Дневник благодарности

Глава 7. Цветы на обочине

Я стою чуть поодаль, наблюдая за тем, как только что въехавшую в ворота машину со всех сторон обступают ребята. Они галдят, смеются, среди них и Димка с Женей, и мои новые знакомые — Маша с Ромой и Катей. Буров глушит двигатель и, улыбаясь, выбирается из машины. Толпа ребят так плотно их обступила, что он еле открывает дверь. А кто-то уже открывает задние двери из которых появляются Даша и Алиса. Девчонок кидаются обнимать, мне не слышно, что им говорят, но и так понятно, что все рады их видеть. Буров треплет кого-то по голове, тоже что-то говорит. Потом он пробирается к задней части автомобиля и, под одобрительные возгласы и улюлюканья, открывает багажник. И вот они уже достают какие-то сумки, пакеты и ребята подхватывают их, кто-то, видимо, хватают ношу не по себе, и Буров со смехом отбирает у парнишки тяжелую сумку. Я смотрю на Дашу. Она улыбается, что-то говорит, но как-то рассеянно. Я вижу, что она смотрит поверх голов детей, будто кого-то ищет. Вот ее взгляд встречается с моим, я немного напрягаюсь, но она уже улыбается и машет мне, однако легкое беспокойство в ее взгляде не пропадает. Она снова оглядывается, и я понимаю, кого она хочет увидеть среди встречающих.

— Приехали, — Костя, как всегда незаметно подошедший сзади, с улыбкой смотрит на всю эту неразбериху. — Что стоишь? — спрашивает он. — Они опять всякой ерунды натащили, пойдем поможем.

Я следую за ним к машине, Костя жмет Бурову руку:

— Ну как? — спрашивает он.

Буров морщится, качая головой, а потом тихо говорит:

— Да как обычно. Потом.

— Привет, — сзади меня обнимает Даша, а потом ерошит мои волосы.

Я смущенно здороваюсь, Костя и в этом оказался прав — она, видимо, на меня уже не злится. Но я все равно должен поговорить с ней. Потом.

Багажник забит под завязку коробками, пакетами, дорожными сумками.

— Это что? — спрашиваю у Даши.

— Всякое, — она хитро улыбается, — потом увидишь.

— Клим! — а это уже ко мне пробирается Алиса и тоже меня обнимает.

Я смущаюсь еще сильнее. Странное чувство, оно теплым пушистым солнцем разгорается у меня внутри, даже слегка сжимает горло, будто я часть большой, любящей друг друга семьи. У меня ведь никогда такого не было?

К нам на помощь спускается еще несколько взрослых, среди которых и Александр (это он забирал машину), и тот санитар, что за мной приглядывал. Мы распределяем сумки и входим в здание. Даша, — по только ей одной понятным признакам, — определяет, что и куда нести — что-то на второй этаж, что-то на третий. Я иду с ней на третий. Незаметно за нами увязывается Димка и заговорщицки мне подмигивает, и когда мы поднимаемся на этаж, он хватает Дашу за руку:

— Пойдем, у нас для тебя подарок!

— Да? — Даша смеется, оглядываясь на меня. А я вообще никак не могу перестать улыбаться, у меня уже даже щеки болят. Димка тащит Дашу в ту самую комнату, где мы зимой грелись и смотрели фильмы. Там сейчас все прибрано и разложено, а на столе у окна лежит Дашина гитара.

— Вот! Мы с Климом, Костей и дядей Мишей починили. — Димка подбегает к столу, но гитару не трогает. Видимо, все еще боится ей навредить от волнения.

Даша подходит к инструменту и, едва касаясь пальцами, проводит по тому месту, где была трещина.

— Спасибо, — мне кажется, ее глаза блестят.

— Тебе нравится? — спрашивает Димка.

— Конечно, нравится! — Даша обнимает его, а потом оборачиваясь опять обнимает меня, а потом и Костю, который только что вошел в комнату. — Спасибо, — повторяет еще раз Даша и возвращается к столу. Берет гитару за гриф, еще раз оглядывая корпус. Костя протягивает ей сверток со снятыми струнами. Даша хмыкает:

— Значит снять-сняли, а натягивать мне? — но в голосе нет ни капли недовольства.

— Я подумал, что ты хочешь все же целую гитару, — Костя чуть хлопает ее по плечу.

Я еще ни разу не видел ее такой счастливой. А еще до меня только сейчас доходит, что когда она меня обнимала, я почувствовал едва заметный запах только что прошедшего, летнего дождя.

А потом комнату заполняют ребята и меня сносит в сторону. Начинается разбор вещей. В сумках оказывается разная одежда, обувь, какие-то игрушки, и еще разные вещи, которые мне не разглядеть за спинами. Ребята то убегают, то прибегают, те что помладше вообще неугомонно галдят, а те кто постарше, стараются держаться спокойнее.

Я наблюдаю за всем этим со стороны, потом сажусь в кресло и замечаю на себе внимательный взгляд Кости, который тоже отошел подальше от толкотни к окну.

***

Непривычное оживление продолжается до самого вечера, в столовой стоит гул, но за нашим столом спокойно. Я сажусь на привычное место, напротив, как всегда, Костя, а Даша сегодня садится радом с ним. Все же, несмотря на радостную встречу, она выглядит усталой.

— Ну как? — спрашивает Костя. — Алексей молчит. Неудачно?

— Да никак. Как всегда, все упирается в деньги, — говорит устало Даша, размазывая по куску хлеба масло. — Опять все эти разговоры про гарантии, про то, что не отдадут сына в руки неизвестно кому. Но ты бы видел их квартиру! Кошмар. Меня чуть не стошнило. Там уже даже тараканы дохнут. И ведь сами они его к себе забирать не хотят!

— Понятно, — Костя, помешивая чай, куда только что бросил дольку лимона, поднимает на меня глаза. — Буров хочет, чтобы кое-кого из государственного интерната после выпуска к нам перевели, — поясняет он. — Но нужно разрешение родни.

Я киваю, хотя пока ничего не понял. Даша хмыкает, разглядывая то меня, то Костю:

— А я, смотрю, вы поладили.

— Чего только от скуки не сделаешь, — говорит Костя, усмехаясь.

— Да, — подыгрываю я, — было очень скучно.

Даша слегка улыбается, но улыбка ее быстро тает, и она опять хмурится.

— Было сразу понятно, что так просто они не позволят. Мы им уже говорим, что никаких с них денег не надо, что мы действуем только в интересах ребенка… Не знаю, они будто ждут, что мы им доплатим еще, — продолжает Даша, раздраженно нанося ножевые ранения несчастному бутерброду. — Мол, если он вам так нужен, то…

— Не переживай, — Костя отбирает у нее нож, — у Бурова талант убеждать. Да и не в первый раз уже, так что…

— Да, не в первый. Но каждый раз так бесит. Видно же, что им пофиг.

— Ну а к твоим ездили? — меняет тему Костя, но вряд ли на более удачную, так как Даша становится еще более мрачной.

— Ага. Забежала на пару минут, — чуть отстраненно отвечает девушка. — Опять спросили, когда я перестану маяться дурью, — она грустно улыбается.

— Понятно, — Костя вздыхает. Мы с ним переглядываемся. «Мне ничего не спрашивать?» — думаю я, концентрируюсь на этой мысли. Он чуть кивает. Потом.

А после ужина Костя сразу уходит с Буровым, а мы с Дашей остаемся вдвоем.

— Пройдемся? — спрашивает она. Я киваю. Прихватив с собой гитару, выходим на улицу. Еще светло. Мы садимся на одну из скамеек, Даша укладывает гитару на колени и начинает натягивать струны.

— Даш, — наконец, говорю я. — Слушай, я хотел извиниться. Я тогда сорвался и…

— Забей, — говорит она, не отрываясь от своего занятия. У нее все получается гораздо ловчее и быстрее, чем у Климова. — Я тоже была не права. Короче, просто забудь, — она слегка улыбается.

Я наблюдаю, как она подкручивает колки, то и дело дергая одну из струн и внимательно вслушиваясь в звучание, потом проводит большим пальцем по всем сразу, гитара издает мелодичное звучание, но Даша немного морщится.

— Что-то не так? — обеспокоенно спрашиваю.

— Да нет. Просто… Звук все-таки отличается, — немного грустно говорит она, снова поглаживая шрам на корпусе.

— Прости, — я виновато опускаю голову.

— Да ничего, — говорит она мягко. — Рано или поздно должна же была она упасть. А после починки это нормально, что она уже не будет звучать, как прежде. Инструменты, они как живые существа, даже если рана затянется, останется шрам, а если и он пройдет — все равно остается в памяти… Только Димке не говори.

— А я ничего не слышу.

— Потому что у тебя слуха нет, — она улыбается и, откладывая гитару, берет сигареты. — Так что у вас тут произошло? Костя тебя покусал или ты его?

— Мы оба, — я смеюсь, а потом коротко, без подробностей рассказываю ей о событиях, произошедших за эти дни.

— Мда, — говорит Даша. — А ты все-таки больше наш, чем я думала. Он, походу, нехило так струхнул.

Я удивленно смотрю на нее.

— Костя, — поясняет она. — Но ему полезно. Прям шелковый стал. Да и ты тоже.

