Дневник благодарности

Глава 1. Горечь и пепел

— Ну как вы себя чувствуете? — Дмитрий Иванович натянуто улыбается, присаживаясь на стул у моей кровати.

— Норм, — я даже не думаю улыбаться ему в ответ. Все равно его улыбка дежурная.

Он мнется, теребит воротник рубашки в клеточку, поправляет очки. Странно, вроде бы психолог и должен бы знать, как говорить с такими, как я. Но нет, ему некомфортно, и я это чувствую. Его замешательство будоражит странный азарт. Я не собираюсь облегчать ему задачу, все же разговоры с ним одно из немногих доступных мне сейчас развлечений.

— Что говорит ваш врач?

— Ничего, — вот начерта спрашивать, если он сам прекрасно может поговорить с моим врачом? Или это такой способ заставить меня говорить о том, что произошло? Глупо. Я не стану с ним ни о чем говорить.

— Климентий…

— Клим. Не зовите меня полным именем.

— Клим, я тут подумал, — его голос немного смягчается, но проскальзывающие нотки жалости бесят еще больше. — Знаете, раз вы не хотите говорить со мной… Нет, если вы захотите, я с радостью вас выслушаю, но все же… Для вас очень важно осознать, что произошло с вами, не избегать проблемы. Это поможет вам быстрее прийти в себя. Так вот, я подумал… Вы когда-нибудь вели дневник?

— Дневник? — я презрительно приподнимаю бровь. — Я что, девчонка?

— Ну почему девчонка? — он поправляет очки. — Дневник вовсе не обязательно девочки ведут. Я хочу сказать, вы могли бы записывать то, что с вами происходит, свои мысли, чувства. Я думаю, вам бы это помогло. Ну раз вы не хотите говорить со мной…

— Меня руки еще толком не слушаются.

— Вот. Вам как раз надо разрабатывать их, чтобы мышцы постепенно пришли в норму. Я переговорил с Петром Сергеевичем…

— Так вы с ним все-таки говорили.

— Ну, да. Говорил. И он сказал, что первичный шок спинного мозга проходит, и что вам очень важно сейчас восстанавливать двигательные способности.

— У меня голова болит.

— Голова пройдет, это ведь временное, к тому же вам дают обезболивающие.

— У меня нет ни тетрадки, ни ручки.

— Я все принес, — Дмитрий улыбается и достает из сумки толстый блокнот и несколько гелевых ручек с черной пастой.

— Дурацкая идея. О чем мне писать? О том, как мне памперсы меняют?

— Ну если хотите… Это не так важно, главное, пишите о том, что думаете. И… если вдруг вы захотите, есть одна практика, она помогает людям в депрессивном состоянии…

— У меня нет депрессии.

Дмитрий вздыхает. Он, видимо, уверен, что депрессия у меня просто обязана быть, и в обратном мне его не переубедить. А мне не грустно. Я просто зол. Очень зол на всё и всех. На эту чертову больницу, на этого идиота-психолога, который полощет мне мозг чуть ли не каждый день.

— Хорошо, если даже нет. Но все же постарайтесь находить что-то хорошее каждый день. Я бы советовал вам писать хотя бы пару строк о том, за что вы благодарны…

— Благодарен?! Вы что, с ума сошли?! Какая к черту благодарность?! Вы точно психолог? Или диплом в интернете купили?

— Кхем, — Дмитрий снова теребит очки.

Бесит. Придурок и мямля. Благодарность, чтоб его…

— Вы все же попробуйте, — говорит он и как можно быстрее уходит, оставив блокнот и ручки на прикроватной тумбе.

Я бросаю взгляд на блокнот — плотная бежевая обложка, немного потрепанная. Наверное, эта тетрадка лежала у него где-то в закромах еще с советских времен. Еще бы! Этот придурок не раскошелился бы на новую, и так все рубашки поношенные и очки эти дебильные с толстыми стеклами, такие еще моя бабушка носила. Я беру блокнот в руки, пролистываю пару страниц — желтоватая бумага, нет ни клеток, ни линейки, просто чистые листы, зато плотные, а с обратной стороны действительно стоит цена в 12 копеек. Я бросаю его обратно на тумбу, но рука дергается, и ручки летят на пол.

— Придурок… — шепчу я и беру пульт от маленького телевизора, что висит напротив моей постели. Щелкаю кнопки, пока не натыкаюсь на что-то более-менее сносное (передачу о животных), прикрываю глаза и не замечаю, как проваливаюсь в сон.

Меня будит санитарка.

— Обед, Дорохов, просыпайся, — какой же у нее резкий голос, будто сверло в голову вгоняют.

На тележке в тарелках суп — мутная вода, в которой плавают разваренные макароны и морковка; еще есть каша и салат из свеклы. Ненавижу свеклу, ее сладковатый, тошнотный запах. Санитарка уже берет в руки ложку, чтобы начать меня кормить — резкими, быстрыми движениями, так что я буду еле успевать глотать. Я отрицательно мотаю головой.

— Не надо, я сам. Мне руки надо тренировать.

— Ну как знаешь. Только попробуй мне что-то пролить на постель! — она поджимает губы, составляет тарелки на тумбу, одну из тарелок ставит прямо на блокнот и уходит.

Противная женщина, сухое морщинистое лицо, руки, будто железные, — грубые и твердые. Когда она меняет мне памперсы, крутит мной как ей вздумается и постоянно ворчит, что я даже не пытаюсь помочь. Как будто это не ее работа?!

Я кое-как дотягиваюсь до тарелки с супом. Ненавижу эту дрянь, но если не съем, ведьма опять будет ворчать. Тарелка кажется непомерно тяжелой, дрожит в моей руке, я кое-как с трудом ставлю ее себе на грудь. Суп проливается. Черт.

Преодолевая тошноту, я добираюсь и до мерзкого салата из свеклы. И когда поднимаю тарелку с дневника вижу, что от свекольного сока, в котором она была испачкана снизу, на обложке остался ровный сиреневый круг. Странно, но это меня отчего-то веселит.

Когда санитарка возвращается, чтобы забрать посуду, я старательно прикрываю пятна от супа на одеяле. Она не замечает и грозится вернуться через полчаса, чтобы поменять памперс. И чтобы я не дрых.

Полчаса пролетают незаметно, я тупо втыкаю в мутноватый экран, где гепард гонится за газелью. Та петляет, большими прыжками преодолевает низкий кустарник, но гепард быстрее и в итоге нагоняет ее. Я равнодушно смотрю, как он вгрызается ей в шею. Идиотизм. Ну почему на подобных каналах показывают такое? Но другие каналы не лучше — новости, где дикторы часами перемалывают одну и ту же чушь, повторяя все по кругу целый день; спорт и то интереснее, но отчего-то смотреть на то, как какой-нибудь бегун легко, как та газель, вырывается вперед — мне тошно.

Когда санитарка возвращается, чтобы сменить осточертевший памперс, я стараюсь просто не думать о том, что сейчас происходит. О том, как меня, совершенно беспомощного, не чувствующего даже момента испражнения, — будут обтирать, безразлично вертеть мной…. Ненавижу беспомощность.

— Дорохов. Ну твою же…! — санитарка заметила пятна от супа на пододеяльнике. — Ну я же предлагала накормить! Не буду я тебе постельное менять. Вот лежи теперь, раз такой гордый!

Она продолжает еще что-то ворчать, а я просто смотрю в окно. Там, за неплотными шторами, — серая муть, только щетинятся голые ветки, дробя безликое небо на неровные осколки. Ненавижу. Все это.

Я здесь уже больше месяца: несколько дней без сознания после операции; пришел в себя в интенсивной, закованный в жуткий корсет; потом перевели в обычную палату. У меня были сильные головные боли и тошнота, так что я почти ничего не ел. Мой врач, Петр Сергеевич, — усатый дяденька за сорок, с лысиной, но довольно дружелюбный — сказал, что это из-за сотрясения мозга.

