Дневник благодарности

Глава 9. Золотая рыбка

Утром меня разбудили ребята, все та же троица — Димка, Женя и Маша, пришли узнать, почему я не был на завтраке и наверняка ждут подробностей. А я еле проснулся, такое чувство, что вчерашние события вытянули из меня все силы. Ребята докладывают, что Даша с Владом тоже не были на завтраке. И на вопрос о Косте, подтверждают мои опасения. На завтраке не был, значит приступ мигрени его накрыл. То, что не было этих двоих, меня не удивляет. А вот Костя… Я все никак не могу избавиться от чувства вины за то, что начал тот разговор. За то, что своими вопросами разворошил, оживил в памяти тяжелые болезненные воспоминания. Зачем я полез?

И вот я снова у двери и все никак не решаюсь постучать. Так ведь уже было… Я кладу ладонь на ручку, и она легко поддается. Открыто. Странно, Костя вроде всегда закрывается. Я нерешительно приоткрываю дверь. В комнате темно, шторы плотно задернуты.

— Костя? — тихо зову я. Тишина.

Я делаю шаг вперед и меня накрывают запахи пыли и табака. Я прикрываю за собой дверь, прохожу маленький коридор, сердце почему-то сжимает тревога. Окна закрыты, но из щели между шторами пробивается свет, и мне видно комнату. Она почему-то кажется мне какой-то пустынной, неуютной. Хотя беспорядка нет, но все же есть в ней что-то такое, будто здесь никто не живет.

Поворачиваю голову вправо, здесь так же, как и в моей комнате, стоит кровать, и сразу вижу его. Он так и не разделся, видимо, вчера упал и уснул прямо как есть, в брюках, рубашке, даже ботинки не снял. Я тихонько подхожу чуть ближе. Он спит на боку, прикрыв рукой голову, мне видно только подбородок, покрывшийся щетиной, и губы. Они плотно сжаты, так не бывает у спящих, то есть у тех, кто спит спокойно, видя сладкие сны. Внутри что-то сжимается. От того человека, которого я привык видеть — сильного, ироничного, уверенного в себе, не осталось и следа. Он сейчас какой-то непривычно беззащитный и лицо такое бледное… Меня вдруг прошибает озноб, будто я на какой-то момент оказался в своем кошмаре. Я протягиваю руку, чуть касаясь его руки. Нет, теплая. И если прислушаться, можно различить тихое дыхание. Дурак я.

Не думаю, что мне стоит его будить, но и оставить его вот так, я не могу. Так что очень аккуратно, выверяя каждое движение, я расшнуровываю его ботинки, ставлю их у кровати, оглядевшись, замечаю тонкий плед на стуле, и накидываю на Костю. Потом присаживаюсь на стул, и не зная, что делать дальше, разглядываю стол. На нем завалы каких-то книг, старый ноутбук, часы, пепельница, забитая окурками, пустая пачка и зажигалка, но все выглядит так, будто их здесь оставили лет десять назад. А еще там лежит вскрытая пачка таблеток, судя по названию, какое-то снотворное. Понятно, почему его не разбудил мой визит.

Провожу по краю столешницы пальцами и на них остается пыль. Кто мне там говорил о порядке? Я чуть улыбаюсь. Из пепельницы несет окурками, поморщившись, беру ее, тихонько прохожу в ванную и вытряхиваю содержимое в мусор.

Мне не хочется уходить. Сразу вспоминается, как он заботился обо мне, когда я заболел. Я вновь чуть улыбаюсь, вспоминая, как он меня тогда раздражал. Это так странно, мне всегда казалось непонятным волшебством — как чужие люди становятся близкими. До сих пор не понимаю. Хотя я, на самом деле, ничего толком для этого и не сделал. Если бы он не стал тогда искать меня, или стал, но не захотел бы со мной поговорить, не знаю, что было бы со мной сейчас. Что бы там он о себе не говорил, что он плохой психолог, что ему тяжело сходиться с людьми, но для меня он все же нашел нужные слова.

Я сажусь прямо на ковер, у изголовья кровати, опираясь о нее боком. Странная картина, наверное. Надеюсь, что он сейчас не проснется и не застанет меня в таком виде. Наверняка разозлится, что я к нему так вломился. Но я не могу заставить себя уйти. Мне хочется что-то сделать для него, хоть как-то помочь. Я прикрываю глаза, вслушиваясь в его дыхание, и неосознанно начинаю дышать с ним в одном ритме. А потом сквозь запах сигарет, который, кажется, пропитал его насквозь, я начинаю различать и другой. Горький, пряный. Похоже на что-то… Не могу вспомнить, но запах знакомый. Я начинаю выделять его, и вот уже кроме него ничего не ощущаю. Я представляю, что он словно плотная дымка окутал его, а я невидимой рукой тянусь к ней, дотрагиваюсь пальцами, и она вдруг начинает проникать в меня. С каждым вдохом она входит в меня, самая темная и мутная ее часть сейчас пульсирует над его головой, и я перевожу руку туда. Она перетекает от него ко мне, проникая под кожу, смешиваясь с кровью, поднимается по руке, а потом, когда она достигает моей груди, внутри меня словно начинают колоть сотни крохотных игл. Они колючим комком ворочаются в груди, желая найти выход, задевают легкие, а потом колют сердце, сдавливают шею. Мне становится немного страшно, но я не прекращаю. Меня завораживает это странное ощущение силы, которое растет во мне с каждой минутой, но вместе с этим растет и тревога. Эти иглы достигают солнечного сплетения, превращаясь в маленький водоворот, и одновременно они поднимаются вверх, я чувствую, как тяжелеет моя голова, и внутри ее словно появляется круглый каменный шар, шершавый, холодный, он перекатывается по голове, больно бьется о стенки. Я резко открываю глаза, отдергиваю руку, только теперь понимая, что я давно протянул ее не только в мыслях, но и в реальности. И на секунду, пока зрение еще не прояснилось, мне кажется, что дымка вокруг головы Кости рассеялась. Он вдруг немного вздрагивает, а потом губы расслабляются, и он тихо выдыхает. Что я только что сделал? Это было реально? Костя шевелится, а я замираю как зверек, он отводит руку и потом медленно открывает глаза, моргает пару раз, а потом, увидев меня, чуть вздрагивает.

— Клим? Ты что тут делаешь?

— Ничего. Просто пришел узнать, как ты, — я стараюсь улыбнуться, несмотря на то, что с каждым движением тяжелый шар в моей голове перекатывается, причиняя пульсирующую боль.

Костя удивленно дотрагивается до головы, потом садится, опять сжимает голову, ерошит и без того растрепанные волосы. Я медленно поднимаюсь с пола, стараясь лишний раз не дергать головой, удается не очень хорошо, и в глазах начинают плавать разноцветные пятна. Неужели я сейчас чувствую то же, что и он?

— Что? — он резко оборачивается ко мне, встает с кровати, а потом подходит и внимательно смотрит мне в глаза. — Что ты сделал? — он хмурится.

— Ничего, — я пытаюсь улыбнуться. — Я только что пришел. Ты как?

Глупо пытаться обмануть телепата, правда?

— Я хорошо, только ты мне зубы не заговаривай. Что ты сделал?

— Я не знаю, — я сдаюсь, так как от того, что он повышает голос, боль в голове усиливается. Я еле сдерживаю стон. — Я не знаю, я сам не понял.

— Черт. Идиот, — шепчет Климов, быстро бросаясь в ванную, он возвращается со стаканом воды, потом сует мне свои таблетки.

Костя усаживает меня на постель, и я, уже не таясь, сжимаю голову руками и прикрываю глаза. Он садится на корточки рядом с кроватью, я даже с закрытыми глазами чувствую, как он разглядывает меня так пристально, будто пытается прожечь насквозь. Боль начинает притупляться, но вместе с ней приходит странная заторможенность и сонливость. Я открываю глаза.

— Все уже нормально, — говорю я, пытаясь его успокоить.

— Нет. Не нормально, — кажется, он зол. — Больше никогда так не делай. Ясно? Это, — он дотрагивается пальцем до своего лба. — Это только моё. Никогда не смей так больше делать.

— Извини, — я с трудом сдерживаю слезы. — Я просто хотел помочь. Я и сам не понял…

— Ладно, — Костя вздыхает, трет лоб, опуская голову. — Сейчас лекарство подействует, и ты, скорее всего, уснешь. Можешь лечь прямо здесь.

— Да нет, я к себе пойду…

— Ложись, — тон Кости не терпит препирательств, и я сдаюсь. Ложусь на кровать, утыкаясь носом в подушку. Голова кружится, будто вся комната, мебель, все здание вращаются вместе со мной. Я начинаю проваливаться в сон, и на самой грани сознания слышу тихое:

— Идиот.

***

Этот город похож на старое фото или на рисунок углем, все черно-белое, серое. Невысокие дома, черные стены, черные деревья, напоминающие сосны. Все словно в копоти после пожара. Над головой низкое серое небо, под ногами черные камни брусчатки и белые пятна снега. Или может быть это пепел? Улица делает крутой поворот, и впереди я замечаю неясную, черную будто тень, фигуру. Надо догнать ее. Я бегу, но расстояние между нами не сокращается, она то ускользает, исчезая за бесчисленными поворотами, то вновь появляется, то обретает форму, то тает словно туман. Но вот улица выводит меня на морской берег. Серое море, серое небо, серая галька. Начинает идти снег, крупные белые хлопья падают и тут же тают. Мне становится холодно, но я знаю, что как бы я не укрывался, этот холод меня не оставит. Он рождается где-то в глубине меня, в груди у самого сердца. Фигура человека впереди наконец останавливается у самой воды. Я подхожу ближе и понимаю, что это женщина. Она смотрит вдаль, потом оборачивается ко мне, но я не успеваю разглядеть ее лицо — она исчезает, и я остаюсь один в этом мертвом мире. Вдалеке, у самого горизонта, над серой водой поднимается что-то черное. Оно растет и растет, превращаясь в гигантскую волну, скрывающую полнеба. От нее не сбежать и не спрятаться, остается только смотреть, но она не спешит обрушиваться на берег. Она все надвигается и надвигается, меня парализует от ужаса, животного страха, чувства обреченности и неизбежной беды. И когда мне уже кажется, что еще немного и я просто не вынесу и брошусь ей навстречу, чтобы вода поглотила меня, избавив от страданий, картина меняется. Я уже в комнате, стою у окна, только чувство никуда не исчезает, оно тяжелым камнем остается в груди. Я дергаю шторы, хочу открыть окно, чтобы глотнуть свежего воздуха. На улице идет снег, он белой сетью опутывает черный город, улицы, деревья, дома. Так холодно. Я обнимаю себя руками, но никак не могу согреться. Задергиваю шторы, оборачиваюсь и с ужасом понимаю, что я снова стою в той самой больничной палате.

Я резко открываю глаза и сажусь на кровати. Какой-то шорох. В первую секунду мне кажется, что я в своей комнате, но потом замечаю Костю, обернувшегося ко мне и вспоминаю, что это не моя комната, и что вообще случилось до того, как я уснул.

За приоткрытым окном светит солнце и небо невозможно яркой синевы. Так странно, там же только что все было серое. Сейчас все эти краски кажутся мне нереальными. И снег, там ведь был снег…

— Ты как? — спрашивает Костя, подходя к кровати.

Я перевожу взгляд на него, моргаю, окончательно изгоняя сон.

— Как голова? — продолжает спрашивать он.

Я прислушиваюсь к ощущениям. Ничего.

— Все нормально.

Он облегченно вздыхает.

— Сколько я проспал?

— Час от силы, — Костя снова садится на стул, не отводя от меня глаз, а потом настороженно спрашивает: — Что тебе снилось?

— А? Да так, — мне не очень хочется ему рассказывать, но он продолжает смотреть на меня и наконец говорю. — То же, что и тогда… Ну помнишь?

Он кивает. Я встаю, чуть покачиваясь, подхожу к двери в ванную.

— Можно? — спрашиваю я.

— Конечно.

Умываюсь, на пару секунд задерживая взгляд на своем отражении в зеркале. Бледный, растрепанный. Черт, ну что за дни-то такие?

Когда я возвращаюсь, Костя уже открыл шторы, распахнул окно, и комната наполняется солнечным светом, но мне больно смотреть на него.