— Ага, — я киваю. — Даш, а вы куда ездили?

— Да много куда. У Бурова какие-то дела были в столице, а потом в Питере. Заехали к одним… Родителям. Хотели, чтобы одного парня, инвалида, ему уже скоро восемнадцать, чтобы его не в ПНИ после интерната, а к нам перевели. Но тут пока ничего не ясно… Потом еще к моим предкам заехали… Лучше бы не заезжали.

Я не знаю, стоит ли мне спрашивать об этом или нет, но она сама продолжает.

— Они нормальные, ты не подумай. Просто у нас с ними… Недопонимание. Вот, — Даша подтягивает под себя ноги, ставя пятки на край скамейки.

— Даш, а я могу спросить? — она кивает. — Мне Костя кое-что рассказал о тебе…

— А-а-а… Ты о психушке? — она, наверное, пытается сделать голос как можно более равнодушным, но у нее плохо получается.

— Эм, нет, — я удивленно смотрю на нее. Хотя он же сказал, что она была в больнице, но я почему-то не сообразил, что именно в такой.

— Ну… Как бы тебе рассказать. Вообще, мы тут все такие. И Костя тоже, кстати, — она невесело улыбается. — Об этом он наверняка не сказал.

Я мотаю головой.

— Ну а я… — она молчит, и я вдруг решаюсь использовать то самое волшебное слово, которое некогда сказал мне Костя.

— Расскажи…

— Знаешь, у меня была совершенно обычная жизнь, — она пожимает плечами, говорит вначале медленно, но мне кажется, в ней тоже есть такая же плотина, как у меня, и ее вот-вот прорвет. — Мой отец — геолог. А мама по образования экономист, но она и не работала толком. Папа всю жизнь по экспедициям ездил. То на Кавказ, то в Сибирь, в Монголию… В общем, много где был. У нас дома даже, знаешь, такой огромный шкаф с разными минералами стоит, папа из разных мест привозил. Ну и я тоже — с детства походы в горы и в лес с палатками, все такое… Мне нравилось… Когда надо было поступать, я и не раздумывала особо, пошла на геологию. Думала буду как отец, ездить везде. Я тогда чем только не занималась — и скалолазанием, и спелеологией. А потом, — она берет еще одну сигарету. — Потом… На третьем курсе мы на каникулах поехали в горы. Мой парень, Максим (он учился на курс старше и был со мной в одном клубе по скалолазанию), еще пятеро ребят из клуба и Коля (мой однокурсник). Знаешь, я тогда была довольно популярной, — в ее голосе мне слышится отвращение, — на курсе девчонок и так было не много, а таких отбитых, и того меньше. В общем, мы решили залезть на одну скалу. Все такие крутые, типа опытные… Особенно Макс. Он с детства этим занимался. А Коля только начинал. Я вообще, думаю, он туда только ради меня пошел. Они с Максом постоянно задирали друг друга, понятно было почему. Сначала, все было нормально: Макс вперед полез, сделал навеску, мы за ним поднялись. А потом… Потом они опять стали ссорится. Коля что-то ляпнул, я уже и не помню что, глупость какую-то, а Макс возьми да и скинь вниз его куртку. Мол, если такой крутой, — давай, покажи. Глупость такая… Можно было на нее забить, но… В общем, они поспорили, что Коля за ней слазит. Макс думал он испугается. Но Колю задело, и он сказал, что полезет без страховки. Знаешь, я даже не помню, пытались ли мы его отговорить. Пытались, наверное, но… Я не помню, что я сказала. Должна была что-то сказать, но не помню… Куртка эта чертова зацепилась за какую-то корягу, сверху было видно, как она там болтается. Это было не очень далеко, всего-то пару метров и спуск не очень сложный. Фигня на самом деле, если бы только не сорок метров внизу…

Даша замолкает, пустым взглядом смотрит куда-то вперед себя. Я уже не рад, что спросил. Зачем я вообще в это полез? Мне хочется сказать ей, что я и так все понял, что ей не надо продолжать, но она говорит очень тихо:

— Даже Макс уже его отговаривал, но Коля просто полез и все… Макс стал трос перекидывать, чтобы за ним спуститься, подстраховать, если что… Все было нормально, Коля быстро слез, достал куртку, а потом… Не знаю, то ли кусок скалы обвалился, то ли он поскользнулся… Он уп-пал… Знаешь… Так тихо упал… Даже не вскрикнул. Может, даже сам не понял, что случилось… А Макс был только на полдороги к нему… Н-на ту скалу… На ту скалу можно было подняться и нормальной дорогой, по тропе, с другой стороны. Когда мы спустились, он уже… Хотя шансов у него и не было, там внизу валуны были…

Даша замолкает, обнимая ноги и утыкаясь лбом в колени. И у нее чуть подрагивают плечи. Я, будто оцепенев, смотрю на нее, а потом подаюсь вперед и крепко ее обнимаю. Так крепко, как только могу. Перед моими глазами неизвестный мне парень тихо падает вниз, в его руке зажата куртка, на губах еще играет победная улыбка, но глаза все расширяются от удивления и страха. Под моими руками шершавая скала, трава, и очень сильно пахнет пылью, холодными камнями и кровью. Запах все сильнее, у меня начинает кружиться голова, даже немного подташнивает, но я терплю. Просто дышу. Мне так хочется разделить это с ней. Мне почему-то приходит в голову, что я мог бы придумать другой конец этой истории, просто представить… Ведь это так просто — представить, что внизу, под беззащитным телом окажется вовсе не пропасть, а мягкая трава, всего пару метров, или вода, или оно просто медленно опустится вниз, словно перышко. Нет. Глупости. Разве может то, что я представил, стать реальностью? Нет. И вижу только искореженное тело на острых скалах. Красное на сером.

Но если бы я мог забрать это видение. Если бы я мог вдохнуть эту боль и оставить ее себе. Если бы эти видения принадлежали мне, я бы придумал сотню вариантов, как он мог бы выжить, спас бы его… Но они не мои. И я не властен над ними. Мне хочется сказать, чтобы она позволила мне это, отдала их мне. Но она не может. Я знаю — она хранит их только для себя. И никаким словам не передать их в полной мере.

Мы сидим так очень долго. Я разжимаю объятья, когда на улице уже стемнело. Зажигаются фонари и окна, а она опять начинает говорить. Ее голос звучит очень глухо, будто доносится из-под земли.

— После этого у меня случился срыв. Я, если честно, не помню всего… Это было похоже на непрекращающийся кошмар, — она приподнимает голову и сжимает ладонью запястье левой руки. — В общем, я была не в себе, ко мне стали приходить эти чертовы видения… Родители решили, что будет лучше поместить меня в клинику. Но там стало только хуже. Меня постоянно пичкали какими-то таблетками, так что я чуть имя свое не забыла, но видения все равно остались. Я пыталась сбежать оттуда, просила их забрать меня… Один раз мне это удалось. Мне было некуда идти, и я пошла к Максу, но он позвонил родителям, и они вернули меня обратно. Знаешь… Из-за страха за любимых, люди иногда делают… Неправильные вещи. Жестокие. Но я на них не злюсь… Если бы не больница, я бы точно… Но иногда я думаю, что лучше бы мне тогда удалось, — она опять дотрагивается до запястья. — Потому что жить вот так… Не знаю, как Максу это удалось? Вроде у него все нормально, даже универ закончил… Его ни в чем не обвиняли, все сказали, что это была случайность, что Коля сам виноват. Я видела его родителей потом, они приходили документы забрать… Думала, прямо там из окна выпрыгну. — Даша опять замолкает ненадолго, а потом чуть рассеянно улыбается. — Через пару недель примерно, после побега, там, на территории больницы, во время прогулки на улице, я встретила Влада. Не знаю, что он там делал. Он до сих пор клянется, что это случайность, что он просто так через забор перелез, на спор. Дурак. Его охранник под конвоем вывел, еще грозился полицию вызвать. А потом, через неделю появился Буров. Если бы не он, не они, я бы превратилась… Не знаю кем бы я стала. Он подключил какие-то связи, уговорил моих родителей, что меня надо перевести сюда.

Она опускает ноги на землю, хочет взять сигарету, но у нее дрожат руки, так что я сам подаю ей, прикуриваю и беру себе.

— А когда я уже попала сюда… Я, наверное, просто смирилась. Родители, они думают, что мне лучше. Мне и правда лучше, и я не собираюсь повторять ничего такого, но… Видения-то остались. И объяснять им это — себе дороже. В общем, они думают, что я осталась тут работать. Считают, что я должна вернуться, доучиться. Что нельзя ведь всю жизнь ломать из-за случайной глупой выходки…

Она опять замолкает.