Я лежал пластом две с половиной недели, и если честно, несмотря на то, что мне говорили что это временно, я не особо верил. На тот момент самым противным было то, что из-за раны на голове меня побрили почти налысо и замотали бинтами, и когда волосы стали отрастать, голова ужасно чесалась, но я не мог даже пальцем пошевелить. Из-за этого я постоянно терся головой о подушку. Голова болела, повязки сбивались, а рана кровила. Одна из перевязывающих меня медсестер (тоже вечно всем недовольная тетка), постоянно ругалась из-за этого. Хорошо хоть вторая, — которая помоложе, поняла, что у меня все ужасно чешется, и при перевязке тратила минут пять, для того чтобы почесать.

Но потом странное противное оцепенение стало проходить, и руки стали двигаться. Я стал ощущать в полной мере спину, плечи, живот, только вот теперь кошмаром стал корсет, под которым все тоже постоянно чесалось и ныло. Но и этот кошмар прошел, через неделю его сняли. Расслабившиеся за это время мышцы ныли при каждой попытке перевернуться или хоть как-то приподняться, я трясся словно в припадке, пытаясь просто поправить подушку. Но пару дней назад это тоже стало приходить в норму. Мой врач не перестает удивляться, как быстро я иду на поправку и повторять, как хорошо быть молодым. Только вот ноги по-прежнему, как два бесполезных деревянных полена — я не чувствую ничего, словно у меня отсутствует тело ниже пояса. Отвратительно, особенно если учесть, что иногда мне кажется, что болят колени, или чешется пятка, или какие-то неприятные покалывания в бедрах. Но Петр Сергеевич говорит, что и это хороший знак. Да у него все хороший знак! Оптимист долбаный. Только вот он никак не может мне точно сказать — буду я ходить или нет. Говорит, что нужно время, что надо провести еще какие-то анализы и тесты… Бред это все! Сказал бы сразу, что я больше не буду ходить! Нахрена все эти увиливания? Можно подумать, что я разноюсь как девчонка. Какая разница, в конце концов, с ногами я или без, буду ходить или нет… То что случилось, уже не исправить.

Я остался один. Абсолютно. Совершенно. Один.

***

Я чувствую себя мухой, попавшей в липкий сироп. Каждый мой день в больнице — словно снят под копирку. Перевязки, кормежка, обтирания, лекарства, залипание в телевизор. Если повезет и дежурит Света (та самая добрая медсестра), то она поболтает со мной, когда есть время, а так каждый день ко мне только Дмитрий Иванович и таскается. Я уже сто раз говорил, что мне психолог не нужен, я не псих, все со мной в порядке, но в ответ: «Так положено. Учитывая вашу ситуацию». В том то и дело, что «положено». На самом деле, — ему на меня глубоко плевать, я уверен.

***

— Ну что, Клим, ты уже делал записи, как я просил?

— Нет. Не делал.

Дмитрий Иванович едва заметно хмурится, разглядывая испачканную обложку.

— Это не я, — зачем-то оправдываюсь. — Санитарка туда тарелку поставила.

— Ну-у… Даже интересно получилось? — очкастый заискивающе улыбается. — Напиши туда что-нибудь, ладно?

— А вы что, читать будете?

— Ну разве что вначале, просто посмотрю. Не переживай, ты потом втянешься.

Кретин. Если это дневник, и по идее я должен писать то, что не хочу говорить ему, какого я должен показывать свои записи? Втянусь? Да ни в жизнь!

Но вечером, после адски скучного дня, когда телевизор надоедает до тошноты, я все же беру блокнот. Просто, чтобы завтра занудство не слушать. Руки дрожат и мой почерк, и до того не слишком аккуратный, просто ужасен.

«Бла-бла-бла. Задолбало. Какого черта я вообще это пишу? Что вообще надо писать в дневнике? Сегодня — проснулся, умылся, нет — умыли, переодели. Хорошо хоть поел сам, потом втыкал в телевизор. Как-то так? Дурацкая идея. Де-би-льна-я. Тупая. Я не хочу писать дневник. Дневник благодарности тем более! Блягодарности, б..дь!»

На этих словах меня вдруг посещает гениальная идея, и я старательно, ну как получается, вывожу в сиреневом свекольном круге название — «Дневник блЯгодарности.» Букву «Я» особенно ярко подвожу несколько раз. Интересно, какое будет лицо у психа, когда он это увидит?

А внутри дописываю еще пару слов:

«Не за что мне благодарить этот мир. Мир — хуйня. Хуевый мир. Пошел он… Вот как-то так.»

Пока я думаю о том, как завтра очкастый будет читать все это, мне становится весело, и я даже на время забываю и о головной боли, и паршивой еде.

***

— Ну что, как мы себя чувствуем? — слишком бодрый Петр Сергеевич заглядывает ко мне в палату с самого утра.

— Так себе.

— Как голова? Еще тошнит?

— От этой еды кого угодно стошнит, — ворчу я.

Как ни странно, доктора мои слова только смешат.

— Ну что я могу сказать, Дорохов. Посмотрел я твои снимки, посоветовался, думаю, — все будет хорошо. Судя по осмотрам, чувствительность медленно, но возвращается. Ты ведь уже лучше ощущаешь поясницу и таз? И когда… Когда в туалет хочешь, тоже уже чувствуешь? — Я морщусь. Теперь памперсы стали еще куда более противными, раньше хотя бы не чувствовал всего, что там происходит.

— Ну вот, — тем временем улыбается добрый доктор. — Есть большие шансы, что ты будешь ходить. Но не сразу, конечно. Потребуется реабилитация, и ее, кстати, лучше как можно раньше начать. Пока ты у нас — с тобой будут заниматься, а когда домой поедешь, надо будет в какой-то центр, я могу посоветовать, ну или на дом кого-то приглашать. Это все деньги, конечно, но…

— А когда я домой поеду?

— Ну, думаю, еще недельку точно тут будешь. Так ты рад?

— Рад, — не слишком весело отзываюсь я.

— Выше нос, Климентий, — меня аж передергивает. — Вы, молодые, быстро на поправку идете. Думаю, при регулярных занятиях месяца три…

— Три?!

— А ты что думал? Да это еще довольно быстро, я тебе скажу. Люди годами из такого состояния могут выходить.

— Прекрасно, — я даже не пытаюсь скрыть сарказм. Три месяца. — Еще три месяца быть зависимым от кого-то. Да я чокнусь!

— Ну, ты не грусти. Постепенно функции будут восстанавливаться. Пока на колясочке, потом на костыли перейдешь, а потом, глядишь, — бегать будешь. А по поводу зависимости, тебе как раз очень важно пытаться все делать самому, ну по возможности. Это очень даже хорошо, что ты не хочешь ни от кого зависеть. Бывает, знаешь, люди сразу расслабляются или руки опускают — то не могу, се не могу. Это все только тормозит восстановление. А у тебя настрой боевой, так что прорвемся.

Он хлопает меня по плечу и уже на выходе говорит:

— Кстати, тут такое дело, тебе, конечно, одиночную, кхм, палату, кхм, оплатили, но… Не против соседа? У нас некуда просто… Думаю, он долго не задержится.

— Не против, — я безразлично пожимаю плечами. — Мне тут и так скучно, хоть поболтаю с кем.

— Эм, ну, он не особо разговорчивый. Ну ладно, хорошо, спасибо, — чуть смущенно говорит доктор и наконец уходит.

Одиночную. Так сказал, будто это камера в тюрьме. Хотя, это и есть тюрьма.

***

Перед обедом меня санитарка, ой, то есть санитар (?) Черт, как говорят, когда мужчина? В общем, меня усаживают в каталку, чтобы отвезти на другой этаж, где меня ждет массаж и еще какие-то процедуры.

По сути, мне и не больно-то. Ноги ничего не чувствуют, поясница и таз ноют, зато очень приятно разминают спину, шею и руки. А когда мы возвращаемся, оказывается, что в палате, где я обитаю, затеяли уборку и дезинфекцию. Обычно меня вывозили во второй половине дня, но сегодня начали раньше, пока меня не было. Может из-за соседа?