— Клим, — Костя поворачивается и смотрит на меня очень серьезно. — Ты… — наверное, он снова хочет сказать, что я идиот, и чтобы я больше так не делал, но почему-то не продолжает. У него какое-то странное выражение лица, взволнованное и в то же время немного удивленное. Он разглядывает меня будто впервые. — Ты… — опять начинает он.

— Извини. Мне не стоило лезть, — говорю я. — Я просто… Если честно, я и не понял, как это случилось.

— Что ты сделал?

— Не знаю, я просто протянул руку и вдруг почувствовал… Почувствовал… Не знаю, как это назвать, но мне кажется, это была твоя боль. И я захотел забрать ее, — я замолкаю, чуть смущаясь.

— Больше никогда… — он сводит брови, и голос у него враз снова становится очень холодным.

— Так не делать. Я понял, — чуть резковато прерываю его я. Мне вдруг становится обидно. Я отворачиваюсь, а потом, чуть помедлив, быстро подхожу к двери. — Извини, — бросаю я и выхожу, а потом ускоряя шаг, чуть ли не бегу. Он за мной не идет.

Я сворачиваю к лестницам, быстро сбегаю вниз, выбегаю в холл, потом на улицу, и уже на ступеньках вдруг сталкиваюсь с кем-то.

— Ой! — Алиса чуть вскрикивает и, покачнувшись, цепляется за перила.

— Извини, — я замираю, испуганно глядя на нее.

— Да ничего, — она улыбается, восстановив равновесие. — Ты куда так спешишь?

— А, да я… Я просто… — я не знаю, что сказать. У меня внутри все сжимается и опять кажется, что я вот-вот расплачусь. Я смотрю прямо в ее глаза, такие светлые, чистые, и вдруг говорю тихо, — Я просто хотел помочь, — будто оправдываюсь. Хотя делать это я должен вовсе не перед ней.

— И как? — спрашивает она с неподдельным интересом, будто понимает, о чем я.

— Не знаю, я… Кажется, у меня ничего не получилось. Бесполезно, — я отворачиваюсь, делаю еще пару шагов вниз и растерянно замираю. Не знаю куда мне пойти. Может, к бассейну? Я направляюсь туда, а Алиса почему-то идет за мной. Просто молча идет следом. Мы подходим к бассейну. После ливня дно скрыто под темной водой, и в нем, как в зеркале, отражается крыша и островки голубого неба в прорехах. Я сажусь на парапет, Алиса садится рядом, болтая ногами, и в воде теперь отражаются наши ноги. Под моими — темнота, а под её ногами — кусочек неба и кажется, будто она стоит прямо на нем.

— Ничего не бывает бесполезным. Особенно, если это искренне, — тихо говорит она.

— Он разозлился, — отвечаю я.

— Может, просто испугался?

— Меня?

— Или за тебя.

Странный разговор, у нее такой вид, будто она все понимает, может, поэтому я так и говорю. У меня еще немного кружится голова и все вокруг кажется нереальным. Будто еще продолжается сон. Может, так и есть? Весь мир вокруг будто замер и так непривычно тихо — нет ни птиц, ни цикад, ни ветра, ни голосов… В одну из прорех заглядывает солнечный луч и по воде разбегаются блики, — как крохотные золотые рыбки. Мне кажется, что я это уже где-то видел, просто очень давно и забыл где; и вот теперь я будто поймал пальцами тонкую, как паутинка, нить, и едва-едва тяну ее, чтобы размотать клубок, но ничего не выходит, она опять рвется, у меня слишком грубые руки.

— Я бы хотел, — говорю я, — хотел бы забрать все это. Мне кажется, я бы смог.

— Может, и смог бы… А что бы ты сделал с этим, если бы забрал?

— Не знаю. Просто забрал бы и все. Чтобы они стали свободными.

— А что дальше?

— Не знаю. Просто все это… Причиняет только страдания.

Алиса вдруг улыбается, а потом достает что-то из кармана.

— Вот смотри, — говорит она, протягивая мне это что-то на ладони. Я приглядываюсь и понимаю, что это монета, но не обычная, больше похожа на сувенир, скорее даже на жетон к настольной игре, а на видимой мне стороне выгравирована крохотная золотая рыбка. — Если я ее тебе дам, что ты сделаешь в первую очередь? — спрашивает Алиса.

— Не знаю, — я не понимаю, что она от меня хочет. — Ты о чем вообще?

— Ну, у тебя есть много вариантов — ты можешь ее сохранить, можешь бросить в воду и загадать желание, например…

— Сохраню, наверное, если это подарок.

— Хорошо, — она берет меня за руку и кладет мне на ладонь монетку, все той же стороной, где рыбка. — Дарю.

Я все еще в недоумении беру ее пальцами за ребристые края, а потом бездумно переворачиваю. С другой стороны — она серая и там рыбий скелет.

— Вот! — Алиса аж подпрыгивает от воодушевления, так что я чуть не роняю монетку в воду. — Вот видишь?! Ты ее перевернул!

— И что? — я несколько раз верчу в руках монету, разглядывая то скелет, то рыбку.

— Она из одной игры, — продолжает Алиса. — Если она тебе выпала, ее подбрасывают. Если выпадет рыбка — можешь использовать заклинание лечения на одного из членов твоей команды, если скелет — теряешь здоровье.

Я подбрасываю ее, ловлю и смотрю на ладонь. Мне выпала рыбка.

— Выиграл, — говорит она весело.

— Не люблю рандом, — отвечаю я. — Его никогда не предугадаешь. Никогда не знаешь, проиграешь или выиграешь. Просто случайность.

— А я люблю. Потому что мне кажется, что на самом деле ничего не бывает случайно. Даже в игре. Просто мы не понимаем из-за чего эта случайность вдруг случилась. Может, мы сами ее выбрали, просто не помним, как и когда… Но в игре, когда тебе выпадает та или иная сторона — все просто. Выпала одна сторона и второй, считай, больше нет. А в жизни — все куда интереснее. Я ведь дала тебе всю монетку.

— То есть?

— С двумя сторонами, — Алиса улыбается, а потом встает, отряхивает джинсы, — Оставь себе. Все равно игра уже давно потерялась, — она еще раз улыбается, а потом чуть треплет меня по волосам и уходит.

Я опять разглядываю пластиковую фишку с рыбкой, и все никак не могу понять, зачем она все это сказала. Что это значит? Золотая рыбка блестит на солнце. Я тру ее пальцами, она гладкая, теплая.

***

«Этот странный день подошел к концу, и я снова безумно устал. На обеде я вообще был только с Олей. Даша и Влад куда-то запропастились. И Костя так и не вышел… Да мне и не хочется его видеть, если честно. Такое чувство, будто я переступил какую-то грань, и теперь не знаю, смогу ли сделать шаг назад…

Этот сон. Да, конец его был знакомым, но вот начало. Мне никогда такое не снилось. И почему-то мне кажется, что он был вовсе не моим. Что все это отголоски того, что я попытался сделать. Но я не знаю, что я видел и что все это значит.

А что касается моего… Странно, сейчас мне даже трудно представить, что когда-то я мог любить снег. Кажется, было время, когда он был предвестником праздника и волшебного чуда. Как тепло огоньков на елке, как шорох подарочной бумаги, тихие голоса и смех… Все это словно было в прошлой жизни. А теперь снег пугает меня.

Не знаю, что делать с этим подарком от Алисы. Но то, что она сказала… Я так и не понял, понравилось ли ей то, что я хотел забрать себе то, что не моё, или нет…

С чего я вообще взял, что могу забрать такое? Когда я это делал, я просто поддался какому-то чувству… Как тогда с Дашей. Но тогда мне не было так плохо. Да, мне ведь стало легче, когда я написал ту странную сказку, которую так и не закончил. Но вряд ли я чем-то помог. Это все просто мои фантазии, не более. Да и с Костей все было иначе. Я не знаю, что написать. То, что случилось… Может, я помог ему; а может, и нет. Может, я только придумал это и на самом деле ему помог сон и лекарства. А я просто так впечатлился, что у меня разболелась голова. И я все тот же глупый мальчишка с бурной фантазией. Вот кто я. Ничего я не могу. Только разозлил его. Я ведь уже понял — не любит он, когда к нему лезут. Зачем я вообще… И вправду идиот.

А что до того, что сказала Алиса потом… Неужели каждый из нас и вправду выбрал это? И это не простая случайность? Я не понимаю. Не понимаю, как это работает. Случайность ли то, что погиб друг Даши, друг Влада, жена Кости? То, что это случилось именно с ними, и то, что стало с ними потом. И со мной… Может, и нет. Но тогда мне все это не нравится еще больше. Тогда выходит, что была некая точка, где все мы могли свернуть, что-то изменить, чтобы с нами и другими людьми не случилось то, что случилось, но мы не свернули, не исправили и теперь просто получаем последствия нашего выбора. Но как вообще можно было это предугадать? И если ты не способен понять, к чему приведет тот или иной выбор, твой ли он вообще? Я всегда считал, что события просто происходят с нами и все. Как потоки рек, они несут нас, и нам остается только наблюдать. И вот она говорит мне, что это некий выбор… Глупость. Ерунда. Так не бывает. А даже если и бывает — так быть не должно. Тогда это какой-то особенно жестокий мир, еще более херовый, чем я думал раньше. Кто выбрал бы такое осознанно? Чтобы кто-то из близких тебе людей умер, а ты получил в подарок такой вот «дар», от которого ни пользы… ничего. Одни проблемы. Никто. Никто не стал бы такое выбирать. Разве что какой-то безумец, маньяк, сумасшедший мазохист. Или она хочет сказать, что и эти дети выбрали родиться инвалидами или в такой семье, где их бросят, или они просто останутся одни? Бред. Что она там сказала? Что в жизни монета с двумя сторонами? А это как понимать? Бред. Мы ничего не выбираем. Ничего. И нет в этом никакого смысла.»

***

Этот случай с Костей, видимо, вскрыл что-то внутри меня, и ко мне вновь возвращаются эти жуткие сны. Снова снег, снова палата и отец. Я просыпаюсь посреди ночи, одеяло скручено в жгут, майка мокрая от пота и неприятно липнет к коже. Только в отличие от прошлого, когда эти сны вызывали у меня злость, сейчас внутри меня только пустота. Будто кто-то пробил в груди огромную дыру, она вся черная от копоти, и мне кажется, что ничто в этом мире не способно ее закрыть, излечить. Мне снова не хочется выходить из своей комнаты, и даже когда ко мне вновь приходит Димка, на этот раз один, ему не удается уговорить меня выйти.

— Если хочешь, я принесу тебе поесть, — говорит он, сочувственно глядя на меня. Я снова выгляжу жалко, опять весь бледный и глаза красные от недосыпа.

— Если тебе не трудно, — мне стыдно его просить о таком, но выйти еще труднее. А когда он возвращается с тарелкой картошки, салатом и двумя сосисками, я не спешу оставаться один. Пока я ем, он с любопытством выглядывает в окно, садится на подоконник, болтая ногами.

— Меня Даша о тебе спрашивала, — говорит он.

— Передай ей, что все хорошо.

— И Стас тоже. Он что-то там установил на одном из компов, предлагал тебе присоединиться.

— Я потом, ладно?

Димка кивает. Мне хочется спросить его о Косте, но не решаюсь. Если он сам не пришел сюда узнать, какого я все еще сижу у себя, значит, он все еще злится.

— А ко мне мама приедет, с отчимом и сестренкой. Они вчера звонили, сказали, что у них будет неделя отдыха в одном из санаториев, тут неподалеку — говорит Дима, и хотя он улыбается, мне почему-то кажется, что он, на самом деле, не такой веселый, каким пытается показаться.

— Здорово, — говорю я, а сам понимаю, что это звучит нелепо. Но я просто не знаю, что еще сказать.

— Они приедут в конце месяца, — продолжает он. — Как думаешь, краска уже сойдет? — Дима озабоченно дергает себя за голубую прядь.

— А что? По-моему, круто смотрится.

— Им вряд ли понравится, — он тянет отросшие волосы, пытаясь разглядеть их.

— А мне нравится, — я пытаюсь подбодрить его. — Но, думаю, через месяц она уже выцветет.

Он чуть улыбается, а потом резко откидывает челку и смотрит на меня в упор.

— Мне Маша сказала, что ты круто рисуешь.