— Клим, — говорит она, оборачиваясь ко мне, спустя какое-то время. — Спасибо…

— Да не за что…

— Нет, знаешь, я… В тебе есть что-то такое… не могу понять. Но почему-то мне хотелось тебе это рассказать. Я… только Владу это рассказывала. Так подробно. Спасибо…

— Даш, — мне хочется сказать ей, что все что случилось — вовсе не ее вина. И что ей не надо корить себя за это, мучить… Но я замолкаю. Кто я такой, чтобы говорить это? Почему-то мне кажется, что такое говорить имеет право человек, переживший нечто подобное. Разве я могу это сказать о себе? Не уверен… Не знаю… Да и после всего, что она мне рассказала, говорить ей, что надо все это отпустить — глупо. Нет, это неправильно. Так всегда говорят в таких ситуация — «ты не виноват, такое случается…» но я почему-то уверен, что это не поможет, что ей говорили это уже сотни раз, и сейчас это только сломает ту связь, что появилась между нами. Что такими словами я просто разрушу ее доверие. Но я обещаю себе, что найду подходящие слова для нее. Я буду их искать, и когда-нибудь найду что сказать, чтобы ей стало легче. И плевать, что, возможно, таких слов вообще не существует. А пока я решаю просто помолчать.

Она смотрит на меня, а потом чуть улыбается.

— Спасибо, — шепчет она одними губами, и я понимаю, что в этом простом слове благодарность за то, что я промолчал. И я тоже ей улыбаюсь. Она поднимает взгляд чуть выше, а потом протягивает руку дотрагиваясь до моих волос. — Смешно, у тебя так волосы отросли. Не мешают?

— Немного, — я пытаюсь пригладить уже лезущие в глаза вихры. — Они всегда у меня быстро растут.

— Если хочешь, могу тебя подстричь.

— А ты умеешь?

— Ага. Завтра.

***

Вернувшись к себе, я долго не могу уснуть. Сижу на подоконнике, свесив ноги вниз, курю, разглядывая шапки сосен под лунным светом, тени на земле. Эти запахи, что я чувствовал, должны были уйти, но они будто застревают где-то в груди, и ни дым, ни ночной воздух не могут их изгнать. Я делаю глубокий вдох, выдох, еще и еще, но они не оставляют меня. Может, потому, что в какой-то степени мне этого не хочется. Я ведь хотел забрать это. Не знаю, легче ли стало Даше, но я хотя бы попытался. Хотя, может, все это только мои фантазии… Вот бы я мог пропустить их через себя, вдохнуть и выдохнуть, как дым; забрать, но при этом чтобы внутри ничего не осталось… Может, это глупо, так, наверное, не бывает. Если ты берешь на себя чью-то боль, ты, наверное, должен заплатить определенную цену. Возможно, я мог бы избавиться от этого, если бы рассказал кому-то. Кому? Косте? Ну разве что ему. И в то же время говорить кому-то об этом, кажется мне предательством по отношения к Даше. Нет. Значит надо найти другой способ. И тут я вспоминаю, что он у меня давно уже есть.

Я встаю с подоконника, включаю лампу и достаю из ящика блокнот. Открываю страницу, прямо за нарисованными соснами, и начинаю писать. Я записываю каждое слово, что сказала мне Даша, по памяти, конечно, но мне кажется, каждое из них слишком сильно отпечаталось во мне, чтобы я мог забыть что-то важное. А потом…

«В городе серых улиц, в таком же, как все, сером доме, жила одна девушка. С виду она мало чем отличалась от остальных: такая же бледная кожа, бесцветные волосы и глаза серые, как мокрый асфальт. Только у остальных жителей глаза всего лишь отражали город, а ее были серыми потому, что внутри нее жила гроза. Она любила сильные ветры, раскаты грома и вспышки молний, но подобного в этом городе не было никогда. Лишь туманы, мелкие скучные дожди, грязь и слякоть.

Она никому не говорила о том, что за сила живет в ней. Но грозу нельзя вечно скрывать, она все равно будет пытаться вырваться на свободу, поэтому девушка уходила в горы, взбиралась на скалистые вершины, чтобы там выпустить стихию на волю. В те дни над горами собирались тяжелые темные тучи, они бурлили и клокотали, и небо озаряли вспышки сиреневых молний. Только в такие дни девушка чувствовала себя по-настоящему живой и свободной.

Но однажды за ней пошел один парень. Он всегда понимал, что она не такая, как все, и хотел узнать куда она так часто исчезает. Он увидел, как началась гроза; почувствовал, как от раскатов грома дрожит земля. Эта стихия так заворожила его, он был так покорен истинной природой и красотой девушки, что тайком пошел за ней в следующий раз, и еще, и еще… Каждый раз подходя все ближе. Но для людей опасно приближаться к грозе, однажды молния ударила рядом, и парень сорвался со скалы, поскользнувшись на мокрых камнях. Когда буря прошла, и девушка увидела его мертвое тело, разбившееся о камни, она прокляла свою силу.

Она поклялась, что больше никогда не выпустит ее на свободу. Чтобы спрятать ее понадежнее, она спустилась в глубокие пещеры, подальше от людей. Она думала, что так будет лучше, она спасет людей от себя, но подземные воды доносили ей слухи о людских смертях. О тех, кто тоже, как и тот парень, искали грозу, но находили лишь гибель; о тех, кто надеялись покорить стихию, но терпели поражение, становясь ее жертвой. И с каждым таким рассказом она спускалась все ниже и ниже, уходя все дальше, углубляясь в пещеры. Но видения не оставляли ее… Пока однажды…»

Моя рука застывает, мысли, до этого шедшие так легко, прерываются. Я перечитываю то, что написал. Глупость какая. И почему мне в голову вечно лезет подобная ерунда? У меня даже уши краснеют от мысли, что кто-то мог бы это прочесть. Я захлопываю дневник и залезаю под одеяло. Сон приходит довольно быстро, но даже во сне, до самого утра меня преследуют сиреневые вспышки на фоне темно-синего неба.

***

На следующий день, после завтрака, Даша приглашает меня пойти вместе с ней на третий этаж. За нами идут еще несколько ребят — две незнакомые мне девочки, Димка, Алиса и, как ни странно, Оля.

В уже знакомой мне игровой комнате, на столе у окна, Даша раскладывает какие-то баночки, тюбики.

— Ну что, кто самый смелый? — спрашивает она. Вокруг нас уже собралась небольшая кучка ребят. На стул быстро садится девочка с темными волосами, затянутыми в хвост.

— Хочу, как у тебя, — говорит она, снимая с волос резинку.

— Как у меня? — переспрашивает Даша. — Ну подстричь то я могу, а вот полоску… — она делает вид, что раздумывает, а потом громко кричит — Бу-у-у!

Даже я подпрыгиваю на месте, кто-то вскрикивает, а Даша и Алиса смеются. Девочка на стуле тоже вздрагивает, но потом начинает смеяться.

— Не вышло, — говорит Даша, разглядывая волосы девочки. — Ты слишком храбрая, Дин. Может просто подстрижем? — она достает из пенала ножницы и другие нужные для стрижки предметы.

— Ладно, — девочка улыбается.

Кто-то из ребят садится на пол, я сажусь в кресло, а Алиса, подойдя ко мне, садится на подлокотник.

— Здорово, да? Дашка такая умница, — говорит она мне тихонько. — Я вот стричь не умею… У нас раньше этим санитарки занимались, ну они лежачих так и стригут, их лучше покороче, а Даша вечно всякие штуки выдумывает. В этот раз опять краски привезла…

Я только улыбаюсь, разглядывая действо. Ребят становится все больше, в комнату приезжают и несколько колясочников. Мальчишки, девчонки, на ком-то я вижу явно новые вещи — яркие пайты, майки, или у кого-то кеды. Они переговариваются между собой, решая, кто в какой очередности пойдет. Кто-то то забегает, то опять уходит.

Оля тем временем достает из коробки машинку, прилаживая к ней насадки, включает и по комнате разносится тихое жужжание. Меня чуть передергивает от воспоминаний, как меня побрили в больнице. Оля вдруг улыбается, замечая мою реакцию.

— Не боись, — говорить она. — Стричь твои волосы машинкой, это просто преступление.

Я пытаюсь пригладить их рукой, под внимательными взглядами ребят.

— Везет вам, мальчишкам, — вздыхает Алиса, начиная перебирать пряди у меня на голове.

— И не говори, — откликается Даша.

— Чего везет-то?

— Да у вас часто такое волосы густые и толстые, и ресницы длинные…

— У тебя тоже красивые волосы, — говорю я.

— У меня или у Алисы? — Даша оборачивается и хитро мне подмигивает.

— У обоих, — бурчу я, а девчонки тихонько хихикают.

Судя по ощущениям, на моей голове вот-вот появится косичка. Мне немного неловко, но в то же время и приятно от того, как нежные тонкие пальчики Алисы перебирают мои волосы.

Даша тем временем уже ловко стрижет темноволосую девочку Дину: проводит гребнем, выделяя пряди, и одним точным движением состригает лишнее. Странно, но за этим как-то очень приятно наблюдать. А рядом с Олей садится один из парней, они тихо переговариваются, видимо, Оля выясняет его пожелания. На вид ему лет пятнадцать, худой, угловатый, но взгляд очень серьезный, я заметил, что он постоянно немного хмурится. Оля меняет насадки и тоже довольно ловко начинает стричь. Или как это, когда машинкой стригут? У него жесткие темно-русые волосы, даже отросшие, они топорщатся и не ложатся. Алиса оставляет в покое мою голову и подходит к ним.

— Эх, вот бы тебе их отрастить, — говорит она парню.

— Еще чего, — усмехается он.