Санитар оставляет меня посреди коридора. Я разглядываю стену, провожу по ней пальцами, и на подушечках остается белесый след. В коридоре пусто — скорее всего, те, кто может ходить, ушли на обед в столовую, а те, кто не может — тихонько лежат в палатах. В конце коридора окно, подоконник плотно уставлен цветами в горшках, рядом с ним ветвистые подставки и на них тоже цветы. Будто от такого это место может показаться не таким мрачным. Особенно если учесть, что сразу рядом с окном туалет, и резкий запах дезинфицирующего средства доносит сквозняком аж досюда.

Мне холодно, очень хочется снова в постель. Я кое-как проворачиваю колеса тяжелой, древней каталки, хочу приоткрыть дверь в палату, чтобы понять, долго ли еще, но уже почти достигнув цели, замираю. Из-за двери доносятся голоса, я сразу узнаю санитарку с противным сверлящим голосом и другую женщину, кажется, это уборщица.

— … ну что за неблагодарный! Нет, ну ты бы видела с какой он рожей всегда на меня смотрит! — возмущается санитарка. — Будто ему весь мир обязан!

Она что, про меня? Занимательно…

— И не говори, Люд, такая молодежь сейчас невоспитанная…

— Да не в молодежи дело! У меня племянники, так нормальные, а этот же… И главное, ты бы видела, когда его сюда перевели, и к нему тот мужик в костюме приходил, — это они о Вадиме? — Ну тот, я тебе говорила, он нашему Сергеичу еще так строго, мол, мальчику нужна отдельная палата и всяческий уход. Тьфу! А то, что больных некуда девать, на это ему плевать! Так этот мне еще деньги совал, но я — не взяла! — с гордостью говорит ведьма. — Еще не хватало мне от таких деньги брать! Я тут уже семь лет работаю, за такие гроши мою-подтираю, а он мне свою пятисотку, как какой-то бомжихе сует!

— Ну и дура, — отвечает уборщица. — Взяла бы, ему не обломится. Все равно ведь на парня жалуешься.

— Ой, пацан вообще, — не слушая, что ей говорят продолжает ведьма. — Так я ж что хотела сказать, когда его сюда перевели, и этот расфуфыренный приходил, он ему сказал, что отец то его, царство ему небесное, скончался. А этот паршивец, хоть бы одну слезу проронил. Ничего! Представляешь? У него точно с психикой что-то не так, я тебе говорю. Не зря к нему Данил Иванович таскается каждый день! А от него уходит — будто его упырь покусал!

— Так ведь полагается, вот и ходит.

— Вот увидишь, его отсюда в психоневрологический заберут, как пить дать!

— Ой, да не мели ты, Людка! Он ведь еще ребенок, какой ему ПНИ?

Я чувствую, что сейчас взорвусь. Как они смеют обсуждать меня! Как они вообще… Да кто они такие?! Если бы я мог ходить, я, наверное, выбил бы эту чертову дверь с ноги, но я ничего не могу. В голове нарастает шум, пульс молотком стучит в висках, перед глазами плывут круги. Я не соображаю, что делаю, только понимаю, что усиленно кручу колеса. До боли в руках, только бы быстрее подальше отсюда. Кажется, я прищемил палец, но мне плевать. Я разгоняюсь насколько это возможно, а потом — грохот и боль в ребре. Коляска переворачивается, и я понимаю, что лежу на полу у стены, весь в земле и листьях. Видимо, я с разгона врезался в эти чертовы подставки с цветами. И очень болит голова, так, что я готов выть. На грохот из моей палаты выскакивают уборщица с санитаркой, и обе, размахивая руками, подлетают ко мне, орут что-то несвязное, что-то о том, что я паршивец и что я это специально. Потом приходит санитар, поднимает меня словно куклу, усаживает в коляску. А я смотрю на красные злые лица этих теток и мне становится смешно, и не сдерживаясь ржу, как сумасшедший.

— Ах ты гаденыш! Так и знала, что ты специально это сделал!

— Ну что тут у вас? — это на шум пришел Петр Сергеевич.

— Он цветы разбил! — орет санитарка, тыкая в меня пальцем.

— Так, Людмила, успокойтесь. Ну не справился с коляской, с кем не бывает? Зачем такой шум поднимать?

— Да вы не понимаете, Петр Сергеевич…

— Так, а ну хватит! Кирилл, отвези Дорохова в палату. Леночка, уберите тут все, а вы, Людмила, пойдемте-ка, я вам чаю налью, кажется, вы перевозбудились.

«Ненавижу это место! НЕ. НА. ВИ. ЖУ.

И нахера я опять пишу это? Опять то же самое. Опять приходил псих-олог. От него странно пахло. Такой затхлый запах, будто вещи в закрытом шкафу год пролежали. Мне кажется, он сам не знает, что такое благодарность. И сам этот мир ненавидит. И мне еще пытается что-то там доказать. Спрашивал, пишу ли я. Я сказал, что пишу, даже зачитал ему. Он, кажется, был не сильно доволен. Грустно и укоризненно смотрел на меня, и постоянно теребил очки. Гребанные очки! Спросил, как я себя чувствую. А как должен себя чувствовать человек в моем положении? Херово, блядь! А он сказал, что я много матерюсь. И поморщился. Да пошел он! Блядь, блядь, блядь. Вот. Сколько хочу, столько и буду материться! Пусть подавится!

И эти сучки пусть подавятся! Одно хорошо, их рожи были бесценны. И цветы эти гребаные — нахрен!

А, ну и самое крутое — для прикола сказал этому очкарику-психу, что мне объявили, что я больше не буду ходить. Он расстроился и ушел. Видимо, к лечащему ходил. Потом вернулся и сухо сказал, что с таким не шутят, и мне нужно быть осторожнее со словами, вдруг сбудутся. Придурок. До сих пор как вспомню — ржать хочется.

Соседа так и не подселили. Может завтра?»

***

Сегодня воскресенье. А это значит, что врача нет, из медсестер только одна, а еще это значит, что ко мне придут гости.

Вообще, ко мне мало кто ходит. Вадим, ну это понятно, он, видимо, решил, раз они с отцом были коллегами, то он просто обязан за мной приглядывать. И Сашка, моя соседка по подъезду. Мы в одной школе учились, только она на класс младше, несмотря на то, что мы с ней одногодки. Сейчас она учится в выпускном классе, собирается поступать туда же, где я учусь, на экономический. Я пытался ее отговорить, говорил, что это ужасно скучно, но она упертая. У нее куча дополнительных занятий, впереди экзамены, а ехать от нашего дома до больницы надо через весь город, так что приходит она ко мне только по выходным. Наверное, это единственный человек, которого я не против видеть, она хотя бы не достает вопросами, но и в ее глазах я то и дело вижу жалость, и потому рад, что приходит она редко.

— Клим? — Сашка чуть-чуть приоткрывает дверь, так что мне видно только ее веснушчатый нос.

— Я не сплю, — отзываюсь я.

Сашка проходит дальше, по ее смущенному лицу я понимаю, что сегодня она не одна.

— Климушка, — мама Сашки, тетя Ира, сносит ее плечом, устремляясь к моей кровати. На ее лице приторная улыбка, а в руках куча пакетов.

— Добрый день, Климентий, — а это уже заходит отец Сашки, дядя Миша. Тоже улыбается, но серьезно. Как у него это получается?

Сашка садится на свободную кровать, укладывая рядом увесистый рюкзак. Она и так не особо разговорчивая, а при родителях вообще ведет себя очень тихо, да и тетю Иру непросто перебить.

— Климушка, ну как ты? Тебя хорошо кормят? Совсем ты похудел… Я тут тебе принесла, котлетки, пюре, супчик, — тетя Ира достает из пакетов пластиковые судочки, садясь на стул.

Дядя Миша тем временем разглядывает палату, подходит к окну, проверяет батареи и одобрительно хмыкает; потом возвращается, осматривая телевизор, маленький холодильник, который я попросил выключить, так как он ужасно тарахтит, заглядывает в туалет.

