, стоит сделать шаг за эту хрупкую границу, и ты исчезнешь, растворишься без следа. Но эти мысли не вызывают во мне страха, наоборот, я еще сильнее чувствую плечо Кости справа, и прижавшуюся ко мне Женю слева. Я разглядываю всех по кругу. Даша и Влад опять оказались напротив, к Владу с другой стороны жмется Машка, а рядом с Дашей — Лена. Чуть дальше Алиса, оперлась щекой на плечо Бурова. Мы все словно связаны тонкими золотыми нитями, и пока эта связь есть, нам нечего бояться. Даже если ты вдруг оступишься, упадешь, всегда будет две руки, которые тебя удержат.

Только один человек выбивается из всеобщей картины. Оля стоит чуть позади, опершись на ствол дерева. Я сталкиваюсь с ней взглядом и мне на пару мгновений кажется, что в ее черных глазах не отражается огонь. Я вздрагиваю и отворачиваюсь. Привидится же такое…

Буров и Костя отходят к столу, где сидят остальные взрослые.

— Я так и не нашел тетрадку, — вдруг говорит Ромка, — ту, где Димка истории Радима записывал.

— Может, еще найдешь, — пытается ободрить его Маша.

— А что за истории? — интересуется Женька. Я тоже подаюсь вперед.

— Да разное. Он много рассказывал, — пожимает плечами Рома.

— Он еще и по-разному их иногда рассказывал, — улыбаясь говорит девушка постарше, имя которой я не знаю.

— Ага. Я кажется про горного короля штуки четыре вариантов слышал, — поддерживает ее сидящий рядом парень.

— Он особенно про белый город любил, — говорит Маша.

— И Димка. Тоже их любил, — кивает Рома. — Мне эти истории не особо нравились. Самые запутанные, непонятные… Их только записывать, так не запомнишь.

— Да-да, помню. Белый город между горами и морем. С высоченными стенами, весь из белого камня…

— Он стоит на перекрестке четырех дорог. И в него ведут четверо ворот. Но через какие бы ты не зашел — для каждого город будет разным.

— И каждый, кто входит в него, забывает откуда он пришел. И каждый кто в нем был, как только покидает его, сразу все забывает.

— Даже рассказы о нем забываются, — говорит Лена задумчиво.

— Тогда как он о нем мог рассказать? — спрашивает Никита, — Раз никто ничего не помнит?

— Не знаю, — чуть раздраженно отвечает Рома, — Значит, не все забывают. Или не всё.

Никита чуть ухмыляется, явно не веря в существование такого города.

— Если бы ты слышал его рассказы, ты бы поверил, — спокойно говорит Маша.

— Может. Только ведь никто их не помнит.

— Потому что это не то, что легко запомнить, — вдруг говорит Алиса, чуть улыбаясь, — такие истории лучше хранятся в рисунках, снах… — она бросает короткий взгляд на меня и мне сразу вспоминается сон про белую пристань. Неужели она знает о нем? Она что, хочет сказать, что я видел его? Или что Димка… — Или в песнях. — заканчивает Алиса уже более выразительно глядя на Дашу.

Девушка ловит ее взгляд, чуть морщится и отворачивается.

— Алис, а ты помнишь эти истории? — спрашивает у нее Лена.

— Что-то помню. Но как я уже сказала, о нем лучше петь, — отвечает она, продолжая смотреть на Дашу. Все тоже поворачиваются к девушке.

— Что? — бурчит она.

— У тебя что, есть песня по рассказам Радима? — удивляется Маша, — Не слышала никогда.

— Есть, — нехотя отвечает Даша. — Потом, может, как-нибудь…

— Нет, спой сейчас, — говорит Алиса. Мне, может, показалось, но в ее голосе проскользнула не просто мягкая просьба.

— Да-да! Спой! — поддерживают ребята.

— Спой!

Раздражение на лице Даши сменяется растерянностью. Она встречается взглядом со мной и я стараюсь ей улыбнуться. Чего бояться-то? Разве что для нее это не просто песня. Как тогда, с песней про грозу. Одна из тех, что она не хочет петь на людях. Но Алиса непреклонна, она повторяет еще раз и ребята вторят ей. Я снова невольно бросаю взгляд на Олю. Она по-прежнему кажется отстраненной, но только на первый взгляд. Ее губы искажает легкая, едва заметная ироничная усмешка и от нее у меня внутри что-то вспыхивает, и я тоже говорю вслух:

— Спой. Пожалуйста.

Даша оглядывается на Влада и тот едва заметно кивает.

— Ла-адно, — тянет девушка. — Но только эту песню. А потом — все по палаткам. Поздно уже. А ты, — она, чуть прищурившись, указывает пальцем на Алису, — завтра рассказываешь историю. Или поешь. Или танцуешь. Мне пофиг. Но меня не трогаешь.