— Может тогда налысо? — Алиса делает серьезное лицо. — Надо что-то менять, Леш.

— У меня есть синяя краска, — отзывается Даша.

— Не-е-ет, — Леша чуть не подскакивает с кресла, и Оля тут же отводит машинку в сторону.

— Ладно-ладно, — Алиса смеется, ероша его наполовину подстриженную шевелюру, а потом поворачивается к оставшимся в комнате. — Так кто хочет в синий? М?

— А можно мне полоску? — спрашивает одна девочка, с длинными светлыми волосами. — А какие еще есть?

— Красный, фиолетовый, зеленый, — начинает перечислять Даша, — еще рыжий и… малиновый.

— А можно все? — спрашивает еще какая-то девочка.

— Хочешь быть как пони? — отзывается паренек в очках, читающий какую-то книгу.

— Отстань.

— Можно как угодно. Главное, чтобы на всех хватило, — говорит Даша.

Не знаю сколько проходит времени, мне кажется, что целая вечность. Но это очень приятная и уютная вечность. По большей части все ведут себя спокойно, не ругаются, не лезут вперед. Несколько ребят раскладывают на другом столе какую-то игру: с фигурками, картами и большим полем на весь стол. Периодически кто-то из них встает, чтобы подойти к Даше или Оле. К Даше больше идут девочки, к Оле — парни. Алиса, устроившись на полу, заплетает кому-то из девчонок косички, у нее оказывается целый пакет с разными лентами и бусинами, которые она туда вплетает.

Я замечаю странную закономерность, чем старше ребята, тем меньше они обращают на меня внимание, будто сторонятся, только изредка бросая на меня косые взгляды. Некоторые из них, похоже, мои сверстники. Мое внимание привлекает девочка с длинными черными волосами, она сидит прямо на полу у батареи и что-то увлеченно рисует в большом альбоме.

Но младших все равно больше. Из них большинство не выглядят больными, совершенно обычные дети. Остальные — кто прихрамывает, кто ходит со специальными палками, есть еще несколько ребят в колясках, несколько с ярко-выраженным косоглазием… Те, кто не пришли, наверно, ходить сами не могут и живут на том самом пресловутом втором этаже. Но все же, то что я увидел, вовсе не похоже на то, что я придумал вначале, когда только попал сюда. Хотя мне все еще неловко смотреть на кого-то с ярко выраженным недугом, но все равно они, в общем-то, совершенно нормальные. Кто-то вот хочет себе стрижку, как у какого-то актера (на такие просьбы Даша тяжко вздыхает и говорит, что ей пора идти на курсы для парикмахеров); кто-то цветные пряди, как и те ребята, которых я знал в моей прошлой жизни; в чем-то они, может, даже свободнее. Некоторые вещи не позволили бы носить в школе, универе, или родители, а тут, видимо, на это не обращают внимание. Я не знаю, как в других интернатах, но почему-то мне всегда казалось, что в таких местах все должно быть куда строже — одинаковая одежда, простые незамысловатые стрижки, все как у всех, чтобы никому не было обидно.

Вот в комнату возвращается Димка. За ним следует Женя, как всегда молча и глядя в пол. Дима садится к Даше.

— И что тут стричь? — улыбается Даша. У Димки такие светлые тонкие волосы, да и не сильно длинные.

— А можно меня покрасить?

— Эм, ну можно… А в какой? Надеюсь, не в малиновый?

— Не-е-е. А можно мне вот тут сбоку, — он показывает ей рукой, — синим сделать.

— Хорошо, только потом. Сначала — стрижки.

Женя стричься не садится. Хотя, у нее такие длинные, красивые волосы, что было бы жаль их обрезать.

Когда со стрижками покончено, остаются только те, кто хотел продолжить теперь уже цветные эксперименты. В основном это девочки. Оля замешивает краски, я чувствую резкий химический запах и пару раз чихаю. Девочкам мажут пряди, заматывают фольгой, те у кого их больше, сейчас похожи на инопланетянок из старых фильмов. Среди них и Маша, гроза белок — я вовсе не удивился, когда она просит сделать ей концы волос малиновыми. Потом и Оля и Алиса уходят все это смывать и сушить. Из девчонок остается только та, что рисовала у батареи и Даша.

— Ну что, иди сюда, будешь моей закуской, — улыбается Даша, поворачиваясь ко мне, но тут Лена резко поднимает голову от альбома, а потом встает и тихо говорит:

— Вообще-то я еще.

Даша как-то излишне наигранно оборачивается к ней.

— Извини, не заметила. Ты тоже хочешь?

Лена коротко кивает и тихо, но очень уверенно говорит.

— Ага. Под мальчика.

Даша вздыхает так, что мне сразу становится ясно — это какой-то давний спор, и зачем-то смотрит на меня, будто надеется, что я встану на ее сторону, но я только плечами пожимаю.

— Ты обещала, — спокойно продолжает Лена.

— Ла-адно, — немного недовольно тянет Даша, беря в руки машинку. — Только потом не жалуйся.

— Не буду.

— Вот продам твои волосы какой-нибудь ведьме, будешь знать, — уже явно наигранно ворчит Даша.

— Не забудь только поделиться со мной, — Лена наконец садится на стул, а я бросаю взгляд на оставленный альбом.

— А можно посмотреть? — спрашиваю я. Лена смотрит на меня испытующе, я замечаю что у нее светло-карие, очень красивые, словно янтарь, глаза. Наконец она кивает. Я беру альбом. На оставленном открытым листе — причудливые узоры, похожие на диковинных зверей со старинных гравюр, переплетенные с цветами и лианами. Я листаю назад — опять звери, птицы, чайки. А еще дальше — рисунки как иллюстрации к каким-то фантастическим сюжетам. Мальчик в синем плаще, летящий над городом; девочка на поляне в окружении зверей и птиц, мой взгляд цепляется за ее ярко-розовые сапожки. Неужели Маша? Может быть. А дальше — фигура в окружении толпы, у нее какие-то размытые контуры и сама она просто залита серой полупрозрачной акварельной краской без лица и каких-либо деталей, а все вокруг очень четкие, яркие. Потом мальчик с большой связкой ключей у огромной арки, за которой идет дорога через поля. А вот следующий, я сразу узнаю кто это — девушка с белой прядью волос, в окружении облаков и молний. Я завороженно смотрю на этот рисунок, так похожий на то, что я вчера писал в своем дневнике. Будто это иллюстрация к моей странной сказке. Я поднимаю взгляд на Лену, но она на меня не смотрит, вся увлеченная тем, что сейчас для нее делает Даша. Я переворачиваю страницу — какая-то непонятная фигура, темная, нарисованная черным карандашом. Черная одежда, волосы, глаза… не понять кто это. Я листаю еще. И опять замираю. Это точно Алиса. В том самом оранжевом пушистом свитере, вокруг по всему листу расходятся, смешиваясь между собой, нити акварельных красок — желтые, оранжевые, розоватые, так что Алиса похожа на такое пушистое солнце. На следующем рисунке опять Алиса, только не такой удачный вариант. А потом, похоже, незаконченный рисунок — лесная поляна, посреди которой горит костер. А дальше — только обрывки у корешка от вырванных листов.

— Здорово! Интересные рисунки.

— Правда? — Лена оживляется и поворачивается ко мне, а Даша тихо цокает, быстро отводя руку с ножницами.

— Да, — я киваю, прикрывая альбом и откладывая его на стол. — Очень.

Пока я разглядывал рисунки, ее волосы стали длиной по плечи.

— Может так оставить? — со слабой надеждой спрашивает Даша. Лена только смотрит на нее, ничего не говоря. Даша опять вздыхает, но начинает возиться с машинкой.

— Ты хочешь стать художником? — спрашиваю я.

Лена немного напрягается, отворачивается от меня. Я что-то не то спросил?

— Ага, — тихо отвечает она, но больше не говорит ни слова, да и если бы захотела, из-за жужжания ничего не было бы слышно. Я смотрю, как на пол все падают и падают темные пряди, и почему-то начинаю чувствовать себя неловко, будто случайно ввалился в чужую комнату и отворачиваюсь к окну. Жужжание стихает.

— Ну, как? — тихо спрашивает Даша.

— Отлично, — голос у Лены немного звенит, а может мне только кажется. Я отрываюсь от разглядывания оконного пейзажа, смотрю на Лену.

Не сказать, что мне нравятся короткие стрижки у женщин, хоть я и могу понять их удобство, но сейчас у меня такое чувство, будто все именно так и должно было быть, что теперь внешнее идеально отражает суть, и именно потому — красиво. Я искренне выражаю свои чувства:

— Здорово! Тебе идет.

— Спасибо, — Лена едва заметно краснеет.

— Да, знаешь, в этом что-то есть, — задумчиво говорит Даша, придирчиво разглядывая свою работу.

Когда довольная Лена уходит, я сажусь на стул, Даша несколько раз проводит расческой по волосам.

— Мда, они у тебя свободолюбивые, — она рассеянно улыбается.

— Да вечно топорщатся в разные стороны, — отвечаю я. — У моей мамы… Были кудрявые. А у меня ни то ни се. Отец вечно заставлял стричься коротко.