— Недурно, — одобрительно кивает он. Они еще не были в этой палате, в первый раз они приходили, когда я еще был в интенсивной. — Молодец, Вадим.

— Ты кушай, кушай, — продолжает тетя Ира, доставая ложки и вилки.

— Мне много нельзя, у меня диета, — пытаюсь отказаться я, но энтузиазм этой женщины не сломить, так что мне приходится поковырять котлеты и съесть пару ложек, так не любимого мной, супа с вареным луком. Тетя Ира внимательно разглядывает меня.

— Ну как, что врачи говорят?

— Все нормально, надо время, конечно, чтобы восстановиться, но все будет хорошо, — отвечаю я.

— Ну слава Богу, — тетя Ира облегченно выдыхает, прижимая руку к груди, где под свитером, скорее всего, скрывается крестик. — А когда домой?

— Сказали через неделю примерно.

— Ну ты, это, если что, я могу забрать тебя, — откликается дядя Миша наконец присев рядом с Сашкой.

— Спасибо, но меня, наверное, Вадим заберет.

— Ох, хороший человек, Вадим. Какая это редкость, чтобы в такой ситуации… Видать, очень уважал он твоего отца, царство ему небесное, — тетя Ира крестится, дядя Миша немного морщится. — Так помогать, так помогать, и ведь у него своя семья, жена беременная. Божий человек.

Я утыкаюсь в тарелку и только киваю.

— А какие он похороны организовал! Столько людей пришло, все столько хорошего говорили. И гроб такой красивый и место. А отпевали как! Такой священник хороший, я посоветовала. Ах, жаль, Климушка, что тебя там не было. Ну ничего, как оклемаешься, съездишь на могилку-то. Ты ешь, ешь, — говорит она, замечая, что я больше ковыряю, чем ем. — Жаль твоего папу, конечно, еще такой молодой… Такой хороший человек был, я как вспомню, как он нам помог, когда у Мишани проблемы с работой были… Ну ничего, таким людям место в Царстве Божием берегут. Господь о нем позаботится, Климушка. Ты, главное, молись. Я тоже буду, я и панихиду на девятый день заказала, и сорокоуст. У нас такой священник хороший…

— Ир, — дядя Миша пытается ее прервать.

— А на сорок дней, я думаю, все соберемся, и Вадим с семьей, и тетя твоя…

— Тетя? — я, до этого старательно пытавшийся не вслушиваться, поднимаю голову.

— Ну да. А ты что же, не знаешь? — тетя Ира делает большие глаза.

— Их ведь Вадим тоже пригласил, на похороны-то. Танечка с девочками приехала, а муж-то ее не смог. А они еще не приходили? Ну ничего, придут еще. Танечка не оправилась еще, наверное. Она так расстроилась, так плакала на похоронах, так плакала. На ней лица не было, ну еще бы — единственный брат ведь.

Я опускаю голову, чтобы не видно было мою саркастичную ухмылку. Моя тетя Таня, сестра отца, известна своими актерскими способностями.

— Хорошо, что у тебя хоть родные остались, — продолжает тетя Ира.

— Мам, — это уже Сашка. Она прекрасно знает мое отношение к родственникам.

— Не мамкай, Александра.

— Ир, нам бы идти уже, — неуверенно говорит дядя Миша.

— А? — тетя Ира бросает взгляд на часы. — Ах, ну да. Ты, Климушка, ешь, хорошо? Посуду потом заберем. Нам еще по делам надо. Саш, ты с нами?

— Нет, мам, я на маршрутке.

— Ну ладно тогда, — тетя Ира целует меня в щеку, не решаясь обнять, дядя Миша жмет руку.

— Наконец-то — вздыхает Сашка, когда ее родители уходит. — Клим, ты извини, мама, она…

— Да пофиг, — я машу рукой. — Ты принесла?

— Ага, — Сашка достает из рюкзака журналы с новостями из мира игр.

— А ноут?

— Извини, мне твоя тетя только журналы взять разрешила, говорит, что ноутбук вредно, — Саша смущенно отворачивается.

— Блядство…

— Клим!

— Ой, можно подумать, — я саркастично улыбаюсь. Саша улыбается в ответ и садится на стул рядом.

— Ну ты как?

— Да нормально. Только персонал тут — хамство сплошное. Но ничего, я тут вчера… — я рассказываю о вчерашнем происшествии, и Сашка хихикает.

— Слушай, Сань, а ты мне сигарет купишь?

— Обойдешься. Тебе нельзя, — моя подруга эту привычку не одобряет.

— Блин, одни предатели кругом. То нельзя, се нельзя…

— Вот ходить будешь, сам купишь.

Мне легко с ней, хотя мы, в основном, не говорим о чем-то глубоком. Она пацанка, раньше мы в компании по двору в казаки-разбойники гоняли, потом, когда я увлекся играми, она тоже заинтересовалась. Только вот в последнее время без компа нам толком-то и не о чем говорить. Точнее — это я обычно болтаю, а Сашка вообще молчунья. Но сегодня мне как-то не хочется ничего говорить, и когда неловкая пауза становится слишком длинной, Сашка уходит, обещая еще зайти до выписки.

Когда она закрывает дверь, я вдруг понимаю, что у меня жутко ноют виски. Я откидываюсь на подушку, прикрываю глаза, а в голове все крутятся и крутятся слова тети Иры, которые я так не хотел слушать, о том, что похороны были хорошие, и как жаль, что меня там не было. И когда через полчаса ко мне заглядывает медсестра я, наплевав на гордость, прошу у нее обезболивающее и снотворное.

***

Я проспал аж до следующего утра. Мне снились какие-то странные, путанные сны — я постоянно убегал от кого-то, и все никак не мог сбежать, а мои преследователи никак не могли догнать меня. Стоило мне проснуться, голова снова начала болеть. Заглянувший ко мне Петр Сергеевич опять проверял ноги, но с ними пока никаких изменений. Я попросил еще таблетку, но он сказал, что если боль не очень сильная, лучше просто полежать и попытаться расслабиться. Что б ему! Откуда он знает, какая у меня боль?

И все по новой — завтрак, лекарства, потом мой личный психолог. Вчера из-за боли я ничего не писал, очкастый внимательно меня оглядел и, видимо, пришел к выводу, что не вру, так что ушел довольно быстро.

«День, хрен его знает какой. Так ведь надо писать? Дату там ставить? Ну ок. Дата. 16 января вроде. Потом, что там? А! Я блягодарен за еду. Невкусная еда, кстати. Нет, точнее, безвкусная. Блягодарен за то, что не могу сам в туалет сходить.

На телике куда-то пропали интересные каналы, даже про животных нет, пытался смотреть новости. Потом пытался листать журналы, но читать не смог. Тошнит. Очкастый с противной улыбкой принес мне сегодня книгу, что-то там про человека-инвалида, который всего добился. Видимо, мстит за мою шутку. Пошел бы он… И человек этот, и очкастый! Оба!»

К обеду боль немного утихает, и меня увозят на процедуры. А когда я возвращаюсь, то вижу, что ко мне наконец подселили соседа. И фраза доктора о том, что он не слишком разговорчивый, становится понятна — он чуть ли не весь в бинтах, так что даже лица не видно.

***

«17.01

Опять долго не мог уснуть, под утро только вырубился. Сны какие-то дурацкие снятся. Мельтешат постоянно, ничего не уловить, а голова потом раскалывается, будто и не спал вовсе. Еще и салюты где-то в городе пускали. Медсестра опять дала таблетку, сказала, что я должен был ее ночью позвать. Видимо, ей меня жаль. Да пошла она!

Ах да, забыл написать. Ко мне в палату подселили какого-то парня. Весь в бинтах, лица не разглядеть. Видать, недавно из реанимации. Спит постоянно. Я не стал врубать телик.»