— Ну так, немного. Я когда-то ходил в художку, но очень давно.

— Мы просто хотели кое-что сделать. Через две недели ведь будет праздник.

— Что за праздник?

— А ты не слышал? День рождения интерната. А еще — день рождения Алисы, так забавно совпало. Ну и у всех нас. Мы в один день празднуем. Это как Новый год, — восторженно улыбаясь, рассказывает Дима.

Да, я и впрямь не видел, чтобы кто-то здесь отмечал чей-то день рождения. Значит, у них так принято?

— Так вот, мы уже давно хотели, точнее Алиса все говорила, что хорошо бы разрисовать стены на втором этаже в комнатах.

— А зачем? — я чуть напрягаюсь при упоминании второго этажа. Я до сих пор не решаюсь туда зайти.

— Как зачем? — удивляется Димка. — Там ведь много лежачих, им и на улицу то не выйти, а так хоть будет веселее.

— А, — я отвожу взгляд. Мне не хочется говорить, что, скорее всего, им все равно. Мне трудно представить, что кому-то вроде того мальчика, которого я видел в самый первый день моего прибытия в это место, есть какое-то дело до того, что его окружает. Я вообще не могу представить, что в этой странной, уродливой оболочке может жить такой же человек, как я или Дима. Просто не могу. Хотя от этих мыслей меня от самого себя воротит. Так ведь неправильно думать?

Димка разглядывает меня, но никак не комментирует мое молчание.

— Так вот, — продолжает он. — Мы с Машей, Леной и еще парой ребят хотели нарисовать там разное. Как раз сейчас тепло и все быстро высохнет. Не хочешь с нами?

— Не знаю… Я же говорю, что не особо рисую.

— Ну всяко лучше, чем Катя, — Димка морщится. — У нее вечно на бумаге какая-то странность получается.

Я улыбаюсь, представляя себе мелкую Катю, корпящую над бумагой, всю перемазанную краской.

— Мы будем рисовать макеты. Если хочешь, я и тебе листы принесу, попробуешь. У нас и краски есть и карандаши и вообще много всего. Даша еще кучу всякой всячины привезла из поездки. Она сказала, что вначале надо нарисовать макеты, чтобы потом знать какие краски для стен надо купить.

— А что рисовать-то?

— Ну, я хочу нарисовать море, — улыбается Дима, оживленный моим интересом. — Рассвет, волны и корабль.

— Ты, я смотрю, любишь море.

— Ага. Очень. Там, где я раньше жил, была только маленькая речка. Вообще, я хочу когда-нибудь совершить кругосветное путешествие на яхте, — он снова поворачивается к окну, будто пытаясь разглядеть там море.

Ветер треплет его волосы, и мне кажется, что он сейчас представляет себя на палубе за штурвалом, ветер раздувает паруса и соленые брызги блестят на ресницах, а на лице блики от воды… Да, теперь я понимаю Дашу, когда она говорила, что все они о чем-то мечтают. О чем-то обычном или не очень. Только вот может ли Димка, с его операциями и вообще в том положении, в котором он сейчас, рассчитывать на такое? Вряд ли… От этой мысли мне становится невыносимо грустно.

— Когда я был маленьким, я ездил к бабушке и там у нее была такая деревянная беседка, старенькая вся, уже трухлявая, но мне нравилось забираться на перила и представлять, что я пират на своей корабле, — неожиданно для себя рассказываю я.

— Круто, — Димка оборачивается и мне кажется, в его глазах еще плещется море. — Я тоже всегда представляю такое, когда хожу на пляж.

Я улыбаюсь, и мне вдруг отчаянно хочется что-то сделать, чтобы мечта этого парнишки сбылась. Я ведь тоже мечтал о таких вещах, только вот потом все это как-то вытеснилось. Мне кажется, в какой-то момент я просто решил, что ничего такого со мной никогда не будет, а потому просто перестал мечтать.

— А еще, я хочу побывать в Италии, — продолжает Дима. — Нам Илья рассказывал, как там. Такие же сосны, как у нас, но города совсем другие: с разноцветными стенами у домов, узкие улочки и старые крепости… Хотя нет, это он про Дубровник в Хорватии говорил. Я потом на компе смотрел, там такая крепость у моря — старая, с бойницами. Вот бы туда съездить…

— А Илья — это…

— Он живет на втором, ты, наверное, его видел. Он в коляске ездит. На такой, с электромотором, — поясняет Дима.

Я припоминаю, что как-то видел этого парня.

— А он что, был в Италии и Хорватии?

— Ага. Он вообще где угодно может побывать. У него сны такие. А потом он нам рассказывает, а мы пытаемся это место найти. Я больше всех нашел, — говорит Дима с гордостью. — Если хочешь, тоже приходи послушать, он очень интересно рассказывает. Алиса называет это посиделками, там каждый может что-то интересное рассказать, но больше всех Илья рассказывает, ему все время сны такие снятся.

— Может быть, — я киваю, а сам думаю о том, действительно ли все так. Это такая необычная способность Ильи? Или он просто развлекает ребят, найдя какое-то место в интернете?

— Ты не веришь? — чуть разочарованно спрашивает Дима.

— Нет, — я улыбаюсь. — То есть, я просто не знаю…

— А ты приходи и поймешь. Он наверняка и на празднике что-то расскажет.

— Хорошо.

— А еще, — довольный моим согласием, продолжает говорить Димка, — он рассказывал про один фонтан в Риме, я про него тоже потом читал. Очень красивый, с мраморными статуями. В Риме вообще фонтанов много, но в этот все бросают монетки. Считается, что если бросить в воду одну — ты обязательно еще раз вернешься в Рим, две — предвещают встречу с любимым человеком, три — свадьбу, четыре — богатство, а пять монет — разлуку. Зачем кому-то загадывать разлуку?

— Не знаю, — говорю я. — А ты бы что загадал?

— Вернуться в Рим, конечно!

— А почему не… — я осекаюсь, не заканчивая. Да, в списке ведь не было здоровья.

— Ты о том, что я мог бы загадать здоровье? — спрашивает он проницательно. Я киваю.

— Может, есть и такой фонтан?

— Ты не понимаешь, — качает головой Димка. — Если я туда вернусь, это ведь значит, что все будет хорошо. Так ведь? Да и к тому же можно быть здоровым, но ни разу не побывать в Риме, — он улыбается, а у меня опять сжимает сердце. — Только вот, — он чуть хмурится. — я бы не хотел бросать туда простую монетку. Была бы у меня какая-то особенная, желание бы обязательно сбылось, — говорит он, а я вдруг вспоминаю о подарке Алисы и начинаю рыться в кармане.

— А такая подойдет? Это, конечно, не совсем монета, но… — я протягиваю ему фишку.

— Ух ты! Откуда она у тебя? — Димка восхищенно принимает ее, будто это сокровище.

— Мне Алиса дала.

— Ой, тогда не надо. Это ведь подарок, — он протягивает ее обратно.

— Нет, — я качаю головой, — бери. Все равно я не знаю, что с ней делать, а у тебя вон уже есть план.

— Спасибо, — Димка разглядывает ее, гладя пальцем золотую рыбку, а потом спрашивает, — а ты знаешь, что она из игры?

— Ага. Мне Алиса рассказала.

— У нас была такая, давно, но потом все потерялось куда-то… Мне нравились эти фишки. Я когда подбрасывал, мне всегда выпадала рыбка.

— Ну вот видишь. Значит она точно твоя. Бросишь в фонтан и желание обязательно сбудется.

— Бросить монетку — уже значит, что я вернусь, — серьезно говорит парень, — а вот желание на ней для себя не загадаешь… Только для кого-то… Я бы загадал… Да, — он кивает каким-то своим мыслям, и пряча монетку в карман, спрашивает:

— Так что, будешь с нами стены расписывать?

— Ладно, — я соглашаюсь, просто не могу отказать.

Когда Димка уходит, забирая с собой тарелку и обещая вернуться с бумагой и красками, я подхожу к окну, и тоже сажусь на подоконник, точно так же как Димка, а внутри меня странная смесь из грусти, тоски, с крохотной каплей надежды. «Вот бы его желание сбылось» — думаю я. И мне интересно, чего бы хотел я? Когда-то давно я тоже мечтал о путешествиях, а еще хотел писать книги про другие миры, рисовать, и вообще много чего. Но постепенно все это стало казаться таким сложным, невыполнимым. И когда это случилось?

Димка возвращается довольно быстро, на этот раз он с Женей и Машей, они приносят мне огромный сверток бумаги и пакет с разными карандашами, красками и кисточками. Маша, серьезно глядя в глаза, берет с меня слово, что я обязательно что-то нарисую. И вид при этом у нее такой суровый, что я понимаю, — мне уже никак не отвертеться. Уходя она обещает зайти ко мне и проверить через пару дней. Вот же командир.

А потом я полночи не могу уснуть, прокручивая в голове все возможные идеи, что бы можно было нарисовать. Мне всё вспоминаются слова Димки о Риме, Италии, и представляется улочка, где дома с разноцветными стенами, ставни на окнах и цветы на крохотных балкончиках. Димке бы такое наверняка понравилось. И Илье, наверное, тоже. Только вот я не уверен, что мне удастся такое нарисовать. Я пробую вначале простым карандашом набросать что-то, но выходит криво, руки не слушаются, пальцы будто ватные. С нарастающим раздражением я чуть не протираю дыру в листе, стирая все это убожество. Нет. Так не получится. Я слишком долго не практиковался. Я снова пытаюсь уснуть, но с четким намерением найти завтра подходящие картинки, и если не нарисовать самому, то хотя бы срисовать.

***

С самого утра меня разрывает беспокойство. Будто вот-вот что-то должно случиться. Всю ночь меня опять мучили странные сны, наполненные холодом и одиночеством. Стоило мне закрыть глаза, как ко мне приходят образы этой самой улицы, только все черно-белое, как в том сне про пустой город, и там снова идет снег, а на утро я просыпаюсь с чувством пустоты внутри.

— Привет, — улыбается мне Даша за завтраком, куда я все же решил спуститься. Влад, сидящий рядом с ней, тоже мне кивает, как мне кажется, вполне дружелюбно. У него немного смущенный вид. Мне тоже неловко. Видимо, после того разговора мы оба не знаем, как теперь вести себя друг с другом. Вроде уже и не враги, но и не сказать, что друзья.

— Слышала, ребята тебя припахали стены расписывать, — продолжает Даша, улыбаясь.

— Ага, Маша сказала, чтобы я обязательно «нарисовал красоту», — я улыбаюсь, вспоминая этот точный указ.

— Да, она такая, — смеется Даша.

— И не говори, — Влад хмыкает, не глядя на меня, делает себе бутерброд. — Год назад у нас тут один кот ошивался, облезлый такой, морда страшная. И угораздило же меня прямо при ней ему на хвост наступить случайно, так она меня потом полчаса отчитывала.

Я улыбаюсь, представляя себе сконфуженного Влада, такого боевого с виду, в половину выше мелкой Машки, но склонившего голову и выслушивающего ее выговор.

— Так что с ней лучше не шутить, — заканчивает Влад, чуть улыбаясь мне.

— С кем лучше не шутить?

Я вздрагиваю, не заметив за разговором подошедшего к нам Костю.

— С Машей. Привет, — здоровается Даша. Влад только кивает. Костя бросает на меня странный взгляд, я отворачиваюсь и бормочу тихое приветствие. За столом воцаряется тишина. Даша заинтересованно смотрит то на меня, то на Костю, но молчит.

— Клим, — к нашему столу подъезжает Стас. Мой спаситель. — Ты сегодня в библиотеку придешь? Мы там с ребятами…

— Да. Я уже все, могу прям сейчас, — прерываю я его и встаю из-за стола.

— И что опять? — слышу я за своей спиной тихий вопрос Даши.

— Ты о чем? — спрашивает ее Костя.

***

В библиотеке уже собрались ребята, в основном мальчишки. Мы со Стасом и Пашей наладили сеть на компах, чтобы можно было играть друг с другом. Уже начались каникулы, так что компьютеры, которые привезли в целях помощи в учебе, еще не скоро станут выполнять свое предназначение.