— Не, коротко я не буду. Так, немного только, — говорит девушка, пшикая на меня из специального распылителя с водой, чтобы смочить волосы. Мне приятно, как она перебирает мои волосы, почти неощутимо вытягивает прядь за прядью, потом тихий звук и на пол осыпаются короткие волоски.

— Даш, — говорю я, когда она наконец заканчивает стричь, и уже расчесывает волосы просто так, задумавшись. — А Лена… Я что-то не так сказал? Не надо было брать альбом?

— Да нет, — Даша пожимает плечами, — просто Лена… Слушай, пойдем на улицу, я так устала, если честно. М?

Я киваю, и мы спускаемся вниз.

— Я покажу тебе еще одно местечко, для тех, кто любит побыть наедине с собой, — говорит Даша и уверенно направляется в сторону заброшенного бассейна.

— Похоже, это местечко облюбовала не только ты, — усмехаюсь я.

— Понятно. Опять «чего только от скуки не сделаешь»? — Мы с Дашей смеемся, вспоминая Костину шутку.

Пока мы идем, я думаю о том, что старый заброшенный бассейн, наверное, был молчаливым свидетелем многих сокровенных разговоров. Даша тоже, как и я, садится на бортик, свесив ноги.

— Мне нравится это место. Если сесть внизу — она указывает на дно, — и играть на гитаре, получается интересный звук. Потом как-нибудь сыграю, поймешь.

Я спрыгиваю вниз, вороша ногами иголки, будто сугробы, сдвигаю их в кучки, обнажая старую плитку.

— Понимаешь, Клим, — говорит Даша. — Лена, она действительно творческая натура и хотела бы стать художником, скорее даже дизайнером.

— А почему хотела? — спрашиваю я.

— Раньше она жила в другом детдоме. Мать ее неизвестно где, отказалась еще в роддоме. Была только бабушка — больная, старенькая, пенсия сущие гроши. Жила в таком общежитии… Ну ты не знаешь, наверное, это не совсем коммуналка, там квартиры отдельные, но очень маленькие, стены тонкие… В захолустном городке. В том доме сплошь алкоголики и прочая интеллигенция. В общем, Лену забирать она не стала. Решила, что не потянет, что так будет лучше, но приезжала к ней… Когда детей оставляют, сначала они живут в доме малютки, а потом их года в четыре распределяют по интернатам, если до этого их никто не усыновил. Лену не забрали.

— Почему?

— А ты думаешь прям всех забирают? Но дело даже не в этом. У нее, понимаешь, изначально, как бы это сказать… Плохие гены. Мать, по всей видимости, алкоголем баловалась, отец тоже неизвестно кто. Да и бабушка, знаешь, тоже выпивала. Но когда Буров и Алиса нашли Лену, бабушка сразу согласилась, что здесь ей будет лучше. Это было года полтора назад. А полгода назад она умерла, так что у Лены, получается, никого и нет больше. И вот пока Лена была в том детдоме, она мечтала быть дизайнером, после пойти учиться дальше. Только вот это был не обычный интернат, а для особых детей. И учились они по особой программе, для умственно отсталых. У них школьная программа как пять классов обычной.

— Как… почему? Почему она была там?

— Да потому. Когда из дома малютки распределяют по интернатам, дети проходят специальную комиссию. И если есть хоть какие-то подозрения на задержку в развитии, их отправляют в интернаты специального назначения. Для таких вот детей.

— Но ведь Лена, она… нормальная девушка, и у нее такие рисунки интересные… Не знаю, я ничего такого не увидел.

— Да нет там ничего, — Даша раздраженно пинает стену. — Нет, потому что так и есть, нормальная девочка. Ну тихая, но это разве диагноз? Но комиссия что-то там посчитала… Да и еще родители такие… Так что поставили ей пометку в документах, что она — олигофрен и направили куда надо. А в таких интернатах… Там свои законы. Специальная учебная программа и прочее. Может люди там были и неплохие, не били, не издевались, но только вот, если ты туда попал — это все. Клеймо на всю жизнь. А дети, что там живут, они ничего не знают об этом… Понимаешь, они живут, мечтают стать дизайнерами, учителями, пожарными там, а когда им исполняется восемнадцать, оказывается, что им светит максимум ПТУ, и тот тоже, не для нормальных детей. А потом трудоустройство — куда определят. И жить в ПНИ. И попробуй потом еще вырвись из этой системы, докажи, что можешь жить один. Они там не проходят ни физику, ни химию; по математике — только таблица умножения. Так что какой там ВУЗ. Да и дело даже не в этом… Можно потом попробовать самому программу нагнать, но они теряют много времени. Живут в полной изоляции, считая, что когда они станут совершеннолетними, перед ними откроется большой, свободный мир, где они будут на равных с остальными. Понимаешь, Клим. Если ребенку поставили диагноз — умственно отсталый, задержка в развитии — это клеймо. Штамп на какой-то бумажке значит куда больше. Пойдешь ли ты поступать в ВУЗ, даже если экзамены каким-то чудом сдашь, и то не факт что возьмут. Да и с работой тоже… А кто-то вообще числится на учете в психушке.

— Но как, я не понимаю… Лена, она ведь выглядит совершенно нормальной, — опять повторяю я. У меня все это просто не укладывается в голове.

— Нормальная, — Даша вздыхает. — Что вообще это значит? — она опять берет сигарету, ну прям как Климов. — Она и есть нормальная, Клим. Как и большинство детей в таких домах. Детям такой диагноз комиссия ставит минут за двадцать. Они верят, что не ошибаются, но на самом деле примерно половина таких детей никаких отклонений не имеет. И они оказываются на обочине. На самой мерзкой такой обочине общества, куда их сбрасывают как мусор, и проходя мимо, стараются не замечать. У нас программа обучения сложнее, для тех, кто тянет, конечно. Мы стараемся подтянуть как-то… Но тем не менее, если в бумажке у тебя написано, что ты дебил — все смотрят на бумажку. И при приеме на работу то же самое. Или, если ты в психушку хоть раз залетел… Влад. Он ведь тоже из таких.

— В смысле? — до меня не сразу доходит.

— Раньше, вот на этом самом месте был такой детдом. Влад тут и вырос. Тогда был другой директор, а потом его хотели закрыть, но появился Буров, нашел каких-то спонсоров и они все это дело выкупили. Теперь здесь вроде как частный интернат. Они его еще экспериментальным называют. В шутку. Но тут свои законы. А вот когда здесь был государственный — тут жили именно такие дети. И сюда Влада и определили. Только вот ты скажи мне, разве он хоть чем-то отличается от тебя или меня?

— Ну… — мне невольно вспоминается, как он засветил мне в глаз.

— То, каким он стал… По большей части, это проблема системы. Она его таким сделала. Понимаешь, пока маленькие, они все как обычные дети. Хотят, чтобы их кто-то любил, забрал… А потом, когда начинают в полной мере понимать, какое место им определил этот мир, они будто затвердевают. Знаешь какая статистика у выпускников таких мест? Только 10 из 100 как-то устраиваются. Десять, Клим. Владу, можно сказать, что повезло… Он сбегал. Черт знает сколько раз. Его ловили. Он рассказывал, что у директора было два решения — либо ты делаешь как надо, либо тебя на исправление помещают в отделение психиатрической больницы. На месяц, два, на полгода. А там их пичкают лекарствами, которые в нормальных странах уже давно запретили. Чтобы дети проблем не создавали. А лежачих — прям там, в интернате пичкали. Кололи, чтобы те не брыкались, не стонали… Так Влад и кочевал — сбежит, потом туда отправят, отойдет, опять сбегает. У него не личное дело, а сплошные пометки о том, какие у него отклонения. А когда ему восемнадцать исполнилось, он с другом сбежал. Родителей у него нет. Таких детей практически не берут на нормальную работу. У них нет будущего, понимаешь? Вот Влад с какими-то придурками и связался. Вместе с другом со своим. А потом его уже Буров нашел… В больнице. Он тогда всех прошлых воспитанников искал.

Мы молчим. Мне кажется, что у меня внутри проворачиваются какие-то огромные раскаленные шестерни, они слишком большие, вот-вот разорвут грудную клетку. Я не понимаю. Просто не понимаю.