«Опять приходил очкастый псих. Чтоб ему! Чего он постоянно таскается-то?! Мне от него только хуже. Правда, сегодня он был какой-то рассеянный. Наверное, что-то на личном. Еще б у него не было проблем, с его-то рожей. Лучше бы одежду нормальную купил!

От нечего делать я стал больше писать в дневнике. Обидно, но кажется очкастый прав — со временем можно втянуться. Хотя нет, думаю, когда окажусь дома, эта ерунда пройдет.

Мой сосед все спит. Скукота. Ску-у-учно…»

Меня отвлекает скрип двери. Я тут же захлопываю блокнот и прячу под подушку. Сейчас вторая половина дня, обычно из персонала никто не ходит. И да, это явно не медсестра. В палату входит, нет, скорее вплывает необыкновенное существо. Девчонка в ярко-желтом свитере и джинсах. Может, ошиблась палатой?

— Привет, — на автомате здороваюсь я. Она смотрит на меня пару секунд, а я невольно отмечаю, что у нее очень бледная кожа и голубые глаза, такие светлые, будто в акварельные краски воды налили. Она оглядывает меня, может, тоже думает, что ошиблась дверью, потом едва заметно кивает, переводит взгляд на моего соседа и устремляется к нему. Даже слова не сказав!

У нее в руках полупрозрачный пакет с апельсинами, за спиной, прикрытый белым халатом рюкзак. Она садится у кровати соседа, разглядывает его пару минут, потом поправляет тому одеяло, достает из рюкзака книгу, обложку мне не разглядеть, и, открывая где-то на середине, начинает читать.

Я даже не знаю, как мне реагировать. С одной стороны, я рад, что она не болтает, с другой — как-то неловко с чужим человеком в одном помещении, который тебя игнорирует. Я стараюсь не обращать на нее внимание, шумно роюсь в тумбочке, достаю журналы, но читать не выходит. Так что начинаю ее разглядывать, вначале украдкой, чтобы она не заметила, но поняв, что она, похоже, с головой ушла в книгу, начинаю пялиться открыто.

Худенькая, свитер не по размеру, слишком длинные рукава и растянутые на локтях. На вид ей лет пятнадцать, хотя, может, это из-за телосложения так кажется. Длинные светлые волосы, заплетенные в косу, на запястье — маленькие серебристые часики на тонком ремешке. Она сидит ко мне вполоборота, так что лицо ее почти не видно, я только замечаю, как дрожат ее светлые ресницы, когда она водит взглядом по тексту. Интересно, кто она? Может сестра? Или его девушка?

Примерно через полчаса я начинаю к ней привыкать, она словно сливается с обстановкой, сидит очень тихо, почти без движения. Вот интересно, зачем так долго сидеть, если человек явно спит?

К нам пару раз заглядывает медсестра, но девчонку не прогоняет, только капельницу у парня меняет.

Странная девчонка уходит примерно часа через полтора. Просто закрывает книгу, складывает ее в рюкзак, потом берет пакет с апельсинами, не глядя на меня, кладет его мне на кровать и уходит, так и не проронив ни слова. Когда она наклоняется, я вдруг улавливаю запах цитрусовых и меда, такой теплый, уютный. Интересно, это духи такие?

***

«18.01

Не хочу писать. Но очкастый опять проверит. Вот на кой черт вести дневник, если он его читает?! Это ж типа личное?! Нет?! Хотя не сказать, что он внимательно читает, так глазами пробежит и все. А лучше бы повнимательней читал, я тут ему каждый день что-нибудь посвящаю.

А вообще, не хочу писать. Не хочу. Черт.

Мой сосед приходил в себя, что-то бормотал, потом опять отрубился. Я на всякий случай позвал медсестру. Она сказала, что он тут частый гость. «Долбаный экстремал», так она сказала. Прикольно. Не думал, что она умеет так ругаться. Опять приходила странная девчонка. Сегодня принесла яблоки, опять мне положила. Опять молча, только едва улыбнулась. Ну я уже и не здороваюсь. Включил телик, думал, что она возмутится, но нет. Ничего не сказала, опять книгу читала, а к вечеру ушла. Странная.

От нее снова пахло цитрусами. Скорее даже лимоном. Но не кислый запах, а такой, когда цедру ногтем сковырнешь. А еще медом. Я вдруг вспомнил, так пахнет домашний лимонад. Мама такой делала»

***

— Добрый день, — Вадим входит в палату, как к себе домой, широко раскрывая дверь, но как только замечает соседа-мумию на соседней койке, осекается. — Эт, что? — спрашивает он у меня тихо. — Я ж договаривался на отдельную.

— Я сам попросил. Мне тут скучно, — говорю я.

— А с ним весело? — Вадим улыбается.

— Ага. Все как я люблю, молчит и спит.

— Ладно, бог с ними. Ты как?

— Норм. Зачем вы моей тетке позвонили? — я не собираюсь снова болтать о своем самочувствии. Все равно ничего не меняется. Вадим немного теряется. Проводит ладонью по ежику коротко стриженных волос.

— А, так, ну родственники же… Как не позвонить-то? Я всем, кого знал, позвонил.

— Я не об этом. Начерта они в город приперлись? Они теперь в нашей квартире живут? — кажется я перегнул с возмущением, так как Вадим хмурится и строго говорит:

— Ты это, полегче. Я все понимаю, шок, все дела, но на данный момент они твои единственные родственники. Ты — несовершеннолетний, да еще и пока недееспособный. Надо чтобы за тобой кто-то приглядел.

— Они меня даже в больнице не навестили, как они за мной приглядывать будут? Да и не нужен мне никто!

— Потише, соседа своего разбудишь. Во-первых, Татьяна Григорьевна приболела. Она знает, что с тобой все хорошо, я ей все рассказываю, и с соседями твоими она общалась. А во-вторых, у нее сейчас куча дел, младшую в садик надо устроить, старшую в школу…

— О-о, смотрю они основательно так окопались…

Вадим, не обращая внимания на мои комментарии, продолжает:

— Потом, бумажной волокиты куча, оформление временного попечительства…

— Чего-чего? Это надо мной, что ли?

— Да, Клим, над тобой.

— Какого черта! Я взрослый, мне уже семнадцать! Мне не нужен никакой попечитель! По закону, если я могу уже сам решать…

— Мог бы. Но, учитывая в каком ты сейчас положении, никто тебе жить самостоятельно не позволит.

— Да им же только деньги нужны, как вы не понимаете?! Она меня в детдом сдаст и не поморщится, а квартиру себе заберет.

— Климентий, хватит ерунду нести! — Вадим начинает злиться. — Никто тебя никуда не сдаст, это раз. А во-вторых, она — временный попечитель. Временный. И никаких прав на квартиру не имеет. Она просто будет тебе помогать по дому, присмотрит. Я уже нашел хорошего юриста, он поможет оформить для тебя денежную помощь.

— Вы обещали, что сами будете за мной присматривать.

— Буду. Но я ведь не могу на два дома жить. Да и я на работе целый день, а Маша беременна, так что, если что с тобой, толку от нее, сам понимаешь, не много… И вообще. Закрыли тему. Все уже решено.

— Меня даже не спросили? Это вообще законно?

— Я просто хотел сделать все побыстрее, чтобы не затягивать.

— Ага… — я отворачиваюсь. Со стороны я, наверное, выгляжу ребенком, но мне ужасно обидно, что все решили без меня. И жить с тетей и моими сестричками почти целый год… Ничего хуже и представить нельзя. Я помню, как они к нам в гости приезжали, это был просто ад. Ну почему мне не восемнадцать?

— Клим, — Вадим старается говорить чуть мягче. — Послушай, как бы ты не хотел выглядеть взрослее, ты — ребенок. Ты еще даже первый курс университета не закончил. Да ты и не работал еще ни дня. Тебе сейчас надо сконцентрироваться на выздоровлении, встать на ноги. Понимаешь? Тебе придется повзрослеть. Жаль, что так рано, но все же. Больше нет отца, который тебя обеспечивал. Я, конечно, буду тебе помогать, но тебе же будет лучше, если ты станешь самостоятельнее.