Я помогаю некоторым ребятам разобраться, но присоединяться не хочу. Они играют в простенькую стрелялку, разбившись на команды, а я ухожу к окну и сажусь там за старый комп, один из немногих, который забирать не стали. Долго вожусь в интернете, по большей части из-за того, что комп очень долго думает, ищу нужные картинки с улицами, пока не нахожу ту, что кажется мне подходящей, распечатываю ее на принтере, а потом решаю от нечего делать зайти на страничку соцсети и почту.

В соцсети вижу куча сообщений от Сашки. Она, оказывается, писала мне еще зимой, и потом пару раз что-то скидывала, какие-то видео и пару постов. Я открываю ее страницу, там фотки с последнего звонка. Знакомый мне двор школы, она с одноклассниками в праздничной форме и с цветами.

— Девушка? — Даша, подошедшая сзади, заглядывает в экран. Оказывается, они с Владом тоже пришли сюда.

— Нет, — я улыбаюсь. — Подруга.

— Ага, я помню, это она приезжала, — Даша отходит и садится рядом за свободный компьютер.

Я снова открываю сообщения. Ничего от однокурсников. С тех пор как я удалил их сообщения на стенке, они, видимо, решили больше мне не писать. Ну и черт с ними. Куча какой-то непонятно рекламы, которую я тоже удаляю, а потом вдруг замечаю сообщение с аккаунта Насти.

«Привет, Клим. Этот твоя тетя Таня. Настя рассказала мне, что ты уже все знаешь про развод и все остальное. Прости меня, пожалуйста. Я думала, что будет лучше тебя не волновать таким. Я пока не могу приехать, но как только освободится время, обязательно навещу тебя. Извини меня еще раз, не обижайся, пожалуйста. Я просто хотела как лучше… Я попросила Вадима, чтобы он приехал и вернул твой телефон. Все это, вообще, глупость какая-то. Позвони мне, пожалуйста, когда он приедет. Комнату Сережи я не трогаю, как ты и просил. Только убрала немного, а обои переклеим, если захочешь. Надеюсь, у тебя все хорошо. И еще я случайно нашла альбом, ваш семейный. Там такие фотографии хорошие. Я попросила Настю мне помочь их отсканировать на компьютер. Присылаю тебе некоторые. Не обижайся на меня. Тетя Таня. 11.06.»

Я раздумываю пару минут, а потом все же нажимаю на прикрепленные фото.

На первом, я совсем маленький у мамы на руках, на фоне бабушкиного дома. Я быстро перелистываю дальше. Следующее, видимо из той же серии, только теперь я стою рядом с бабушкой, дергаю ее за цветастое платье, а у моих ног трется большой пушистый рыжий кот.

— Это ты? — я и не заметил, как ко мне подошли Димка с Женей.

— Ага, — я не спешу закрывать фотографию и сам разглядываю мелкого себя и бабулю. — Это моя бабушка, а это кот, кажется, его звали Том.

— Ты такой смешной, — говорит Димка улыбаясь. — А назад верни.

Я кликаю на стрелку и снова открывается фото с мамой.

— Это мама?

Я киваю.

— Вы похожи, — говорит тихо Женя.

— Да, я больше на нее похож, чем на отца.

— Красивая, — это уже к нам подходит Даша. Вокруг меня образуется небольшая группка любопытствующих.

— А покажи еще, — просит Димка.

Я кликаю дальше, на этот раз открывается фото, где я уже постарше, мне тут лет девять, с мелкой Настей, у которой чем-то вымазан рот, а в руке зажат большой огурец. Мы сидим на перилах деревянной беседки, а где-то на фоне видно персиковое дерево и, попавшая в кадр только половиной туловища, тетя Таня.

— Это моя сестра, — поясняю я.

— И та самая беседка, про которую ты говорил? — спрашивает Димка.

— Ага.

Еще один клик. Мы все вместе — я, Настя, бабушка, тетя Таня и моя мама сидим за столом, а на нем огромный арбуз. У меня какое-то недовольное лицо, и я сразу вспоминаю, что это был день приезда отца и фотографировал он. Еще одно фото, где я сижу на камне на фоне небольшого озера, у меня разбита коленка, и, судя по лицу, я недавно ревел. А сзади, в прыжке у воды, застыл пес Джек.

— Хи, смешной такой, — говорит Женя.

— Это там же, у бабушки. Мы с мамой ходили на озеро и Джек, — я показываю на собаку, — меня толкнул и я колено разбил.

Я кликаю дальше и открывается фото с отцом — он на фоне беседки, одной рукой держит большую ложку, а другой приподнимает крышку огромного казана с пловом.

— Это твой папа? — спрашивает Дима, я киваю, а потом поясняю.

— Он всегда, когда приезжал к бабушке, делал плов в таком казане на костре. Мы его потом несколько дней ели.

На следующей фотке мы с мамой сидим на лавандовом поле, а между нами протиснулась голова Джека. Потом мама с бабушкой за столом в беседке, а перед ними большой тазик с вишней, и мы с Настей сидим напротив них, чуть сбоку, перемазанные вишневым соком.

— Это мы чистим вишню для вареников. Отец всегда просил сделать их, когда приезжал.

Наверное, если бы я смотрел эти фотографии один, мне было бы очень тоскливо, а так — только светло, хотя и немного грустно. Это лето, сохраненное на квадратиках глянцевой бумаги, было таким теплым, беззаботным, хоть я и почти везде выгляжу недовольным. Если бы я знал, что всего через пару лет мамы не станет, вел бы себя иначе? Тогда я и не думал ни о чем таком, что ее вдруг может не стать. Что она просто исчезнет из моей жизни, и мне останется только такая вот хлипкая память в виде прямоугольников фотобумаги, файлов на компе. Я ведь уже почти не помню ее лица… Даже видя фото, все равно что-то будто исчезло навсегда. Я сглатываю подкативший ком от этих мыслей. Почему я забыл? Почему, если я сейчас закрою глаза, я не смогу вспомнить, как она выглядела? Ни ее глаза, ни улыбку, ни руки… Только расплывчатый образ, неясный, нечеткий…

— А дальше? — голос Димы вырывает меня из мыслей. Я тихонько выдыхаю и снова нажимаю на стрелку.

На фото отец рядом с нашей машиной, с огромным арбузом в вытянутых руках. Я кликаю дальше. Здесь мы с отцом сидим на скамейке в парке, оба немного недовольные, у меня в руках сахарная вата, отец, закатив глаза, тоже держит в руках две ваты. Я вдруг вспоминаю этот день. Мой одиннадцатый день рождения. Тогда выдалась неожиданно теплая погода, на фото видно, что мы даже куртки сняли и они лежат между мной и отцом. Я хотел пойти гулять с друзьями, но отец настоял, что день рождения я должен провести с семьей, а с друзьями пойду на следующий день. Я тогда надулся, и мама пыталась отца уговорить, но он не согласился. Мы пошли в парк с аттракционами, а потом в кафе, но я весь день ходил обиженный, и мы с отцом чуть не поссорились. А мама все пыталась нас помирить, подшучивала над нами, и заставила сфотографироваться. У нас обоих было плохое настроение, так что ей удалось это с большим трудом. Я кликаю дальше, но открывается первое фото.

Я кликаю дальше, но открывается первое фото.

— Уже все? А можно еще раз? — спрашивает Дима, а я вдруг понимаю, что не могу ответить из-за того, что мне сдавило горло.

— Ага. Извините, мне надо… — шепчу я, встаю и стараюсь быстрее протиснуться сквозь обступившую толпу. Уже почти выбравшись, я вдруг замечаю, что Даша вся побледнела и больше не улыбается, но продолжает смотреть на экран. А у меня нет никаких сил здесь больше находиться. Я выбегаю из библиотеки, выхожу на улицу и просто иду по дорожке вокруг корпуса, сам не зная куда. Проходя мимо двери на кухню, я замечаю на ступеньках Олю и не раздумывая подхожу к ней. Она поднимает на меня взгляд и немного хмурится.

— Сигарету можно? — спрашиваю я немного грубо. Не хочу знать, что она там увидела, мне и так понятно, какие демоны следуют за мной по пятам. Она молча протягивает мне почти полную пачку и зажигалку, я только киваю и как можно быстрее ухожу прямо к бассейну.

Закуриваю, садясь на привычное место, а потом прикусываю руку, так сильно, как только могу, чтобы сдержать крик.

Мой одиннадцатый день рожденья. Последний день рождения, когда мама еще была похожа на прежнюю себя. Тогда я еще не знал, что она больна. А вот они уже все знали. Знали и молчали. И отец тогда заставил меня пойти с ними, потому что наверняка понимал, что это мог вполне оказаться мой последний день рождения с мамой. А она просто улыбалась и делала вид, что все хорошо. Почему они не сказали мне? Почему он все мне не объяснил? Я бы тогда… Я бы не злился, я бы… Я бы не тратил это время на пустые пререкания и обиды, и может тогда, вспоминая этот день, мне не было бы так горько. Почему? Почему они ничего мне не говорили?

Обида снова раскаленным обручем сжимает горло, грудь. Я пытаюсь заглушить ее дымом, вдыхаю его как можно сильнее, но он не помогает. Почему? У меня нет ответа на этот вопрос до сих пор. Почему все пытались до последнего делать вид, что все хорошо? Почему скрывали от меня? Если бы я знал, если бы понимал, что происходит я бы не шатался с друзьями после школы, не бежал бы играть на улицу, как только выдавалось свободное время. Я бы мог провести это время дома, с мамой. Хотя… Отец ведь, кажется, потом еще настаивал куда-то вместе поехать на выходные. Сколько раз я соглашался? Я не помню, но, скорее всего, немного. И каждый раз мы чуть ли не ссорились. Почему нельзя было просто сказать? Что это за глупая идея? Почему? Я не понимаю. Никогда не пойму. Мама… Наверное, ей не хотелось говорить об этом. Это я еще могу понять, что ей было сложно сказать мне такое. Да мы с ней, в общем-то, и не ссорились. А вот он… Никогда его не прощу.

Я раздраженно тушу окурок, обжигая кончики пальцев, и беру новую сигарету.

Тихий треск веток позади.

— Так и знала, что ты здесь, — Даша подходит ко мне, за ее спиной маячит Влад, он почему-то ближе не идет, а садится на одно их самых дальних сидений, но взгляд от нас не отводит. Мне хотелось побыть одному. Зачем они пришли? Что им от меня нужно?

Даша молча садится рядом. У нее какое-то непривычно серьезное лицо, слишком бледное. Да нет, она ведь вся чуть ли не трясется. И в глаза не смотрит. Тоже вот достала сигареты, мучает одну из них, мнет в пальцах. И запах, этот затхлый запах камней сейчас просто нестерпим.

— Ты чего? — я как-то сразу забываю о себе, бросаю взгляд на Влада, но он опускает голову. Тоже какой-то слишком серьезный.

— Клим, — говорит Даша и ее голос немного дрожит. Она по-прежнему на меня не смотрит, и наконец доламывает сигарету и коричневые крошки табака сыплются ей на кеды и в воду. — На фото… Это ведь твой папа?

— Да, — осторожно отвечаю я, чувствуя, как тревога нарастает с ужасной скоростью.

— Клим… В общем, — Даша бросает взгляд на Влада, а потом все же продолжает, очень тихо. — Ты… Прости меня, — она вдруг всхлипывает. Я испуганно наклоняюсь, заглядывая ей в лицо. У нее глаза красные, мокрые, и слезы вот-вот прольются.

— П-прости, — повторяет она заикаясь, и наконец поднимая на меня взгляд, полный вины.

— Ты о чем? За что тебя простить?

— Я… Я его видела, — шепотом говорит она.

— Видела, — повторяю я, а потом до меня вдруг доходит, что она имела в виду. — Видела в смысле…

— Д-да. Зимой. Я в-видела его, т-только я тогда не знала… — она всхлипывает, утирая все же скатившиеся слезы. — Я в-видела аварию. Тебя я не разглядела… Т-только твоего п-папу… Я…

— Ты уверена? — спрашиваю я, а у меня самого внутри будто рвутся бесчисленные струны.

— Д-да. Я как увидела его лицо… Я сразу его узнала… Это был он.

Я потрясенно молчу, не зная, что сказать.

— А к-когда? — все же осторожно спрашиваю я.