— Так вот и Лена… А ведь она даже внешне — нормальная. Ну, я имею в виду, что ведь бывает и так, что, допустим, у кого-то косоглазие, например, а косоглазие плюс бумажка — это считай все. «Тут же все и так видно!» У нас тут еще такие есть. И все они о чем-то обычном мечтают, но им надо приспосабливаться, скрывать, врать, жить в подполье, если хотят жить нормально. Да, есть возможности работать удаленно, не официально, но чтобы это стало возможно, нужны какие-то деньги, нужен тот, кто поможет, а они по большей части одни и на хрен никому не нужны. Кроме нас. Знаешь, когда я еще училась в универе, у нас как-то ребята-активисты организовали поездку в такой вот интернат. Одежду там всякую привезти, игрушки, а еще концерт приготовили. Я там должна была играть на гитаре и петь. И вот мы собрались, с нами еще несколько взрослых поехали из деканата. За всю дорогу нам несколько раз повторили — только ж вы имейте в виду, что это не простые дети, что все они, ну, «дети солнца», так сказать. Я, если честно, испугалась ужасно. Просто не знала, как себя с ними вести. И вот мы приехали, на въезде табличка опять-таки, что интернат особый. Потом нас встретил персонал — и те тоже раз десять повторили, что вы, конечно, ведите себя, как обычно, но детки у нас сложные. И чуть ли не говорят — вообще, вы с ними особо не общайтесь. Прикинь? И вот выбегают нам на встречу эти дети, кидаются знакомиться, обнимать, будто видимся уже не в первый раз. Мы им привезли торты такие большие, конфеты, фрукты. Я сразу на кухню пошла помогать. Страшно было… Но ведь впереди концерт, мне надо готовиться. Пока я сидела настраивала инструмент, вокруг меня собралась толпа ребят. Всем же интересно. Расспрашивали меня о всяком, я отвечала, а сама их разглядывала. И знаешь что? Да, там были больные дети, там были и с явной задержкой в развитии… Но по большей части, я увидела обычных детей. Да, не всегда красивых, бедно одетых — но обычных. Они задавали интересные вопросы, смеялись, и… Было видно, что им очень сильно не хватает внимания. Они прям пили его из меня, но это было приятно. Когда мы возвращались, я всю дорогу думала о том — действительно ли все так, как нам говорили предупреждая. Может, просто мы видим не то, что есть, а то, что нам внушают, что с ними что-то не так. Черт, — Даша, видимо, замечают какое у меня лицо. — Клим, прости. Я тебя гружу второй день подряд. Не надо было все это на тебя вываливать.

— Нет, — я стараюсь сделать вид, что все нормально. — Просто я никогда не думал о таком.

— А здесь у нас тоже разные есть. Есть больные, которых держать дома очень трудно; есть те, кто временно тут; есть те, за кого платят родители и они тут как в пансионате; и есть те, у кого вообще никого не осталось. А еще те, кому просто не хватает родителей, точнее — родителей адекватных.

— Это как?

— Да разный треш бывает. Год назад тут жил парень — талантливый мальчик, рисовал так интересно, графикой. Только вот лет в пятнадцать признался родителям, что ему нравятся мальчики.

— В смысле… — я заминаюсь.

— В том самом смысле, — усмехается Даша. — Его стали таскать по психотерапевтам и врачам, бабушка даже в церковь потащила. Парень стал сбегать из дома, его ловили, он опять сбегал. В итоге дело чуть не дошло до суицида. Бурову о нем один психолог сказал, к которому его приводили. Так он с шестнадцати лет тут жил, два года. А сейчас, вроде в училище художественное поступил.

— Жесть, — тихо говорю я.

— Или вот Маша, не мелкая, а другая — Павлова, тоже треш. Мамаша чокнутая застала девочку за просмотром эротики, стала из нее тоже демонов изгонять. Довели ребенка до анорексии. Хорошо, нашлись люди, которые сообщили в опеку. Ну а как Буров ее нашел, я не знаю; но, насколько мне известно, мать прав не лишили, но Маша теперь живет здесь. У Бурова вообще талант уговаривать.

«За последние дни мир вокруг меня постоянно усложняется. Такое чувство, что в моей голове что-то ломается, скрипит, будто не хватает места всему тому, что я узнаю. Как все было просто, на самом деле. Я никогда и не думал, что у меня, по сути, была очень простая жизнь. Да она и сейчас такая. Когда все закончится, я вернусь домой, мне есть куда возвращаться. Только теперь я начинаю понимать, что у меня, на самом деле, много вариантов, куда я могу пойти, чем заниматься. А у кого-то их куда меньше… И, если честно, мне стыдно за это. Потому что я до сих пор так и не понял, чем хочу заниматься, что хочу делать. А кто-то вот знает, но достичь свой цели ему куда труднее, чем мне.

А я просто случайный гость, которому дали взглянуть на совершенно иную жизнь, каждый день которой наполнен сражением — со своим телом, болезнью, людьми…

Да, у меня был период этой беспомощности, но я проскочил его как-то слишком быстро. Отделался легким испугом, как говорят. Неужели я по сравнению с ними — везунчик? Никогда таким себя не считал.

Но теперь… Мне хочется что-то сделать, что-то изменить, как-то помочь. Пока не знаю, что и как. Но, может, я пойму…»

Я опять плохо сплю. Хорошо хоть кошмары не возвращаются, но сны все равно очень беспокойные. Я постоянно бегу от кого-то, и никак не могу убежать. И все нарастающее ощущение опасности, неминуемой беды. После таких снов кажется, что я не спал в своей постели, а меня кто-то бил ногами всю ночь. Опять под глазами темные круги и голова тяжелая. И кажется, что я вот-вот заболею.

— Даш, — говорю я, когда утром в субботу мы с ней встречаемся у дверей в столовую. — Я тут подумал… По поводу Лены. Знаешь, ведь сейчас чтобы, ну стать тем, кем она хочет, не обязательно идти в ВУЗ. Есть всякие курсы в интернете, и там даже документы не нужны, а потом можно взять планшет и на нем учиться и… работать фрилансером… Сейчас ведь такое время…

— Клим, — Даша улыбается, внимательно разглядывая мое лицо. Видимо, замечает, что выгляжу я не очень. — Кажется, я все-таки тебя конкретно так пригрузила. Все не так ужасно. А по поводу курсов и планшета — идея хорошая. Я Бурову скажу. Но не надо так переживать, ладно? Я, наверное, немного сгустила краски. У меня бывает… Кстати, а ты не хочешь оставить уже это тарелкомойство на кухне?

— А что надо делать?

— Ну.. Ты с компьютерами неплохо ладишь, так ведь?

— Ну да, неплохо.

— Отлично. У нас в библиотеку должны через пару дней привести новые. Один товарищ расщедрился. Там надо будет все собрать, подсоединить и сеть между ними настроить. В прошлый раз Влад с ребятами разбирался. Если хочешь, можешь ты в этот раз помочь.

— Хочу, — я радостно киваю.

— Ну вот и отлично!

— Постой, так у вас компы здесь есть?

— Да, есть. А ты что в библиотеку не ходил ни разу? — Даша смотрит на меня пораженно.

— Нет, — я чуть краснею. — Просто я подумал…

— Что тут средние века, я поняла, — она улыбается. — Ну ладно я забыла сказать, тебе что вообще никто не говорил?

— Нет. Да я и не спрашивал. Ты сказала, что интернета нет.

— Это в твоей комнате нет. Балда. А в библиотеке есть. Там компьютерный клуб. Правда, там такие старые стояли, но Буров, когда мы ездили, с кем-то договорился, так что скоро новенькие будут.

Мы наконец подходим к столу, где уже сидит Климов и Оля.

— Что вы там так обсуждаете? — спрашивает Костя.

— А мы Климу занятие нашли, — улыбается Даша.

— Клим! — ко мне подходи Димка. — Тебе нравится? Скажи круто!

Он теребит прядь сбоку, которая получилась не синей, а голубой.

— Круто, — я улыбаюсь.

Он больше не похож на одуванчик. Теперь он напоминает мне волнистого попугайчика, который когда-то жил у одного из моих школьных друзей. Голубая прядь сбоку, розовые щеки, веснушки. И такой же ласково-наивный вид. Нет, ну правда, как попугайчик.

Костя хмыкает, видимо, опять бесстыдно читает мои мысли.

— А ты пойдешь с нами на улицу? — спрашивает Димка.

— А что там? — я переглядываюсь с Костей и Дашей.

— Маша сказала, что нашла какое-то сокровище.

— Хорошо, — соглашаюсь я, а Даша подмигивает мне.

После завтрака мы небольшой компанией — я, Даша, Димка, и уже знакомые мне Женя, Ромка и Катя, с Машей во главе, которая сегодня в ярко-розовой кофточке и розовых кедах (похоже, эти обновки подбирались специально для нее), направляемся в сторону ограды. У Маши такой вид, будто сейчас она покажет нам что-то невероятное.

— Смотрите, — говорит она, наклоняясь над небольшой картонной коробкой под пышным кустом жимолости.

— Ух ты! — Димка и остальные ребята склоняются над коробкой.

— Правда милые? Только не пугайте их, — говорит строго Маша.

Я подхожу ближе. На дне коробки среди каких-то тряпок свернулись три пушистых клубочка. Котята, совсем маленькие. Один рыжий, один пестрый и один серый.

— Ого. А что они тут делают? — спрашиваю я, разглядывая крох.

— Да местные подкинули, наверное, — говорит Даша. — Они иногда их к санаториям выносят. Знают, что летом их тут будут подкармливать.

— Но эти совсем еще маленькие, — Маша хмурится, а потом, глядя на Дашу умоляющим взглядом, говорит. — Можно их оставить?

— Да можно, наверное. Что с ними еще делать-то? — Даша пожимает плечами, тоже присаживаясь на корточки у коробки и аккуратно одним пальцем дотрагиваясь до рыжего котенка. Тот еще не открыл глаза, но уже усиленно пытается шипеть. — Хищник, — Даша убирает руку, улыбаясь. — Только в здание их не несите. Пока что в подсобке у кухни пусть поживут.