— Так я это и хочу. Я хочу жить один. За мной бы родители Сашки приглядели, и вы могли бы приезжать…

— Нет, Клим. Соседи твои хорошие люди, но у них своя жизнь и работа. И вообще — это неправильно. Тебе надо выздороветь. И в конце концов, тебе до восемнадцати осталось меньше года. Когда исполнится — пожалуйста, делай что хочешь, я тебе ничего говорить не стану. И к тому же, — Вадим опять переходит на мягкий тон. — Кому-то повезло гораздо меньше, чем тебе. Ты мог бы вообще один остаться, и тогда тебя бы точно в интернат сдали.

— Лучше бы и сдали.

— Не мели ерунды. У тебя есть прекрасная возможность, за этот год ты можешь прийти в себя, окрепнуть, а мы тебе поможем. Хорошо?

Я молчу и упрямо смотрю в сторону. Я знаю, что он прав. Сам я ни на что не годен. Я даже в туалет нормально сходить не могу, и все же, почему-то все это кажется мне таким унизительным.

— Кхм, ну, я надеюсь мы договорились. — Вадим достает что-то из сумки. — Я тебе новый мобильный принес, твой ведь того… Там мой номер и Татьяны. Телефон простой, конечно, но пока, чтобы связываться, достаточно. И вот еще, ноутбук.

— Наконец-то, — я поворачиваюсь, принимая из рук Вадима ноут. — Я думал помру от скуки.

— Ну, Петр Сергеевич сказал, что тебе уже можно. Но ты все равно не сильно залипай.

— Да тут и интернета нет.

— И еще я хотел обсудить с тобой кое-что. Ты как, нормально себя чувствуешь?

— А что, меня ждут еще какие-то потрясающие новости? — Вадим устало вздыхает.

— В общем, я общался с нотариусом. Твой отец завещания не оставлял, так что процедура будет стандартная.

— Да пофиг.

— Так, ладно. Я еще пойду с Петром Сергеевичем пообщаюсь, узнаю, когда тебя забирать, и он мне еще обещал подсказать по поводу реабилитации. Ну я пойду. До встречи. Звони, если что…

— Ага, — я вяло киваю, и, чтобы побыстрее отвлечься, открываю ноутбук.

«19.01

Приходил Вадим. Принес новый телефон — старенькую неубивайку. Не мог на нормальный раскошелиться, что ли? Ну хорошо хоть он наконец-то додумался принести ноутбук. Правда, интернета здесь нет, так что скука все равно смертная. Говорил о наследстве. А, ну и еще — велика радость, теперь я живу с теткой. Возвращаться домой резко расхотелось. Уж лучше в больнице, чем… Мне только исполнилось 17, пока я стану совершеннолетним и вступлю в права, еще черт знает сколько всего произойдет. Вполне вероятно, что квартиру тетка отожмет. Как пить дать, отожмет. Плевать. Не хочу об этом писать.

Очкастый псих тоже приходил, я сказал, что хочу писать дневник на ноуте. Он стал опять нести всякую чушь о том, что это работа с подсознанием и лучше писать от руки. А у меня почерк как у курицы. То косой, то прямой, то дурацкие завитушки откуда-то вылазят, как у девчонки. Ну пусть сам тогда мои каракули разбирает. Я так ему и сказал, а он мне: «Ты пишешь это не для того, чтобы читать.» А для чего тогда? Бред какой-то.»

***

«20.01

Сашка самый крутой друг! Забежала, принесла мне модем! Правда, мне скоро выписываться, но все же. Интернет, конечно, тупой, даже видюху никакую не глянешь, но зато вышел в соцсеть.

Лучше бы не выходил. На стене и в личку куча народу понаписало свои соболезнования, чтобы я поправлялся. Только вот что-то никто из них в больницу ко мне не пришел. Сессия ведь, все дела… И ведь они знают где я. Как вспомню, как в самом начале ко мне староста со своим друганом приходил, так блевать хочется. Видно было, что им глубоко по фигу, просто в деканате попросили проведать. Им, по сути, только и надо было, что узнать — буду ли я учебу продолжать. А остальное чисто для приличия спрашивали. Бесят. Мол меня, конечно, к сессии допускать не хотели, думали отчислять, но раз такое дело, то предлагают академ взять, соболезнования свои передают и желают скорейшего выздоровления. Лучше бы просто прямо сказали — раз я инвалид, и на них за мое отчисление косо смотреть будут, то проблем они не хотят, вдруг еще кто шумиху поднимет. Придурки. Я сказал, что как выпишусь — документы заберу.

Удалил все сообщения от однокурсников, даже открывать не стал. Пошли они на фиг!»

«Я тут с ума сойду. Матрица, реально. Процедуры, таблетки, жратва. Зато сняли последние бинты с головы. Я видел в зеркале, что волосы коротким ежиком топорщатся. Причем отрасли как-то криво: где-то больше, где-то меньше. Дурацкий вид. Когда лимонная девчонка пришла, мне даже стыдно было ей на глаза показываться, так что я притворился спящим. А она принесла творожные десерты с клубникой и бананом. И опять на мою тумбочку положила. Когда она наконец ушла, я слопал их зараз.»

«Уже полпервого ночи. Не могу уснуть — сосед стонет не переставая. Ему сделали укол, но он все равно стонет, только теперь тише. Да я сойду здесь с ума. А еще почему-то мне постоянно кажется, что пахнет чем-то вроде прели… Не знаю. Такой сладковато-спертый запах и в то же время холодный. Блин, ну что я пишу, а?»

«21.01

Я уже писал, что сойду здесь с ума? Так вот, моя шиза продолжается. Я постоянно чувствую запахи. Нет, больницей, конечно, воняет, это понятно, но иногда мне совершенно неясно, откуда они. То ли сквозняком откуда-то заносит… Постоянно чувствую запах плесени. Но вот почему мне показалось, что от соседа пахнет смолой и лесом? Я и в лесу-то пару раз всего был. Да и как от него может таким пахнуть? Он не мылся, наверное, больше недели, и весь замотан как мумия! Приходил очкастый — от него опять несло старыми шмотками. Похвалил меня за то, что пишу. Опять спрашивал, не хочу ли я поговорить о том, что случилось. Я не хочу. Я ждал лимонную девчонку, но она сегодня не пришла.

Опять все по кругу — процедуры, таблетки. Медсестра пахла молоком, санитарка — селедкой. Массажист — чем-то церковным. То ли воском, то ли миртом. Проезжали мимо палат — из каждой безумная смесь противного, приятного, свежего, сладкого. От всего этого у меня ужасно разболелась голова. Я пожаловался врачу, он сказал, что это нормально, ведь у меня было сотрясение мозга. И что это пройдет. Я не стал ему говорить, что это, наоборот, усиливается, и в начале такого не было. Дал таблетку — голова прошла, а вот запахи — нет. Шиза.»

«22.01

Наконец-то пришла лимонная девчонка. Сегодня у нее две косички заплетены и свитер зеленый с огромными лимонами. Она мысли, что ли, читает? Или реально духи у нее такие, и она так лимоны любит? Опять какую-то книгу полдня читала. Я попытался спросить, что за книга, она опять только глянула на меня, улыбнулась и ничего не сказала. Может, она немая? Я от нее вообще никогда ничего не слышал.»

«24.01

Нет, не немая. Я прикинулся спящим, а она тихонько соседу моему какую-то песню пела. Красиво пела, хотя слов не разобрать было. И я не заметил, как уснул…

Мне снился странный сон. Дурацкий сон, но почему-то мне не хочется его забывать, так что запишу. Снилось, будто вся земля скрыта подо льдом, как на катке. Кажется, это был двор бабушкиного дома. Я ходил по этому льду, а потом вдруг увидел собаку. Подо льдом. Это был Джек, бабушкин пес, помесь овчарки и еще черт знает кого. Я так испугался, схватил лом, стал лед долбить. А потом вдруг подошел отец, стал помогать. Мы вместе лед разбили, я думал все уже — умер Джек. А он живой! Выпрыгнул и стал мне руки лизать и лицо. Было мокро. А потом бабушка пришла, стала нас с отцом хвалить, а Джек на нее прыгать.