— Идет, — улыбается Алиса и откидывается на ствол дерева позади себя.

Даша берет гитару, подкручивает колки и начинает петь.

«…Когда песня закончилась, и все разошлись по палаткам, я взял фонарик и спустился к воде, чтобы записать пару строк. Если честно, я не понял этой песни. Может, если бы раньше я слышал больше рассказов Радима, понял бы больше. Но все равно эта песня однозначно из тех, какие трудно забыть, хотя ты и не понимаешь ее до конца. А еще на протяжении песни я все никак не мог перестать изредка поглядывать на Олю. Ее реакция, даже то, что она вообще была — удивило меня. Я смотрел, как ирония на ее лице сменяется удивлением. Но почему-то мне кажется, удивили ее вовсе не слова, а то, что Даша вообще согласилась спеть.

А еще я слушал ее и вспоминал свой сон. Что если в этот город есть и морской путь? Куда ты отправился, Дим? Что ждало тебя на той стороне моря? Если очередная дорога, то какая?

Но знаешь, как бы там ни было, я думаю, у тебя все получилось, и твое желание все же сбылось.

При первой нашей встрече я и подумать не мог, что так к тебе привыкну. Что ты станешь частью моей жизни здесь. И теперь, когда ты ушел, я как бы постоянно оглядываюсь, даже не сразу понимая, кого именно ищу. Мне жаль, что времени было так мало, но, наверное, его всегда будет не хватать. Мне кажется, я начинаю понимать что-то, и за это я должен благодарить тебя. Эта ясность приходит из полной обреченности, отчаяния, из чувства, что ты не в силах ничего сделать или изменить, из страха потерять и забыть. Я не узнал тебя в той мере, в которой ты этого заслуживал. Наверное, никто не узнал. И я забуду очень многое. Пройдет время, и я забуду твое лицо, твой голос, твои слова исказятся в моей памяти, и станут тем, что ты, возможно, никогда не говорил, и все же теперь я думаю, что это не главное. Так уже было и будет каждый раз, и сколько бы я не цеплялся за память — это бесполезно, она все равно ускользнет, утечет как вода сквозь пальцы, и я никогда не смогу показать другим то, что некогда было в моих ладонях. Для них они покажутся пустыми. Но сейчас я вижу, что суть не в этом, не в том, чтобы присвоить образ человека, которого ты потерял. Все мы расстанемся рано или поздно, разъедемся, забудемся. Но ты останешься во всех нас, потому что каждому из нас ты что-то подарил, то, что делает нас теми, кто мы есть теперь. Наверное, в этом и есть смысл — не в точной памяти, а в этом даре, и для каждого — он свой.

В последнее время я все вспоминаю тот наш разговор, когда ты рассказывал о путешествиях, и в особенности о фонтане, в который ты так хотел бросить монетку. В итоге ты потратил ее вовсе не на то желание, на которое хотел. Хотя как знать, может ты и так бы не стал загадывать что-то для себя? Да, думаю, скорее всего, так бы и было. Но думаю я в большей степени не об этом, а о том вопросе, что ты задал. «Кто выбирает расставания?». Я не знаю почему люди придумали именно такую легенду, и что каждый вкладывает в это слово — разлука. Но для меня эти слова приобрели новый смысл. Если бы было некое место, возможно другой мир, тот, откуда мы все сюда приходим, место, где мы делаем выбор куда двигаться дальше. Я не знаю, что это за место, и есть ли оно вообще, но мне как-то легче от мысли, что оно все же существует. Та самая развилка, где мы принимаем решение. Теперь для меня оно не пустой перекресток, мне оно представляется именно в образе такого вот фонтана. Ты бросаешь монету и платишь определенную цену, чтобы тебе открылся некий путь. Твоя дорога. И если я и был некогда в таком месте и стоял перед таким фонтаном, я мог выбрать именно расставание. За него всегда платишь самую высокую цену, выше, чем за любовь или здоровье. И дорога эта самая трудная и самая болезненная, но и награда на этом пути — самая большая.

Кто выбирает расставания? Их выбирают храбрые, смелые, те, кто не боятся боли, не боятся печалей. Мы платим на это высокую цену, теряем близких, страдаем. Это словно самый сложный уровень в такой вот странной игре, правила которой я до сих пор не понимаю до конца, и вряд ли когда-то пойму, но и награда на этом уровне самая высокая. Расставания — золотая монетка, с обратной стороны которой счастливые встречи, самая сокровенная дружба, настоящая любовь и прощение. Кто осмелится пройти дорогой прощаний? Да все мы. Все, кого я встретил за последние полгода. И ты, Дим, и я, и Даша, и Влад, и Костя. Каждый из нас однажды выбрал эту дорогу, и я надеюсь только на одно — что мы знали что выбирать и для чего.»