— Хорошо, — Маша подхватывает коробку, котята начинают пищать. — Тише, маленькие, — ласково говорит она и, как ни странно, они вдруг затихают. Мне вспоминается рисунок Лены. Видимо, Маша тут лучше всех ладит с животными.

— Надо взять на кухне молоко и попросить шприц в медчасти, они слишком маленькие и без него не смогут еще пить, — говорит Даша и командует, — Маша, ты за молоком на кухню, только надо теплое, а я за шприцом, ну а остальные — охраняйте, тут иногда собаки пробираются.

— Надо бы им имена дать, — говорит Димка.

— Ну, одному пусть Маша дает, она же их нашла, — рассудительно говорит Ромка.

— А можно мне тоже дать? — спрашивает тихонько Катя, гладя серого котенка одним только пальчиком.

Наконец Даша и Маша возвращаются с молоком в чашке и шприцом. Маша берет первым рыжего, набирает в шприц молоко и начинает кормить. Котенок тут же присасывается к шприцу.

— Голодный, — нежно говорит Маша.

— Маш, ты которому имя дашь?

— Этому. Будет Апельсинчиком.

— А ты? — Димка спрашивает у Кати.

— А мне нравится серый. Пусть будет Дымок.

— Пф, этих Дымков, наверное, целая куча, — говорит Ромка.

— Ну и что, — Катя прижимает к себе серого кроху. — Ему нравится, видишь?

— Остался только ты, — Димка гладит пестрого. — Как же тебя назвать?

— Это девчонка, наверное, — говорит Даша.

— Может Тигра? — размышляет Димка.

— Нет, какая она Тигра? Нет, она точно не Тигра, — говорит Маша со знанием дела. — Может… может…

— Ленточка, — вдруг говорит очень тихо Женя. Все это время она сидела молча, на корточках, обняв колени и завороженно глядя в коробку.

Все смотрят на нее удивленно, видимо, она очень мало разговаривает. Женька краснеет смутившись.

— Ленточка. Хорошее имя, — Даша улыбается. — Тогда за нее отвечаешь ты.

Женя кивает, протягивая руку и гладя пестрого котенка.

Когда все котята накормлены, их укладывают обратно в коробку, и мы еще долго сидим, просто наблюдая за их возней. На улицу выходят еще ребята, Маша с серьезным видом подзывает их посмотреть на новых жильцов и представляет их по именам. Судя по реакции ребят, так как трогать котят они не спешат, Маша тут главный защитник всех хвостатых и пушистых, и связываться с ней лишний раз никто не хочет.

Мы с Дашей уже отходим, когда из двери выбегает Алиса.

— Клим! — она радостно машет мне рукой. — Дядя просил передать, что к тебе приедут сегодня.

Я ловлю на себе заинтересованные взгляды ребят. А еще мне чудится в них скрытая грусть. Да, ведь все они хотят, чтобы к ним кто-то приехал.

— Спасибо, — я стараюсь показаться счастливым, хотя внутри у меня все сжимается.

***

Они приезжают ближе к полудню. Дядя Миша паркуется у забора с внешней стороны.

На переднем сиденье я уже приметил тетю Иру, Сашка, видимо, сзади, но, если я не ошибаюсь, там есть еще кто-то. И когда они все наконец выходят, а дядя Миша забирает из багажника какие-то сумки, я понимаю, что мой четвертый гость — Настя, моя двоюродная сестра.

— Клим! — увидевшая меня Сашка, бросается обнимать. От нее опять пахнет шоколадом.

— Климушка, — тетя Ира тоже меня обнимает. — Как ты, мой родной?

Она осматривает меня с ног до головы, и, судя по ее взгляду, она ожидала увидеть меня в гораздо более плохом состоянии.

Дядя Миша жмет мне руку, а Настя пока стоит в стороне и просто кивает мне.

— Мы тут тебе летние вещи привезли, фрукты, — говорит тетя Ира, а дядя Миша протягивает мне сумку и пакет.

— Как ты? Тебя тут хорошо кормят? — тетя Ира, как всегда, в своем репертуаре.

— Да все нормально, — я улыбаюсь.

— Ты хорошо выглядишь, подрос, кажется…

— Вряд ли, — мне почему-то опять неловко от ее внимания. К тому же сейчас мы находимся под прицелом взглядов ребят.

— Тебя тут не обижают? — продолжает допрос тетя Ира, теперь уже строго и с недоверием оглядываясь.

— Все хорошо, теть Ир.

— Клим, вы общайтесь, — говорит дядя Миша. — А мы с Ириной пока в город съездим.

Я киваю. Мне так даже лучше. Останься они, наше общение было бы довольно неловким.

— Пойдем к тебе? — спрашивает Саша, когда ее родители уезжают.

— Да нет, давайте на улице, — говорю я.

Настя по-прежнему ведет себя тихо, больше разглядывая все вокруг и будто избегая смотреть на меня. Я бросаю вещи под навесом, где все еще бдит над котятами Маша с ребятами.

— А ничего, что ты так? — Саша обеспокоенно смотрит на Машу, которая сейчас похожа на львицу, готовую защищать своих львят от чужаков.

— Все нормально, — говорю я. Саша недоверчиво морщится. Я только ухмыляюсь. Да. Несколько месяцев назад, я тоже не стал бы так бросать свои вещи, не доверяя всем этим странным ребятам.

Даша, сидящая на скамейке провожает меня взглядом. Я ей киваю, мол все нормально, а затем, вспомнив про пакет с фруктами, возвращаюсь и отдаю его ребятам.

— А ты изменился, — говорит Саша, наблюдая за моими действиями.

— У меня появились друзья, — улыбаясь, я киваю в сторону ребят, которые достают из пакета яблоки, бананы и весело машут мне рукой. — Пойдемте, покажу вам уютное местечко, — и веду своих гостей к заброшенному бассейну.

Сашка опасливо садится на сиденье, отряхивая его от хвои, Настя просто прислоняется к столбу. А я сажусь на любимое место, чувствуя себя хозяином.

— Как дела у тети? — чуть прищурившись, я разглядываю Настю. Она опускает голову, пряди волос падают ей на лицо, и она заправляет одну за ухо.

— Нормально.

— Понятно. А как Вадим?

— Не знаю, вроде тоже нормально. Он пару раз заезжал. Вроде как его жена уже скоро собирается рожать. Они… передавали тебе привет.

— А у меня экзамены скоро. Кошмар, — говорит Саша. — И выпускной. Мама просто достала уже поисками платья и вообще. Жаль, что ты здесь, я надеялась, что ты придешь.

— Ну как видишь, — я развожу руками. — Не передумала еще в наш универ поступать?

— Нет, — Саша мотает головой, а потом вдруг улыбается. — Ты… когда тебя заберут, ты же можешь восстановиться. Будем на одном курсе.

— Может быть, — вся моя прошлая жизнь сейчас кажется мне такой далекой. Я даже представить себе не могу, как это — ходить на лекции, сидеть в аудиториях. Как будто это вообще было не со мной.

— Ты злишься? — вдруг спрашивает Настя.

— Конечно, он злится, — говорит раздраженно Саша. Судя по ее взгляду, Настя ей не нравится. Настя бросает на нее не менее неприязненный взгляд.

— Саш, успокойся. Я не злюсь. Уже не злюсь. Тут на самом деле не так уж плохо…

— Не плохо? С вот этими вот? — Саша кивает куда-то в сторону, видимо, имея в виду остальных детей.

— А что с ними не так? — чуть раздраженно говорю я.

— Я тебя не понимаю. Ты ведь сам говорил, что тебе здесь делать нечего. Вадим и тетя твоя могли бы уже тебя и забрать.

— Пока что так надо, — говорю я. Объяснять все особенности моего пребывания здесь мне не хочется. Саша только цокает, закидывая ногу на ногу.

— Так что с ними, — я повторяю ее жест головой, — не так?

— Да просто… — Саша, видимо, не хочет говорить, но потом все же продолжает. — Ну ты знаешь, про детдома всякое рассказывают. Родители говорили…

— Это нормальный дом. И дети тут нормальные, — я чувствую, как начинаю злиться. Чего это она вдруг? Не ожидал от нее такого.

— Ладно, — Саша, видимо, не хочет со мной ссорится. — Я тут тебе снова кое-что записала, — она достает из кармана флешку, — Ты мне ту отдашь, ладно?

— Ага. Спасибо, — я не хочу ее обижать, она просто не понимает… Но мне уже хочется встать и уйти, чтобы они побыстрее уехали, но понимаю, что это будет очень некрасиво.

— Клим, — вдруг опять подает голос Настя. — Мама сказала, чтобы я тебе… В общем, чтобы ты не обижался.

— Я не обижаюсь, — как можно спокойнее отвечаю я.

Настя молчит, все еще не поднимая на меня глаз. Потом вдруг достает из кармана пайты сигареты, такие же, как я находил у нее — опять с каким-то вкусом. Я только поднимаю бровь, но ничего не говорю. Она прикуривает, бросает на меня взгляд полный вызова. Саша морщится. Настя опять удостаивает ее злым взглядом.

— Ты, наверное, думаешь, что мы такие мерзкие родственнички, который только и думают, как отжать твою квартиру, — продолжает Настя, раздраженно стряхивая пепел. Я молчу. Да как-то так я и думал. — Моя мама. Не знаю, почему она не захотела тебе рассказывать, но вообще-то у нас особо не было выбора.