— В декабре, — отвечает Даша. У нее сейчас такой вид, будто она готова к тому, что я на нее наброшусь. — Клим, — говорит она. — Я не… Я не знала ни кто это, ни место не знала… Я… Если бы я знала, я бы что-то…

— Подожди, — я сжимаю руки и краем глаза вижу, что Влад очень напряжен, будто в любой момент готов защитить ее, если мне вдруг придет в голову… — Ты… Ты видела аварию, где погиб мой отец, а я повредил спину?

— Д-да. Клим, если бы я знала, — она замолкает и закрывает лицо ладонями. — Я просто… Когда я его сейчас увидела, я… Я не могла промолчать. Прости.

Я молчу. Из меня будто враз выкачали весь воздух. Пусто. Никаких чувств, ни злости, ни обиды, ничего…

— Клим, если бы я могла что-то изменить… — опять начинает она.

— Не надо, — я выдыхаю, а потом беру ее за плечи и заставляю посмотреть на себя. Влад опять дергается, но пока не вмешивается. А я смотрю в ее напуганное, полное боли лицо и вдруг понимаю, что она впервые видит человека из своих видений вживую. Внутри пусто, но я знаю, что надо делать. Нет. Сейчас не время жалеть себя.

— Даш, не надо извиняться, — говорю я как можно спокойнее, хотя голос все же выходит слишком глухим. — Все… Все нормально. Ты же говорила, что никогда не могла ничего изменить. Ты совершенно не виновата в том, что случилось, — я говорю, как можно увереннее, выделяя каждое слово, но у меня такое чувство, что я сейчас отдаю свои последние силы и вот-вот упаду на землю бездыханным. — Ты не виновата. Я… Я уверен в этом.

— Но… — она хочет что-то сказать, но я ей не позволяю.

— Это была просто авария, — говорю я. — Машину занесло на льду. Никто не смог бы такое предугадать… Это не твоя вина. И ты не могла этого изменить. Это просто случилось. Вот и все.

«Нет, ты знаешь, что это не так. Ты знаешь, что это ложь» — слышу я в голове такой знакомый голос. Голос из моих снов. Но я отмахиваюсь от него. Нет. Свали к черту! Она не виновата. Уж точно не она. А потому я сейчас скажу это столько раз, сколько нужно, чтобы снять с нее хотя бы один груз из всех что она тащит на себе.

— Ты не виновата, — как заклинание повторяю я.

Она чуть расслабляется, а потом вдруг обнимает меня, и я чувствую, что майка на плече становится мокрой. Я, едва касаясь, глажу ее по спине, поднимаю голову, чуть настороженно глядя на Влада, но он только едва кивает и опять отворачивается.

Мы сидим так очень долго. У меня уже ужасно болит спина и руки, но я не отпускаю ее. Я могу себе только представить, насколько ей было важно хотя бы раз услышать такое в вживую от того, кто был в ее видениях. От того, кого она, по какой-то причине, решила, что должна спасти.

Когда она наконец отстраняется, у нее такое лицо, что мне даже немного смешно становится. Красное, глаза опухшие. Она тоже немного несмело улыбается в ответ на мою улыбку.

— Даш, — говорю я. — Мне тут кое-кто недавно сказал, чтобы я не брал то, что не моё. Так вот сейчас я скажу это тебе. В том, что случилось, нет твоей вины. Это не твоё, понимаешь?

— Но зачем я тогда это вижу? — спрашивает она, повторяя тот самый вопрос, что и тогда, весной. Тогда я не знал, что ей ответить, а сейчас мне вдруг кажется, что я нащупал некую нить. Ответ? Возможно…

— Может, как раз для этого? Чтобы понять, что мы не всё можем изменить, что есть что-то, что изменить не можем?

Она удивленно смотрит на меня.

— Ну, я имел в виду, что… — я заминаюсь, подбирая слова. — Просто мы часто считаем, что в этой жизни от нас что-то зависит. Но сколько бы мы не старались — мы только бьемся головой об стену и страдаем. Может, если бы мы смогли принять это… Может, тогда бы мы стали счастливее. Если бы могли принять по-настоящему, — я вдруг вспоминаю монетку, которую дала мне Алиса. Я сам не знаю, что я говорю, не понимаю. Мои слова мне самому кажутся неразрешимым ребусом, который я не могу принять, но почему-то кажется, что они верные. — Если бы могли принять по-настоящему, что у любого события есть две стороны — плохая и хорошая, — говорю я.

— И что хорошего в том, что ты попал в аварию?

— Не знаю, — я пожимаю плечами, а потом улыбаюсь. — Может, то, что встретил тебя.

Влад чуть прищурившись смотрит на меня, и я, улыбаясь, продолжаю:

— Тебя, Костю, Алису… И вот этого вот, — я киваю на Влада. Тот кривится и корчит мне рожу. А Даша вдруг смеется.

— Да уж, это великое счастье, встретить сумасшедших калек.

— Ну, я, видимо, и сам немного того.

— Немного? — спрашивает Влад, но я вижу, что он тоже улыбается.

— Клим, а ты сам в это веришь? — спрашивает Даша, отсмеявшись, и в ее голосе мне слышится надежда.

Я не верю. Нет, не верю, потому что как никогда прежде, я чувствую, как за моей спиной сгущаются тени. Нет. Я всего лишь забираю то, что принадлежит мне. Я не могу забрать у нее все, но хоть немного… Лишь, то, что мое по праву. А потому я совру ей, совру так достоверно, как только смогу, только чтобы вновь почувствовать, как запах сырых камней сменится летним дождем.

— Конечно, верю, — говорю я улыбаясь. И она улыбается мне в ответ.

На эти последние слова у меня уходят все силы, так что я встаю, чуть покачнувшись, и говорю:

— Я пойду, ладно?

— Хорошо, — Даша кивает, но вставать не спешит. А вот Влад поднимается, и спускается ко мне, когда я прохожу мимо. Я останавливаюсь не понимая, чего он хочет, а он вдруг протягивает мне руку.

— Мир? — говорит он.

— Мир, — я неуверенно отвечаю на рукопожатие, а потом он склоняется очень близко к моему уху и шепчет:

— Спасибо. Даже если ты так не думаешь.

А потом чуть хлопает меня по плечу и направляется к Даше.

— Что он там тебе сказал? — спрашивает Даша, чуть толкая локтем Влада, севшего рядом.

— Сказал, что если еще раз будет тебя так долго обнимать, я опять ему врежу, — говорит Влад.

— Нет, ты не это сказал, — Даша опять его пихает и улыбается.

— Он просто признался, что тоже хочет, чтобы его пообнимали, — говорю я, улыбаясь из последних сил и ускоряю шаг. Сзади еще слышится тихий смех, а внутри меня опять пустота. Только сейчас я вдруг понимаю, насколько мне одиноко. Даже они, как бы им не было плохо, но они есть друг у друга. А кто есть у меня?

Я чувствую себя раненым солдатом посреди поля боя. Всех забрали, спасли, а вот меня забыли, и мне остается только лежать и тихо умирать, смотря в безликое серое небо. Я выиграл битву, сделал то, что должен был, сказал то, что было нужно, снял с нее груз… Только вот, что мне теперь делать с собой? С тем, что я наконец понял? С тем, что забрал? Я бежал от этого столько месяцев, гнал от себя эти мысли, но они все равно настигли меня и теперь мне никуда не деться. Впрочем… И поделом мне.

***

Я не удивлен, когда вновь вижу знакомую мне картину. Снег за окном больничной палаты.

Но на этот раз я не собираюсь убегать. Я слишком устал.

— Привет, — говорю я, отворачиваясь от окна.

Все — как и всегда. Он лежит на кровати. И хоть я и знаю, что это сон, что такого никогда не было, мне не кажется все это странным.

Он молчит, смотрит на меня чуть улыбаясь, но мне жутко от его улыбки.

— Что ты от меня хочешь? — спрашиваю я.

— Подойди.

Я послушно делаю несколько шагов к нему, останавливаясь у самой кровати. Он протягивает ко мне руку… У него никогда не было таких рук, вдруг понимаю я. Они слишком старческие, с коричневыми пятнами, сухой обвисшей кожей и чуть пожелтевшими ногтями.

— Мне было так страшно, а ты просто бросил меня. Почему ты оставил меня?

— Я н-не бросал, — чуть заикаясь отвечаю я. — Не б-бросал… Этого вообще не было! Ты не так умер!

— А как? — спрашивает он, и я, оторвавши взгляд от его рук, снова смотрю ему в лицо и вдруг вижу, что оно покрыто глубокими царапинами и все в крови. Я опять в страхе отступаю, но он хватает меня за руку, у него такие холодные пальцы и тоже все в крови… Кровь стекает на простыню, и по белой ткани расползаются алые пятна похожие на цветы. Ее все больше, она уже тонкой струйкой течет по его руке. Вся простыня уже красная, вся кровать… Я смотрю под ноги и понимаю, что стою в луже крови. Она затапливает всю палату, я снова пытаюсь вырваться, но его пальцы держат меня как стальные тиски. Очень больно.

— Нет! Отпусти! — кричу я и просыпаюсь.

Рука ноет от боли. Во сне я как-то странно заломил ее, и кисть теперь болит, а ладонь и пальцы холодные. Я разминаю ее и с мерзкими колючками в нее начинает возвращаться кровь и чувствительность. Меня все еще трясет, так что я чуть не падаю, когда пытаюсь встать с кровати. Дохожу до ванной, включаю воду на полную, умываюсь, а потом долго держу руки под струей воды, чуть поворачиваю голову и разглядываю в зеркало рваный шрам на лбу, большая его часть скрыта волосами, мне видно только крохотный отрезок. Я снова опускаю голову и на секунду мне вдруг кажется, что все руки алые. Что это вовсе не теплая вода, а кровь льется по ним. В нос бьет такой отвратительный сладковато-металлический запах. Я моргаю и жуткое видение исчезает, но запах остается, и я быстро возвращаюсь в комнату, закуриваю и открываю окно. Запах сигаретного дыма вытесняет запах крови. Кажется, я начинаю понимать, почему Костя столько курит.

За окном рассветные сумерки. Все кажется серым, только небо постепенно начинает обретать цвет.

Снова день… Как же мне это надоело. Не хочу. Не хочу никого видеть. Не хочу ничего слышать. Вот бы время остановилось, застыло, и все навсегда осталось таким вот серым и безликим.

Мне больше не страшно. Мне просто никак. Но мир не хочет оставить меня в покое и не собирается замирать. Солнце поднимается слишком стремительно, и тишина наполняется оглушительным звоном голосов бесчисленных птиц, и серое наполняется цветом. Эта неумолимая река несет меня, словно щепку. Я задергиваю шторы, плотно закрываю окна, чтобы хоть в моей комнате еще ненадолго сохранилась ночь и тишина.

***

— Клим, к тебе приехали, — говорит Дима, как только я открываю дверь.

Меня не удивляют его слова. Почему-то сейчас всё кажется мне совершенно естественным. А может, мне просто настолько все равно, я настолько устал, что просто нет сил реагировать. Даже когда я вижу его, поднимающегося мне навстречу из кресла в холле — я не удивляюсь.

Вадим смотрит на меня очень настороженно. Что, думает я закачу ему истерику? Я чуть улыбаюсь и, стараясь выглядеть как можно спокойнее, говорю:

— Привет. Давно не виделись.

Он удивленно моргает. Да, когда внутри тебя абсолютно пусто, так просто сделать такой вот приветливый вид.

— Привет, — он наконец начинает говорить, — Я…

— Тетя писала, что ты вроде как мобильный привезешь.

— Ага, — он достает из кармана тот самый телефон самой простой модели. — Извини, — он чуть опускает голову. — Я хотел раньше.

— Да забей. Ты уже уезжаешь?

— Нет. Я… — он опять чуть заминается, а потом смущенно улыбается. — Жена вот-вот родит. Говорят, будет девочка.

— Поздравляю, — я тоже пытаюсь улыбнуться.

— Клим, — кажется, он наконец собрался с духом. — Слушай, нам надо поговорить.

— О чем? Если о том, почему я здесь, то это уже немного не актуально. Все в порядке.

— Ну, не только об этом… Не против, если мы немного пройдемся?

— Ладно, — я безразлично пожимаю плечами.

Мы выходим на улицу, тут пусто, все еще на завтраке. Я не задумываясь веду его к дальним скамейкам, почти у самого забора.