Когда проснулся, лимонной девчонки в палате не было, а подушка была мокрая, то ли вспотел, то ли плакал. Надеюсь, если второе, лимонная этого не видела.

Во сне все казалось таким нормальным, а проснувшись, сразу вспомнил, что бабушка умерла пять лет назад, чуть больше года прошло после смерти мамы. И Джек умер, еще раньше. И отец. Тоже.»

«Когда пришел очкастый, я рассказал ему про сон. Не знаю зачем. Он сказал, что сон хороший, и что я иду на поправку. Дурацкий сон. До сих пор перед глазами стоит.»

***

Когда меня с процедур подвозят к палате, я сразу понимаю, — что-то случилось. Медсестры туда-сюда забегали, потом Петр Сергеевич в палату вошел. Меня подвозят ближе, и я замечаю, что исчез странный, но уже привычный запах смолы и леса, зато теперь пахнет чем-то горьким. Будто полынью. Такая у бабушки на огороде росла. Мы ее собирали и Джеку в будку укладывали, чтобы блохи не кусали. Может так какие-то лекарства пахнут? Наш врач сидит рядом с моим соседом и тихо спрашивает:

— Голова болит?

— Нет, — голос у соседа хриплый и очень тихий. Пока мне помогали обустроиться на койке, Петр Сергеевич его осмотрел.

— Ну что, вроде в порядке все, Седов.

Значит фамилия моего соседа Седов, а имя? Странно, Петр Сергеевич говорит как-то строго, сухо. Со мной он куда более дружелюбно говорил. Хотя, помню, мне ведь медсестра говорила, что этот парень экстремал и частый гость, может, поэтому он врачу нашему и не нравится?

— Ага, — Седов отвечает равнодушно. — Как и всегда. Позвоните Даше, чтобы забрала меня.

— Ну уж нет. Сегодня я тебя точно никуда не отпущу, — Петр Сергеевич хмурится, а уходя тихо ворчит, — как же ты мне надоел…

— Даше позвоните, скажите, что я просил приехать, — чуть громче повторяет сосед, повернув голову в сторону двери, и я наконец вижу его лицо. Молодой, хотя, конечно, старше меня. Бинты ему частично сняли, на щеке алый рубец и царапины, а глаза… я такие только в кино видел, а еще на фотках у этих собак, хаски, — один голубой, а другой желтый. Смотрится круто. Он ловит мой любопытный взгляд.

— Привет, — я едва улыбаюсь.

— Ага, — говорит он и отворачивается.

Мда. Если Даша — это лимонная девчонка, то их парочка явно не из разговорчивых. И вообще он странный. Он ведь в отключке столько дней провел, едва в себя приходит, и уже уходить собрался. Он ведь еще в бинтах. Как его, прямо на каталке, вот так, заберут?

Я пожимаю плечами и открываю ноут. Не хочет здороваться? Больно надо!

Не знаю почему, но мне ужасно любопытно, что будет, когда приедет лимонная девчонка, поэтому я каждый раз дергаюсь, когда открывается дверь. И вот, уже под вечер, на третий раз мне везет, дверь открывается и это уже не медсестра, и не санитарка. В палату заглядывает девушка, судя по бахилам и накинутому халату — посетительница. Только это точно не лимонная девчонка, которую я ждал. Эта старше, выше, хотя тоже худая, так как одежда на ней мешковато сидит — затертые джинсы, толстовка, а на ногах из бахил выглядывают ярко-красные кеды. Кеды зимой. Вместе с ней из коридора в палату проникает холодный воздух, будто из подвала. Так пахнут влажные камни.

— Привет, — говорит она, бросая на меня взгляд, — девятая?

— Ага, — киваю я.

Девушка входит и сразу направляется к моему соседу. Я провожаю ее взглядом. У нее короткая стрижка, такая, кажется, каре называется, волосы темно русые, довольно обычные, но вот сбоку широкая абсолютно белая прядь. Пока я разглядываю ее волосы, она останавливается у соседней кровати, пару минут смотрит на соседа, который, видимо, опять спит, а потом вдруг с размаху бьет ногой по кровати. Звякают бутылочки в подставке для капельницы. Я от неожиданности вздрагиваю, сосед тоже и открывает глаза.

— А, это ты.

— А кто ж еще? — девушка ногой пододвигает себе стул и садится не глядя. — Ну и?

— Что? — мне плохо видно, но судя по голосу, кажется, парень усмехается.

— Влад, ты когда-нибудь угомонишься? — а вот посетительница злится. У меня начинают гореть щеки и уши, мне кажется, будто я присутствую на семейной разборке. Но зато я наконец узнал имя соседа.

— Неа, — Влад улыбается еще шире, а потом вдруг бросает взгляд на меня, так быстро, что я не успеваю отвернуться. — Тебе что-то надо?

— Н-нет, — я чуть заикаюсь от неожиданности. Девушка тоже на меня оборачивается, но взгляд у нее не враждебный.

— Тогда не подслушивай.

— Я бы с радостью, но я-то здесь, — моя наглость наконец приходит в себя. Какого он так со мной разговаривает? — И вообще, я ведь молчу, что ты стонал полночи.

— Ну так не будь тут, — этот придурок игнорирует вторую часть мой фразы, отвечая на первую.

— Влад! — девушка оборачивается к нему и опять толкает ногой кровать. — Заткнись.

— Я же говорю — с радостью, только вот это — и моя палата тоже, — я не собираюсь молчать.

— Ну так выйди на минуту.

— Ага, уже бегу. Ты может не заметил, но я не могу ходить.

В палате на пару секунд повисает молчание. А потом девушка отвешивает моему соседу нормального такого подзатыльника.

— Ай! Я больной вообще-то! — Влад хватается за ушибленную голову.

— Это точно. На всю голову, — соглашается девушка, а потом снова оборачивается ко мне. — Извини. Он от природы хамло, это неизлечимо. Забей.

Влад фыркает и отворачивается, я делаю то же самое.

Какое-то время все молчат, но тишину таки прерывает Влад.

— Когда меня выпишут?

— Не знаю. Скоро, наверное. Ты тут всех уже достал. Смертельно. И какого черта ты вообще просил мне позвонить? Мне сюда три часа ехать! Ты же знаешь, что я ненавижу выезжать из…

— Но ты ведь приехала. Ради меня…

— Ой, ну конечно. Я ведь все только ради тебя.

— Польщен.

— Заткнись. Я же просила — только в крайнем случае, а ты каждый раз трезвонишь. Ты, судя по всему, и сам прекрасно справляешься. Больше я не приеду.

— Приедешь.

— Нет. Это Алисе в кайф по больницам таскаться и Романычу. — Алиса, может, это та лимонная девчонка? — И какого тебя вообще опять сюда привезли? Ай, ладно. Все. Потом поговорим, — девушка встает, собираясь уходить.

— Даш, ну постой. Ты что, уже уходишь? А я хотел сказать, я опять там был. Опять лес видел, и…

— Поздравляю, — в голосе Даши нет ни грамма радости. Она отворачивается и через спину бросает. — Еще раз позвонишь, я тебя сама в реанимацию отправлю. И соседей не доставай. Чао!

Она резко открывает дверь, а потом захлопывает так, что окна зазвенели, и с потолка медленно планируют хлопья известки.

Влад, посмеиваясь чему-то, поворачивается ко мне спиной, а я наконец вспоминаю, что у меня на коленях лежит раскрытый ноут. Кажется, развлечения на сегодня закончились. Я зачем-то создаю новый документ в ворде и по памяти записываю произошедшее. Зачем? А черт его знает. Со скуки и не такое делать начнешь.