— В смысле? — о чем она вообще?

— Да… Мои предки. Они разводятся, — говорит Настя наконец смотря на меня прямо.

— И что с того? Это значит надо было Клима сюда запихнуть? — спрашивает Саша, но Настя ее игнорирует, продолжая смотреть на меня.

— Почему разводятся? — я не понимаю. Вроде у них была нормальная семья. Во всяком случае мне так показалось, когда они к нам приезжали пару лет назад. Не то чтобы они мне особо нравились, но…

— Мы не просто так вот сорвались и сюда переехали. Ну, не только из-за дяди Сережи… Папа.. Он. Последний год у него опять были проблемы с работой. Ну ты помнишь, так и раньше было, он то увольнялся, то опять устраивался. Но когда сидел дома, начинал пить. И мама очень переживала. Просила твоего папу помочь. Но в последние полгода он совсем слетел… Бил маму…

— Что?! А мой отец знал об этом?

— Нет. Мама не хотела говорить. Ей стыдно было о таком рассказывать, да и… У вас и так не все гладко было. К тому же мы и так у вас деньги просили. В общем, мама не хотела его беспокоить. Но как раз перед… перед аварией, отец сильно напился и ударил меня, а потом маму. И тогда она решила, что все, хватит. Собрала вещи, нас с малой взяла… Мы у знакомой одной должны были пожить временно, но потом нам сообщили что случилось, и приехали сюда.

— Но почему она сразу не сказала? Я бы тогда… — Я не понимаю. Что за бред? Если их отец пьет и даже поднимает на них руку, почему нельзя было сказать моему отцу, мне? Объяснить все?

— Они с Вадимом решили, что тебе и так плохо, что не надо тебя беспокоить, — отвечает Настя, бросая сигарету и туша ее ботинком.

— Бред, — говорю я.

— Вот именно. Что с того? Почему нельзя было Климу все объяснить? И даже так. Это разве повод его вот так вот… — опять включается Саша.

— Это не твое дело, — бросает Настя.

— Эй! Давайте без вот этого как-нибудь обойдемся, — прерываю их я. Настя только языком цокает. Я вижу, что ей очень некомфортно говорить такое при Саше. И я, в общем-то, понимаю почему. За последние дни я столько подобных историй наслушался, и уже понял, что те, кто попадает в такие ситуации, говорить о них не любят. Особенно дети.

Я смотрю на ощетинившуюся, напряженную Настю. Она мне сейчас напоминает тех ребят, с которыми я теперь живу.

— И что твоя мама собирается делать? — спрашиваю я.

— Ну, она сейчас работает на двух работах. Поэтому приехать не может. Подала на развод. Вадим обещал помочь. В общем, не знаю, она мне мало что говорит. Но ты не подумай, мы не будем жить у тебя постоянно. Как только тебя можно будет забрать, мы съедим, будем жить в бабушкином доме.

— Лучше бы она мне сразу все рассказала.

— Лучше. Поэтому я тебе это и говорю, хоть она и просила, чтобы я тебя не тревожила. Мы ведь… — она замолкает. — Когда бабушка умерла, мы ведь поэтому не приехали. У мамы тогда синяк на пол лица был. Она не хотела твоему отцу показываться. Он бы сразу заставил нас переехать, а у вас тогда… в общем, так.

Я вспоминаю похороны бабушки, и то как она до последнего, лежа в больнице, звала свою дочь. К горлу подкатывает ком. Какая глупость. Почему взрослые люди ведут себя как дети?

— Ладно, — наконец говорю я. — Я понял, Насть. Я… ты скажи маме, что я не злюсь. Хорошо?

Настя кивает и наконец садится неподалеку от меня. Саша молча ломает в руке иголки. Может, ей неловко все это слушать, а может, все еще злится. Но я, кажется, начинаю понимать тетю Таню. Рассказать о таком наверняка было не просто. А еще я даже чувствую, как начинаю ее уважать. За то, что не бросает своих девчонок, за то, что борется, работает…

— Знаешь, я в последнее время часто вспоминаю, как мы летом к бабуле приезжали, — вдруг говорит Настя. — Ну мне тогда девять было, мелкой еще не было тогда… Помнишь, как она нас бутербродами с маслом и сахаром кормила?

— Ага, — я улыбаюсь, вдруг вспоминая, что ведь и такое было в нашей жизни. Странно, я будто забыл большую часть всего, что было в прошлом.

— И твой папа всегда привозил такие большие арбузы, а еще плов делал в огромном казане, — продолжает она. — Он был классный. А ты всегда злился. Таким букой был, — она улыбается и корчит рожу. Сашка тоже хихикает. — Помнишь, как я ябедничала, говорила, что ты дерешься, а он ругал тебя? Прости. Я еще та заноза была. Мне просто нравилось, что он меня защищал. Это было так круто… Мой папа совсем другой.

Да, она всегда ждала его приездов. Бросалась к нему, запрыгивая на него как мартышка. Он всегда был с ней мягче, может, потому, что она девчонка. А я злился ужасно, что она называла его вторым папой. Мне было так обидно, что он всегда ей верил больше, чем мне. И я ждал, считал дни, пока он уедет.

— И как мы вареники лепили. С вишней, — продолжает она.

— Ага. Ты вся перемазалась так, будто в крови была, и тебя бабуля потом из шланга на улице отмывала, — я улыбаюсь.

— Да. Круто было… А твоя мама читала нам сказки, — Настя вдруг замолкает, глядя на меня обеспокоенно.

— Ага, — все, что я могу ответить. Я вдруг вспоминаю и другое. Они ведь тогда тоже были, когда мы с бабушкой приехали на поминки.

— Насть. А ты… Ты была на похоронах мамы?

— Нет, — она качает головой. — Мы с мамой дома были.

Понятно. Значит и она тоже не видела.

— А у… отца?

Настя опять мотает головой.

— Нет, я была дома с малой.

— Понятно. — Не знаю, что я хотел от нее услышать.

Время пролетает незаметно. Мы вспоминаем еще какие-то моменты из детства, точнее вспоминает Настя: как мы с ней дрались, а потом мирились, как делали лук из веток, играли с местными ребятами, как ночью вылезали из окна и смотрели на звездопад. А я все удивляюсь — как я мог такое забыть? Все будто скрыто пеленой, туманом… Когда на мобильный Саши звонит ее отец, и говорит, что они уже подъехали, мы встаем, и Настя вдруг обнимает меня.

— Не злись, ладно? Эти взрослые всегда думают, что все лучше знают.

— Хорошо, — я тоже обнимаю ее. — А ты, мелкая… Не кури, ладно? Не надо оно тебе.

Я ныряю рукой в ее карман и забираю пачку себе.

— Эй! — она чуть бьет меня по плечу. — Ты тоже куришь!

— А я уже взрослый! — улыбаюсь я, и она нехотя говорит:

— Ладно. Братец. И… спасибо, что не выдал.

Я быстро закидываю сумку с вещами в комнату, прихватываю флешку для Саши и спускаюсь их провожать. Я стою у ворот, смотрю, как они разворачиваются, как Настя и Саша машут мне из окна, когда сзади подходит Костя.

— Ты как? — спрашивает он.

— Да нормально.

— Это твоя сестра была?

— Да, подруга и сестра.

Тем же вечером мы с Костей, Дашей и Алисой сидим на улице, на скамейках, поставленных друг напротив друга.

Даша взяла с собой гитару, и сейчас лениво перебирает струны, а потом вдруг произносит в такт музыке:

— Лунный свет и моя тоска переполнили небо и землю, обратились в весеннюю ночь.

— Там вообще-то осенняя ночь, — замечает Костя.

— Ну сейчас же весна, — Даша пожимает плечами, нисколько не смущаясь.

О чем это они? Я бросаю недоуменный взгляд на Костю.

— Такубоку, — говорит он.

— Это стихи такие?

— Танка и хокку — это стихи, а Такубоку — японский поэт. Кое-кто любит подобную тоскливую муть, — продолжает он, кивая на Дашу.

Та поднимает голову и, хитро улыбаясь мне, говорит:

— Тоскливую муть мог бы писать он томами. Стал бы так знаменит, но увы — писать стихи не умеет, — и проводит большим пальцем по струнам. Гитара издает тоскливый треньк, а Даша, довольная собой, опять сосредоточивается на инструменте.

— Думаю, нам тебя одной хватит, — отвечает Костя, но я замечаю, что он нисколько не обиделся и даже слегка улыбается.

Даша наигрывает что-то, Костя курит. А непривычно тихая Алиса вдруг чуть прижимается ко мне и тихо шепчет на ухо:

— Не грусти.

— Я не грущу, — я пытаюсь улыбнуться. Костя, чуть прищурившись смотрит на нас, и я, не зная к кому конкретно обращаясь, говорю, — Просто… Просто я только сегодня понял, что почти ничего не помню из детства. Странно…

Алиса вдруг берет меня за руку и очень серьезно говорит:

— Ты вспомнишь. Обязательно.

И мне опять становится тепло. Впервые здесь я чувствую себя так, будто я.. дома.