— Красиво тут, однако, летом, — говорит Вадим усаживаясь рядом и опять молчит какое-то время. Я тоже не спешу начать разговор. — Ты злишься на меня?

— Нет, не злюсь. Здесь и вправду хорошо, — как же они все достали с этим вопросом.

— Я хотел… Клим, позволь мне кое-что объяснить. Возможно, мне стоило сделать это раньше, но, если честно, я просто не знал как. Но теперь, когда тебе лучше и Татьяна сказала, что Настя тебе уже кое-что объяснила… В общем…

— Да не надо. Послушайте, — устало говорю я. — Я все понял. Зимой, когда я еще сидел в коляске, это было правильным решением, как видите, здесь я и вправду быстро встал на ноги. Ну и потом… Мне здесь даже нравится. Так что не надо.

— Нет, ты… Выслушай меня, ладно? — Вадим как-то особенно серьезно смотрит на меня, так что я даже немного теряюсь и наконец, киваю.

— Это касается твоего отца, — я невольно вздрагиваю. Ну, конечно, о ком же еще? — И того, почему мы все же решили тебя отправить именно сюда. Ты же знаешь, мы с ним дружили довольно долго. И он многим со мной делился, хоть я и младше него… Думаю, он рассказывал мне даже больше, чем следовало. Многие вещи ему стоило сказать тебе, а не мне, — Вадим таким знакомым жестом трет коротко стриженные волосы и вздыхает. — Я знаю, вы не сильно с ним ладили. А после того, как… — он чуть заминается, — Как умерла твоя мама, стало еще хуже.

Я отворачиваюсь, и начинаю разглядывать землю и свои руки. На указательном пальце снова заусенец. Больно. Мне так хочется исчезнуть, не слушать все это, но я будто прирос к скамейке, так что все это больше похоже на пытку.

— Ты злился на него, я знаю. Наверное, до сих пор злишься. Возможно, ты в какой-то степени имеешь на это право…

— Хватит, — ко мне снова начинает возвращаться раздражение. — Я не хочу это слушать. Мои отношения с отцом вас не касаются. И у меня, как вы сами заметили, — есть на это право. Спасибо вам за телефон, но говорить об этом я не… — я пытаюсь встать, но Вадим берет меня за локоть, и у него сейчас на лице такая смесь раздражения и в то же время отчаяния, так что я не договариваю.

— Послушай. Мы говорили с Татьяной об этом, и пришли к выводу, что пора уже с тобой поговорить. И сейчас я вижу, что это все же правильно решение. Сергея нет уже как полгода, а ты все еще… Нельзя. Это неправильно, когда злятся на мертвых.

— Да что вы?! То есть раз он умер, я теперь не имею права на него злиться и должен просто простить его, только потому, что он взял и свалил?!

— Свалил? — повторяет Вадим немного удивленно. Я упрямо молчу. Не хочу с ним говорить об этом, но Вадим вдруг вздыхает и опускает голову, а потом продолжает уже чуть более холодно.

— Ладно. Я не так сказал. Это твое право. Хочешь обижаться — ладно. Но тогда хотя бы просто выслушай, что я хотел сказать.

Я снова сажусь на скамью.

— Ну?

Он опять вздыхает. Из двери на улицу выходит небольшая группка ребят и направляется к площадке. Среди них я вижу Димку, он бросает на нас заинтересованный взгляд, но не подходит. Вадим молчит, провожая их немного настороженным взглядом, пока они не скрываются за поворотом, и только тогда продолжает:

— Вы с ним… Наверное, вы просто слишком разные. Ему всегда было трудно с тобой. Ты очень… Не обижайся, я ничего плохого не имею в виду, но ты очень чувствительный парень, — я пытаюсь скрыть саркастичную усмешку. — Ты очень похож на свою маму, и внешне и… Думаю, в этом тоже одна из причин, почему после ее смерти ему было трудно найти с тобой общий язык. Он очень ее любил. Я всегда даже завидовал немного, у самого меня уже второй брак, а он…

— Я знаю. Маму он любил. Только вот с сыном не повезло. Может, родись я девчонкой, все было бы проще, — жестко отвечаю я. Но внутри что-то опять ноет, тянет.

— Не надо так, Клим. То, что ему было трудно тебя понять, вовсе не значит, что он тебя не любил.

— Слушайте, вы ведь не жили с нами. Откуда вам знать?

— Потому что, как я уже сказал, он многое мне рассказывал, — Вадим никак не реагирует на мою грубость. — Когда Света заболела, он был очень подавлен, отдал кучу денег на лечение… Ты, наверно, не знаешь, но и квартиру пришлось продать, потому как он влез в долги, и пришлось взять что-то попроще на окраине. И все равно, даже так, потом он постоянно говорил, что недостаточно сделал. Что надо было ехать заграницу, но твоя мама была против. Это означало бы оставить тебя, а она этого не хотела.

Я чувствую, как с каждым его словом мое тело словно каменеет, становится все тяжелее, а перед глазами проносятся какие-то обрывки из прошлого. Я не хочу, не хочу… Но он не собирается замолкать.

— Но даже так, даже в такой ситуации они всегда говорили о тебе. Он постоянно говорил, как ему страшно, и если Светы не станет, то что будет с тобой… И когда она умерла… Я знаю, вам было не просто находить контакт и раньше, до ее смерти, и когда Светы, которая всегда как бы соединяла вас, находила точки соприкосновения, когда ее не стало, он растерялся. И то, как ты отреагировал тогда… То, что с тобой происходило… Твой гнев, обиду, он все это принимал очень близко к сердцу, злился на тебя, но в то же время… Он как-то сказал, что ты прав. Что ты был прав, когда говорил, что это он виноват в смерти Светланы. Думаю, поэтому он и не пытался поговорить об этом с тобой, потому что сам считал себя виноватым, а ты просто озвучил то, о чем он и так думал.

Я до боли цепляюсь за деревянные доски, мне кажется, если я разожму руки, то просто упаду или утону…

— Знаешь, я думал, что общее горе вас объединит, но все вышло наоборот. Ты винил его, он сам себя винил и… К тому же ты очень напоминал ему Свету, и, боюсь, это было для него болезненно. Но он никогда, слышишь, никогда не бросил бы тебя.

Я чувствую на себе пристальный взгляд Вадима, но просто не могу поднять голову. И опять раскаленный обруч на горле душит и давит, а каждое слово тяжелым камнем падает куда-то вниз грудной клетки.

— Как бы ни было трудно вам с ним, он любил тебя. Когда после смерти твоей мамы у тебя начались срывы, все эти скандалы, побеги из дома, проблемы в школе, и он злился на тебя, но больше от бессилия. Я сотню раз говорил ему, что вам надо поговорить. Что вам надо обсудить все это. Почему он не пустил тебя на похороны, почему… И хоть ты винил его в этом, но он считал, что так будет для тебя лучше.

— Лучше… — наконец выдавливаю я из себя. — Лучше? Лучше, что я не попрощался с мамой? Лучше, что они до последнего скрывали от меня, что ее скоро не станет? — Черт, я же не хотел говорить. Ну зачем я…

— Да, возможно, он был не прав, — спокойно говорит Вадим. — Я не знаю. И никто не знает. Надо ли маленькому мальчику, ребенку, видеть, как его мать умирает в муках? Как теряет рассудок из-за боли и этой чертовой болезни? Надо ли ему видеть свою мать в гробу? Как ответить на этот вопросы правильно? Может быть, ты поймешь, когда станешь отцом…

Я молчу. Горло горит настолько, что я просто не смог бы выдавить из себя ни звука. Даже если бы знал, что сказать.

— Он принял такое решение, которое ему казалось верным. И все последствия за это решения он взвалил на себя. Я говорил ему… Советовал, что возможно тебе стоило бы пообщаться со специалистом. Хорошим психологом или… Но он всегда отказывался. Может, он не верил во все это, а может, считал, что это будет предательством по отношению к тебе. Он никогда по-настоящему не винил тебя за все это. Он говорил, что ты имеешь полное право злиться, грустить, и что он не позволит чужим людям лезть тебе в душу. Но, как видишь, он и сам не мог помочь, как-то сблизиться с тобой. Ты всегда его отталкивал. Он злился на тебя, срывался, причиняя тебе боль, и ты в ответ ранил его. И так до бесконечности… Он просто надеялся, что ты вырастешь и поймешь, смиришься с этим… Он считал, что справившись с этим самостоятельно, ты станешь сильнее, взрослее, мудрее…

Звук открывшейся двери заставляет меня невольно поднять голову. На ступеньки выходит Костя. Черт. Только его не хватало. Он замечает нас, но тоже не подходит. Только достает сигареты, прикуривает и остается стоять там. Какого черта? Я не хочу, чтобы он вдруг что-то услышал. Мне хочется прервать Вадима, но когда я открываю рот, понимаю что не могу вымолвить ни звука, а он все продолжает, даже не заметив постороннего.

— Не знаю. Я же говорю, я не знаю, был ли он прав. И когда его не стало… Если честно, я испугался. Я был готов помогать тебе материально, но помочь тебе справиться с еще одной потерей, я просто не мог. Как и твоя тетя, ты ведь уже знаешь, что у нее самой столько проблем в семье. Она-то и со своими девчонками еле справляется… Я боялся, что история повторится. Нет, не просто повторится, что будет только хуже, учитывая все обстоятельства… И тогда мы решили, что будет лучше, если тебе помогут люди, которые готовы к такому. Готовы взять ответственность за твое состояние. Я знаю, что твой отец бы это не одобрил. Он считал, что все должно оставаться в семье… Да, возможно, ошибся и я, но когда я смотрел на тебя… Ты бы себя видел. Я боялся, что ты просто сорвешься, покатишься по наклонной, не знаю… Мне казалось правильным вырвать тебя из той среды. Я думал, что если этого не сделать, будет еще хуже, чем когда умерла твоя мать, а этого я точно не мог позволить. Все же ты сын моего друга, и если бы с тобой что-то случилось, я бы себе этого не простил. Хотя, опять-таки, возможно, Сергей за такое решение меня бы…

— Все нормально, — говорю я. Горло вдруг отпускает. И у меня вновь появляется то же чувство, что и вчера, с Дашей. — Все нормально. Мне… Стало лучше здесь. Так что, думаю, вы все правильно сделали.

Вадим смотрит на меня удивленно. Видимо, он ждал, что я опять продолжу его обвинять, но я просто хочу побыстрее закончить этот разговор. Я все понял. Где-то на самом пике, когда я думал, что просто взорвусь, ко мне вдруг снова вернулась спасительная пустота.

— Все хорошо, — еще раз повторяю я, и встаю, правда чуть покачнувшись. — Вы езжайте домой. Я… За меня можете не волноваться, — я стараюсь улыбнуться, чтобы кое-кому, кто сейчас не сводит с меня пристального взгляда, показалось, что все хорошо.

Вадим, обескураженный моим поведением, тоже встает, хочет еще что-то сказать, но я просто прерываю его и говорю:

— Давайте я проведу вас.

— Ладно, — он чуть растерянно кивает.

Охранник зорко следит за мной, но я не собираюсь никуда сбегать.

— Если хочешь, я могу забрать тебя, хоть сейчас, — говорит он немного неуверенно.

— Нет. Не надо, — отвечаю я.

И снова, как полгода назад, я смотрю, как Вадим садится в машину, заводит двигатель, и, поднимая облачка пыли, скрывается за поворотом. Кажется, он что-то еще говорил мне на прощание, вроде опять извинялся, и вроде мы пожали друг другу руки… Я не помню. Все вокруг заволокло туманом.

Я бездумно иду назад, мне хочется снова вернуться к себе, но когда я вижу впереди Костю, который, видимо, ждет меня, я сворачиваю, собираясь обойти корпус.

— Клим! — он окликает меня, но я делаю вид, что не услышал. Не хочу с ним сейчас говорить, не хочу чтобы он даже приближался, потому что, то что творится у меня в голове, эти мысли… Нет, не хочу чтобы он это слышал.

Я выхожу к площадке, где происходит что-то странное. Влад и еще двое мужчин стаскивают какие-то бревна в центр небольшой поляны. Невдалеке от них Даша вместе с Димкой и Женей сидят на скамейке.

— Клим! — Димка подскакивает, увидев меня. — Иди сюда. Мы хотим костер сделать, вечером разведем огонь. Здорово, правда?