«25. 01

Пока я был на процедурах, куда-то исчез мой сосед. Вещей нет, кровать заправлена. Я спросил у медсестры, а та сказала, что его выписали. Вот как? Он же весь в бинтах был? А она ответила, что на нем все как на собаке заживает, и что он все равно бы через день сам ушел.

Опять воняет прелью, но теперь вперемешку с пеплом. Достало.

В палате стало как-то непривычно пусто. Даже телик не хочется врубать. Стал рыться в ноутбуке, нашел старые записи. Какие-то нелепые стихи с кривой рифмой. Неужели это я писал? Потом еще какие-то записки — что-то про парня, попавшего в мир похожий на игру и фотографии рисунков. Вспомнилось, как я ходил в художку. А потом мы с Леней по компьютерным клубам стали ходить. Он с ребятами ржал еще, что я рисульки рисую, и делаю все, что мне отец ни скажет. Я и стал прогуливать, деньги за художку на клубы спускал. А потом отец узнал. Ору было…

Последний раз приходил очкастый. Дал свою визитку, сказал звонить, если что. Ага, щаз!

А, ну и завтра меня выписывают. «Ура».

***

Вадим забрал меня на своей машине, усадил на заднее сиденье, коляску мою в багажник кинул. Мы ехали молча. Он, наверное, вспоминая наш последний разговор, не хотел со мной пререкаться. А я… Как только я сел в машину, мне стало как-то не по себе, так что я полдороги ехал с закрытыми глазами, притворяясь спящим, а сам боролся с подступающей тошнотой. И это не только из-за того, что мне немного не по себе в машине. Просто этот чертов сладковато-затхлый запах, будто кровь и пепел, преследует меня.

Мы долго выгружались у подъезда, выбираться из машины куда труднее, чем в нее залезать, но как только мне показалось, что все самое трудное позади, оказалось, что добраться до лифта на коляске нереально. Перед входом в подъезд лестницы нет, но чтобы сесть в лифт, надо преодолеть внутри один лестничный пролет. Вадиму пришлось позвать соседа с первого, и они вдвоем затащили меня наверх. А я окончательно понял, что моя квартира станет для меня тюрьмой. Самому мне из нее теперь точно никак не выбраться. Хорошо хоть лифт сегодня работает.

Дверь открывает Настя — моя двоюродная сестра. Ей сейчас лет пятнадцать, наверное. Я сразу замечаю, что она с прошлого раза стала выше, волосы подстригла. Худая, прыщи на подбородке, в ухе наушник.

— Привет, — говорит она, бросая на меня странный настороженный взгляд, и быстро исчезает в коридоре. Да, теплый прием, ничего не скажешь.

— Климушка, здравствуй родной, — это из кухни выплывает тетя Таня. Высокая, худая, растрепанная, сейчас вся в черном. На голове съехавший набок платок, тоже черный. Она обнимает меня и мне в нос бьет запах пригоревшего масла. — Как вы доехали? — спрашивает она у Вадима.

— Все хорошо. Вот, — он отдает ей какие-то бумаги, кое-как вкатив коляску в узкую дверь. Еще и этот порог дурацкий. Раньше он не казался мне таким высоким, а теперь каждая такая ерунда на пути кажется непреодолимой преградой. — Мне пора, звоните если что.

— Спасибо вам, Вадим, — у тети Тани какой-то странный голос, говорит монотонно, абсолютно без эмоций, и сама вся будто сонная или в трансе. Будто боится любую эмоцию проявить, ведь это же непозволительно, она ведь в трауре, вдруг если кто не понял. Все это кажется мне идиотским спектаклем. Неудивительно, что Вадим так быстро слинял.

— Как ты, мой хороший? — спрашивает она.

— Нормально. Я устал, можно мне в свою комнату?

— Да, конечно-конечно, — все так же монотонно отвечает она.

Тетя хочет отвезти меня, но я отпираюсь. Зря, конечно. Коридор узкий, я бьюсь локтем о стену и чувствую себя по меньшей мере танком, большим и неповоротливым. Еще и пол заставлен обувью, которую тетя торопливо выхватывает из-под колес. Проезжая мимо большого шкафа с верхней одеждой, на двери которого было большое зеркало, я вдруг понимаю, что его сейчас занавешивает какая-то простыня. Я пару секунд недоуменно смотрю на это. Вроде ничего страшного, и простынка сине-зеленая, с геометрическим рисунком, но в груди вдруг тяжелеет, становится трудно дышать. Краем глаза вижу, как тетя смотрит на меня, и заметив мою заминку, вздыхает и прижимает ладонь ко рту. И я как можно быстрее стараюсь скрыться за дверью своей комнаты.

«Я дома. Я дома? И это полный трындец. Дурдом. Вся квартира жареным маслом пропахла и дешевыми духами. Меня чуть у порога не вывернуло. Моя тетя, видимо, решила записаться в готы. Ходит вся в черном, бледная, чуть что глаза на мокром месте. Мелкая Ленка, как из садика забрали, — по дому носится и орет. Старшая Настя постоянно в наушниках. Хорошо хоть они отцовский кабинет пока не трогают. Я целый день в комнате просидел. Сказал, что голова болит. Тут, кстати, тоже бардак. Кто-то мою кровать разворошил, прыгали на ней, что ли? Комп явно включали, да еще и крошки на столе оставили и фантик от сникерса. Я спросил, кто и какого хрена тут делал. Думал тетка наорет, так нет же. У нее такой жалостливый вид, что аж тошно, и говорит со мной таким бесящим успокаивающим тоном. Нет, серьезно! У нее такой траур, будто у нас разом вымерло полсемьи, а вторая — смертельно заболела.

Если так и дальше продолжится, я тут чокнусь.

Она мне чуть ли не с порога предложила завтра на кладбище съездить. Я отказался, тоже думал возмущаться будет, а она в слезы, а потом два часа на телефоне сидела, с какой-то подругой общалась, и все одно и то же, таким могильным голосом — какой я бедный мальчик, какое горе и несчастье, за что такое Господь послал, каким хорошим был мой отец, как все плохо, но они обо мне заботиться будут, хотя тяжело и денег нет…

Как же бесит! Пришлось одеть наушники и врубить погромче музыку. Кажется, начинаю понимать Настю.

А еще мне кажется, что вся квартира стала меньше в несколько раз. Я постоянно во все врезаюсь, бьюсь локтями. Даже не думал, что тут все будет таким неудобным. В больнице было куда просторнее, а теперь для меня банальная поездка на кухню подобна пытке. Я уж не говорю про ванную. Я туда даже въехать не могу, только из коляски на табуретку перебираюсь. Оборвал поручень для полотенец, разбил стакан для щеток и сбил с края ванной все баночки с гелями и шампунями. Наша ванная просто крохотная. Нереально маленькая. Тетя сказала, что Вадим обещал установить специальные поручни. Не знаю, что из этого выйдет. Я чуть не провалился сквозь землю от стыда, когда тетя помогла мне банально сходить в туалет, но мысль о возвращении к осточертевшим памперсам еще хуже.»

***

«27.01

Я дома? Это просто ад. Хуже быть не может.

Проснулся сегодня от криков Насти. Орала, что у нее в ее мухосранске друзья и парень остались, что она хочет домой. Тетя моя отмерла наконец, или она только со мной как зомби общается? Короче, тоже орала, что сестричка моя нихрена не учится. Мелкая тоже орала. Про меня, походу, все забыли. Хотелось выехать и обложить их матом. Пока я вытаскивал свою тушку из постели, пока кое-как одевался, пока залез в кресло, они куда-то ушли. Ну хоть это хорошо. Как там Вадим говорил? Что за мной присмотрят? Хороши смотрители!»

«28.01

Застукал мелкую заразу в отцовском кабинете. Она маркерами листики на обоях обводила. «Чтобы кла-а-аси-и-иво было.» Не выдержал, подозвал к себе и дал ей по заднице, она разнылась. Потом тетка прибежала, мелкая ей нажаловалась, мол, я ее побил. Тетка на меня орать стала…

Дурдом. Сказал, чтобы в кабинет отцовский никто ни ногой.

Я дома?»