Я невольно оборачиваюсь и вижу Костю, который пошел за мной, и быстро подхожу к ребятам.

— Ага, — я переглядываюсь с Дашей, она немного беспокойно смотрит на меня.

— Ты как? — спрашивает она тихо.

— Все нормально, — я улыбаюсь.

Черт, почему все-таки так легко улыбаться? Может, оттого, что я наконец хоть что-то понял?

Костя остается стоять в стороне, и меня это вполне устраивает. Я тоже сажусь рядом с Димой и Женей, наблюдаю, как в центре поляны из каких-то кирпичей складывают круг, рядом стаскивают ветки от сосен и какие-то обрезки, оставшиеся еще с весны, а большие бревна вокруг для того, чтобы сидеть.

Я прикрываю глаза. Справа — тихие голоса, Димка что-то рассказывает, но я не вслушиваюсь, мне кажется, что он вообще говорит на каком-то иностранном языке. А надо мной ветер звенит в высоких кронах сосен. Я сижу неподвижно, погружаюсь в звуки, что окружают меня — шорох сухой хвои под ногами, редкие крики чаек; я чувствую теплый сосновый запах, и терпкий запах прошлогодних листьев, и соленый морской, принесенный сюда бризом, и запахи пробившейся сквозь плотный ковер иголок молодой травы. В груди что-то щекочет, бьется о стенки, будто пытается вырваться на волю. Я так устал, мне бы так хотелось вырваться, оторваться от земли и, как воздушный шарик, или змей, или птица, улететь высоко-высоко, и больше не думать ни о чем. Сбежать. Я опять хочу сбежать, но я знаю, что у меня сейчас вряд ли хватит сил просто дойти до калитки. Да и кто мне это позволит?

— Ты что, уснул? — Димка толкает меня локтем и смеется.

— Немного, — я моргаю, снова спускаясь на землю. Стоит мне только открыть глаза, и я снова становлюсь тяжелым и неподъемным.

Нет, мне никуда от этого не сбежать. Я ведь уже пытался. Это именно то, чем я занимался все эти полгода. Я вновь оглядываюсь. Кости уже нет. Ушел. Ну и ладно. И хорошо.

А потом мы идем на обед и снова возвращаемся. Я помогаю сносить всякий мусор, какие-то коробки и прочую ерунду, которую тоже решили сжечь в костре.

И только после ужина, все начинают собираться на улице. Кто-то тащит с собой подстилки и коврики, взрослые помогают выехать тем, кто на колясках, в общей суете мне удается затеряться, и я выхожу самым последним. Я не иду сразу к костру, нет, я ухожу глубже, под кроны деревьев. Тени сгущаются, уже погасли последние лучи солнца. Небо чистое, без единого облачка. Я долго вглядываюсь в россыпи звезд, смотрю на почти полную луну. А потом медленно бреду меж высоких стволов, мои ноги утопают во влажной траве; воздух такой свежий, немного терпкий от хвои, мне кажется, я готов дышать каждой клеточкой своего тела, мне просто не хватает легких. А все вокруг опять какое-то нереальное, будто я каким-то чудом оказался совершенно в другом мире, и дорога до костра кажется мне какой-то слишком длинной. Но вот наконец я вижу огонек среди деревьев. Подхожу ближе, уже слышны голоса, звуки гитары, смех. Деревья расступаются и передо мной открывается вид на знакомую и в то же время, будто совершенно не ту, на которой я был днем, поляну; в центре горит костер, а вокруг него сидят люди. Я сразу вижу Дашу, она сидит по ту сторону костра, и ее лицо хорошо видно. У нее в руках гитара, а рядом с ней Влад, и у него тоже гитара, видимо, та, что привез. Они о чем-то переговариваются, может, собираются что-то вместе сыграть. Несколько мальчишек подбрасывают в костер ветки, и в воздух поднимаются искры.

— Клим, — Алиса, которую я не сразу заметил, она сидит ко мне спиной и в темноте ее почти не видно, оборачивается ко мне. — Садись, тут место есть.

Я киваю, но идти не спешу.

Даша и Влад, видимо, наконец договариваются: она начинает перебирать струны, а он ей тихо подыгрывать. Я оглядываю поляну еще раз и вдруг замечаю силуэт в тени деревьев напротив, тоже по ту сторону костра, но немного дальше, отчего его лица почти не видно. Я тут же отворачиваюсь, но все же успеваю выхватить пару деталей — он сидит, прислонившись к стволу дерева и только красный огонек сигареты то загорается, то гаснет.

Даша начинает что-то тихо петь, голоса тут же смолкают, но я не слышу слов. Передо мной будто вырастает невидимая преграда. Есть они — те, кто сидит в мерцающем круге света, люди из другого мира, а я будто отделен от них, остаюсь стоять в тени и не могу сделать ни шагу вперед. А тени за моей спиной становятся все гуще и плотнее. Смотреть на огонь вдруг становится невыносимо. Я пячусь, вначале очень осторожно, чтобы меня никто не услышал, но все слишком увлечены песней, чтобы заметить меня. Так что я уже не таясь поворачиваюсь спиной и ускоряю шаг. Быстрее, быстрее отсюда. Я уже бегу, не разбирая дороги. Вот он забор, еще пару метров вправо и калитка. Я быстро достаю ключ, открываю ее и снова бегу, пока меня не останавливает резкая боль в боку и чувство, что я сейчас задохнусь. В моей голове бьется пульс, такой громкий, оглушительный, словно молот кузнеца бьет по наковальне. Ту-дук, ту-дук, ту-дук. Я падаю прямо на колени и как-то отстраненно понимаю, что под ними что-то мокрое и мягкое. Прибрежный песок. Я добежал до самых пляжей, а потом, видимо, вдоль воды, по песку, так как мои кеды сейчас до краев наполнены водой, режущими ноги кристалликами и мелкой галькой. Чтобы хоть как-то перевести дух, я плещу себе на лицо соленую воду, а потом просто окунаю голову, подставляя ее под небольшую волну. Затем сбрасываю чертовы кеды и захожу в холодную воду как есть, прямо в джинсах и майке. Мне хочется броситься вперед и плыть, пока хватит сил, но холодная вода все же отрезвляет меня. Нет, чтобы сделать нечто подобное, надо быть сильным, а я слабак, я знаю.

Я возвращаюсь на берег, пытаюсь достать сигареты, но пачка промокла. Идиот. От отчаяния я бью кулаком в песок, но это совершенно не больно, чтобы хоть как-то прийти в чувство, я кусаю себя за руку, сильно, мне кажется даже до крови, потому что чувствую на языке солоноватый привкус. Но истерика все равно накатывает волной. То ли вой, то ли хохот отдается болью в ребрах, грохочет в моей голове, только вот глаза остаются сухими. Дурак. Тебе никуда не деться от этого. Ты ведь еще вчера все понял, когда говорил с Дашей. Сегодняшний разговор только все подтвердил. Все спутанные, перемешанные клочки, обрывки моей памяти, сами собой становятся на свои места, являя мне довольно простую картину, и это то, что собравшись однажды, уже не может разрушиться вновь. Нельзя отвернуться, нельзя забыть, нельзя попробовать разорвать или спрятать. Нельзя ничего изменить. Я так старательно пытался забыть все это, вытеснить, выстраивал новую жизнь, но ее исподволь точили темные воды кошмаров и страхов, так что нет ничего удивительного в том, что этот фальшивый фасад обрушился, оставив меня посреди руин.

— Вот и все, — говорю я себе.

— Что ты вытворяешь? — шаги, тихий хруст камней под ногами. Я резко оборачиваюсь.

— Что ты тут…

— Ты опять сбежал, вот я и пошел за тобой, — отвечает Костя спокойно.

— Отстань от меня.

— Опять? Мне кажется, мы это уже проходили… Что случилось? — он садится рядом.

Да, все опять повторяется, будто я застрял в каком-то лабиринте и мне никак не найти выхода.

— Это из-за разговора с твоим дядей?

— Это не мой дядя. Это друг отца.

— Клим, что происходит?

Я молчу. Рассказать? Только разве это поможет? Все равно уже ничего не изменить.

— Я убил его, — слова вырываются сами собой, мне даже кажется, что это не я сказал.

— Что? — Костя оборачивается ко мне.

— Я все вспомнил. Аварию и… Это я его убил.

— Что ты несешь? — кажется, его пугают мои слова.

— Я не появлялся в универе почти месяц, и в тот день он узнал обо всем… И… Я опять не хотел идти домой, н-но он постоянно звонил и было х-холодно… Мне было уже плевать, пусть орет, и я сказал где я, и он приехал…

— Когда ты уже вырастешь, Клим?! Сколько можно трепать мне нервы?! Меня уже достало твое вранье! Почему ты постоянно врешь?!

— М-мы ссорились, — тихо продолжаю я. — Он опять говорил, что я вру, что я…

— Я кого спрашиваю? Почему ты молчишь? Я что, сам с собой разговариваю? Что мне делать, а?

— Если я тебе так надоел, можешь просто меня выбросить где-нибудь по дороге.

— О Боже! Хватит! Хватит молоть эту чушь! Как же я устал…

— Можно еще в детский дом сдать. Тоже как вариант.

— Заткнись. Замолчи уже.

— Ну вот, теперь тебе не нравится, что я говорю. Ты уж определись.

— Он сказал, что раз так, я могу забирать документы и валить в армию. Что, может, хоть там мне мозги вправят… А я… Я сказал…

Я вдруг понимаю, что задыхаюсь, что опять не могу выдавить ни слова.

— Вот и пойду! Это ты меня уже достал! Ненавижу тебя! Лучше бы ты умер, а не мама! Останови эту чертову машину!

— Я-я сказал ему… Сказал.. Что лучше бы он умер, а мама была бы жива… Я… Я хотел выйти из машины, хотел, чтобы он остановил, но он меня не слушал. Я снял ремень, и уже собирался просто открыть дверь на ходу, и… Он убрал одну руку с руля, чтобы не позволить мне это сделать, отвлекся и… Тогда еще и снег пошел и… Нас занесло…

— Клим! Клим! — я с трудом открываю глаза. Желтый свет, дым, перед глазами плывут круги и сильная боль огненным смерчем разворачивается в пояснице. Я не могу пошевелиться, и только слышу голос, и вот я уже вижу его лицо, все в крови и руки, тоже алые от крови… Снег крупными хлопьями мельтешит в свете фонарей, словно шум на пустом канале телевизора, а издалека доносится вой сирен…

— Клим, — он хватается мне за плечо и встряхивает. Я резко отшатываюсь от него. Перед глазами все еще стоят алые пятна на белом. — Клим! — он опять трясет меня. Папа?

— Прости, — тихо шепчу я.

Это единственное, что я могу произнести. Я судорожно хватаю воздух, борясь с душащими меня спазмами, но слезы все никак не хотят вырваться наружу. Запахи крови и пепла, я тону в них, словно в холодной реке. Так холодно…

— Клим, — он опять зовет меня, а потом вдруг сильно прижимает меня к груди. Мне кажется, что я очутился в одном из своих кошмаров. Что вот сейчас его сердце остановится, и я снова окажусь в ледяных тисках. Я пытаюсь вырваться, но он не отпускает, и вдруг, сквозь шум в голове я начинаю различать тихий стук. Ту-дук. Ту-дук. Я слышу, как бьется его сердце, живое, теплое сердце. Оно бьется так быстро. Я вслушиваюсь, боясь, что оно вот-вот станет затихать, но этого не происходит.

— Тише, — он осторожно гладит меня по спине. — Это я, Костя. Слышишь? Все в порядке…

И я вдруг понимаю, что плачу. Что меня уже давно колотит сильная дрожь и только сейчас она начинает понемногу стихать.

— Эт-то я виноват, что он погиб… Если бы мы не ссорились, он бы не отвлекся, если бы ему не надо было вылавливать меня черт знает где посреди ночи, он бы… Если бы я не сказал ему те слова, он бы… Я с-слышал от врачей, что он умер не от травм, что у него случился сердечный приступ уже в скорой, но его не смогли… Если бы я не сказал это, его сердце, наверное, выдержало бы…

— Ты не виноват. Ты не мог знать… Никто не виноват. Такое случается, но… Мы не можем это предотвратить, понимаешь? Не можем знать… И потом, Даша, она ведь тоже видела эту аварию.

— Т-ты уже знаешь?

— Она узнала твоего отца… Клим, она ведь видит только несчастные случаи, то, что нельзя изменить. Разве нет? Разве это не значит, что это просто…?

— Н-нет, — тихо говорю я. Костя только вздыхает. Я отстраняюсь, яростно тру глаза, которые ужасно болят, а потом повторяю, — Нет. Я… Помнишь, что я говорил тебе тогда, ну…

— Да.

— Я соврал. Я сам себе соврал. Я… Все это время мне казалось, что если я буду злиться на него, то тогда… Если я имею право злиться на него, то тогда выходит, что он сам виноват в том, что случилось. Я просто вытеснил все это… Вадим сегодня… Он кое-что рассказал мне. Костя, я был таким идиотом. Я даже не думал… Не хотел никогда думать, даже не пытался, что он тоже… Что вообще он чувствовал, — я опять выдыхаю, чтобы хоть как-то унять боль в горле. — Я с-сказал ему, тогда, на поминках мамы, что это он во всем виноват. И он даже не отрицал! Он всегда так считал… Я… И все равно я не понимаю! Почему?! Может, ты мне объяснишь?! Почему он никогда не говорил со мной об этом? Почему он говорил своему другу такие вещи, а мне… Я т-только сейчас понял. Я был так зол на него тогда, обижен, но я хотел, чтобы он сказал мне то, что он говорил ему. Ч-что он меня… Почему все так вышло? Почему мы просто не смогли поговорить? Я такой дурак. Я столько раз сбегал, и всегда внутри был так рад, когда видел, как он переживает. Но почему нельзя было по-нормальному? Я все равно, что бы там Вадим не говорил, я не могу его простить за то, что он тогда увез меня. За то, что не говорил мне ничего! И я злюсь за себя за то, что злился, и не могу до сих пор его простить, даже зная, что он просто хотел как лучше, я все равно не могу… — горло опять схватывает спазм. Я говорю совершенно несвязно, не знаю, понял ли Костя вообще хоть что-то, но я никак не могу собрать свои мысли. — Он считал себя виноватым в смерти мамы, и я только подтверждал это. Я говорил ему такие вещи… Я… Черт! Я до самой последней минуты считал его врагом! Почему он никогда не пытался этого изменить? Что за глупый мазохизм?!

Я опять бью кулаком в гальку, но Костя перехватывает мою руку не давая повторить.

— И это ведь больше никогда… Никогда уже не исправить. Ничего уже не изменишь. Он умер, по моей вине. Нет, — я поднимаю руку, не давая ему возразить. — По моей. Знаешь, это, наверное, просто наказание за все, что я… Никогда себя не прощу. И его тоже, — я говорю уже совсем тихо. Голос осип.

Костя молчит, достает сигареты, и вдруг протягивает мне одну. Я даже на секунду отвлекаюсь, но он, не обращая внимания на мое удивление, просто чиркает зажигалкой и в его ладонях загорается крохотный огонек.

— Хотя, это и не помогает, — говорит он, чуть усмехаясь. — Но…

— Ты ведь догадывался, да? — вдруг спрашиваю я.

— Дети не умеют ненавидеть своих родителей, — говорит он тихо. — Это один их тех уроков, что я усвоил, пребывая здесь. — Они могут кричать об этом, даже говорить, что убили бы их… Но внутри они почему-то всегда винят во всем именно себя. И ты не исключение. А что касается твоего отца… На самом деле, когда ты говорил мне, что он тебя бросил, что он наплевал на тебя…

— Ты в это не поверил?

— Ну не то что бы… Всякое бывает, но… В чем-то я его понимаю. Я сам… Это чувство, бессилия, когда ты понимаешь, что сделал недостаточно, или вообще ничего не сделал, чтобы твой любимый человек выжил… Оно разъедает изнутри, как проказа. Но у меня никогда не было детей, так что… Я не знаю, как бы чувствовал себя на его месте. Да и… Моя жена не умерла от болезни. Хотя… — он опять тяжело вздыхает. — Я тоже могу сказать, что убил ее.

— Потому, что не смог спасти?

— Потому, что она решилась на такое. Счастливые люди не глотают таблетки. Она… Я как-то и не думал никогда о том, что она делала для меня. Постоянно был занят своими мыслями, идеями… Так нельзя любить. Как я. И как она — тоже нельзя. Нельзя только брать, или, наоборот, — всего себя отдавать другому человеку. Все это как-то неправильно… В этом она походила на мою маму. Та тоже такая была, вся в отце, в его идеях. Только вот мой отец, действительно, этого заслуживал, а вот насчет себя, я не уверен. Я даже не заметил, как она стала меняться, даже когда у нее появились эти чертовы мигрени и бессонница… — Костя замолкает, будто обрывая себя, и не позволяя сказать себе что-то. — Но я могу понять, почему твоему отцу было сложно сблизиться с тобой. Думаю, то же было и с тобой, и сейчас… Из-за чувства вины мы только сильнее отдаляемся, делаем еще хуже — начинаем винить другого. Винить его в том, что нам плохо из-за того, что мы чувствуем себя виноватыми. Это уничтожает отношения, и в какой-то момент просто наступает точка невозврата. Когда уже слишком больно. Иногда проще умереть или сбежать, чем пытаться это исправить.

— Знаешь, мне за эти полгода столько раз снился отец, и каждый раз я не мог понять, почему мне снится, что он в больничной палате… Этого ведь не было. Я не видел, как он… — я почему-то не могу заставить себя озвучить слово «умер». — Но сегодня я понял почему. Когда я узнал, что мамы больше нет, я тогда еще подумал, что, наверное, она обиделась за то, что меня не было. Не знаю почему я так решил… Но я злился на отца и за это тоже. Что мама могла подумать, что я ее бросил. И потом, когда умерла моя бабушка… Когда она лежала в больнице после инсульта, она постоянно забывала меня, но отца, то есть своего сына и дочь она помнила. Я слушал, как она зовет их, и все думал о маме… Что та, может быть, тоже меня звала. И что когда она умирала, ей было так страшно, а меня не было рядом… И в то же время я был рад этому. Потому что я всегда этого боялся. Боялся увидеть, как она умрет. Мне в детстве даже иногда снилось, что с ней что-то случается и она умирает прямо рядом со мной, а я ничего не могу сделать. И я просыпался весь заплаканный, и она меня потом долго успокаивала… Я одновременно боялся быть свидетелем этого, боялся до ужаса, и в то же время мне казалось, что я будто ее предал. И потом с отцом было точно так же… Он говорил во сне, что ему страшно, что я бросил его…

— Я тебя понимаю, — говорит Костя тихо. — Я тоже до сих пор злюсь на себя за то, что внутри был рад, что не видел момента ее смерти… Я был в другом городе, когда она выпила таблетки… Ее даже нашел не я, а моя мама. Ты бы знал, сколько раз я думал о том, каково ей было, было ли ей страшно… Может, она бы в последний момент передумала; может, если бы я был рядом, если бы хотя бы позвонил, она бы…

Он замолкает, но я прекрасно понимаю, что он хотел сказать.

Мы опять молчим, он достает еще одну сигарету, и я тоже протягиваю руку. Он опять ничего не говорит на это.

— И все же, мне кажется, твой отец не стал бы тебя винить. Даже, если вы ссорились… Все равно. Да, может, ты и вел себя как-то не так, но ты был ребенком, на которого взвалили слишком много. Да ты и сейчас еще — ребенок.

— Мне почти восемнадцать.

— Все равно мальчишка.

— Мне кажется, я никогда себя не прощу, — тихо говорю я. — Да и ты тоже. Ты ведь тоже не можешь себя простить. Разве нет?

Костя только молчит, довольно долго просто смотрит куда-то в темноту. А я думаю о том, какой же я все-таки наивный идиот. Хотел кому-то там помочь, что-то забрать. Куда? Мне кажется, я сам переполнен до самых краев, вот-вот захлебнусь. Я сам не в силах вместить все это.

Костя вдруг вздыхает и говорит:

— Да. Тогда, может, сделаем так? Давай я прощу тебя за это. А ты простишь меня за смерть моей жены. Что скажешь?

Я поворачиваюсь к нему, чтобы удостовериться, что он не смеется. Но он абсолютно серьезен.

— Это, конечно, не решает все, но по крайней мере… Может, нам обоим станет легче, если будет хотя один человек, который примет то, что мы сделали и простит нам это? Как думаешь?

— Х-хорошо, — не знаю почему, но мне очень хочется ему поверить. Просто поверить, что от такой глупости мне станет легче. И ему тоже.

— Тогда, — он протягивает мне руку, а потом сжимает мою ладонь, как при клятве и говорит, — Я прощаю тебя за смерть твоего отца. И за то, что ты не был рядом с мамой.

Я чувствую, как дрожат его пальцы, может, они просто дрожат у нас обоих.

— И я прощаю тебя, — говорю я, глядя ему прямо в глаза.

Он чуть улыбается и отпускает мою руку.

Мы сидим молча и смотрим на море. Лунные блики на гладкой воде, тихий шорох едва ощутимых волн, треск сгорающей бумаги, — Костя всегда очень сильно затягивается.

— Знаешь, — вдруг говорит он. — А мне стало немного легче.

— Глупо, конечно, но мне тоже, — отвечаю я.

«Приезжал Вадим. Вряд ли когда-то забуду этот разговор, так что нет смысла писать о нем… Но… Мне было больно это слышать. Слушать про отца, который любил, но не мог этого сказать. Слушать про то, что он мог доверять подобное своему другу, но только не мне. И еще больнее от осознания того, что я до последней минуты его жизни, считал его врагом. Я так злюсь на себя, на него, и еще раз на себя, за то, что злюсь… Что не хотел понять, что было с ним…

Или все же хотел? Мои способности… Разве это не ответ? Разве это не знак того, что я в глубине души отчаянно пытался понять, что он чувствовал — ко мне и вообще? И все же я не могу ответить на другой вопрос — почему сейчас? Почему не раньше, когда умерла моя мама? Или тогда я просто был не готов, не думал об этом, и это желание узнать, что происходит с близким, но совершенно непонятным мне человеком, росло вместе со мной, чтобы в конечном итоге превратится вот в это, то, чем я обладаю сейчас. То, чего, в общем-то, и не понимаю. Какой тогда в этом смысл, если тот, к кому бы я хотел применить их… Если его уже нет?

А ведь так же и с Костей. Наверняка он думал о чем-то вроде: «Почему я не знал, о чем она думает?» Вот и получил такой вот «дар»… Мы все так думали. Почему мы не знали, почему не… Так много этих «почему» и ни у кого нет на них ответа. Существует ли он вообще? Есть ли где-то в этом мире тот, кто мог бы судить и миловать, точно зная, кто виноват, а кто нет? Кому вообще дано знать такое? Я не знаю. А, может, дело только в нас, и мы сами себе и судьи, и палачи. И тогда все, что мы можем — это простить друг друга. Я знаю. Моя глупость, мой эгоизм, моя злость и нежелание слушать, хотя бы попытаться понять — вот, что убило его. Я сам убил его, и вряд ли когда-то прощу себя. Но я могу простить Костю, а он меня. Я могу простить Дашу, как и Влад, а она его… И так мы все связаны тонкой незримой нитью. Может, потому мы и встретились.»

А на следующее утро я просыпаюсь с удивительной легкостью внутри и не сразу понимаю в чем дело. Внутри что-то теплое, пушистое, я даже несмело улыбаюсь своему отражению в зеркале, и только стоя под душем вдруг вспоминаю, что же мне снилось. Эти воспоминания будто поднимаются с глубокого дна. Сон об огромном золотом поле до самого горизонта, и свет, будто льется из-под ног, а не с привычной небесной высоты. Мне снилась мама, мы шли по этому полю, она куда-то вела меня, и мы оказались у небольшого озерца с кристально чистой водой. Я глянул вниз и увидел, что в озере плавает крохотная золотая рыбка, такая маленькая, не больше подушечки моего пальца. Я долго смотрел, как она плавает по кругу, а в воде отражалось небо и облака, и казалось, что она плавает в небе. И когда я вспоминаю этот сон, я вспоминаю и еще кое-что — он мне уже снился. Очень давно. Тогда я его забыл, но теперь вот вспомнил — он снился мне через неделю после маминых похорон. Будто она оставила мне подарок, на прощание.