Дневник благодарности

Глава 13. Перекресток. Часть первая. Тихая гавань

— Клим, ты хорошо себя чувствуешь? — тетя Таня озабоченно прикладывает мне руку ко лбу, когда я утром выхожу на кухню. Она уже одета в пальто, только на ногах еще красные домашние тапочки. — Какой-то ты бледный. Хотя лоб вроде холодный…

— Все нормально, — я неуверенно улыбаюсь.

На самом деле я ужасно спал. Всю ночь меня мучили беспокойные сны: я, то бегал по какому-то лесу, пытаясь кого-то догнать, то сам убегал от кого-то. За ночь я просыпался раза три, не меньше, а потом долго ворочался, пытаясь снова уснуть.

— Сегодня, похоже, будет дождь. Не забудь зонтик, — говорит тетя Таня, быстро одевая сонную Ленуську в куртку. Настя, стоящая чуть позади, опершись на косяк входной двери, поднимает в приветствии одну руку и одновременно с этим громко зевает.

— До вечера. Хорошего дня, — говорю я им вслед, выкладываю в тарелку остатки овсянки и подхожу к окну. Из подъезда как раз выходят Настя, тетя Таня и плетущаяся за ними Ленуська, которая сейчас из-за толстой куртки по походке напоминает пингвинчика. Ее ярко-желтая шапка с помпоном еще какое-то время мелькает за деревьями, пока они не сворачивают за угол. Мне вдруг становится грустно. Эта дурацкая шапка была единственным ярким пятном в общей серости.

Беспросветные облака, похожие на грязный, старый, рваный матрас, зависли так низко, что задевают антенны дома напротив, и все давят и давят… Нет, вряд ли будет дождь, скорее, мелкая, противная морось, из-за которой даже зонт открывать нет смысла. Зато она мгновенно превращает пыль в склизкую грязь, неприятно холодит кожу, от нее быстро коченеют руки и почему-то становятся липкими. Я представляю себе, как сейчас выйду из дома, как под ногами будет неприятно хлюпать и чвакать, как мгновенно потечет из носа, и мне становится ужасно тоскливо. Может, не идти сегодня? Что у нас там за пары?

Из подъезда выходит дядя Миша, пикает сигнализация, он открывает багажник машины и складывает туда какие-то пакеты. Значит скоро в дверь позвонит Сашка. Да нет. Видимо, придется идти. Что я как маленький, в самом деле?

***

Мобильник показывает 9—15, а мы небольшой компанией из пятнадцати человек все еще торчим под аудиторией в пустом коридоре. Устав стоять, я присаживаюсь на корточки, опершись на холодную стену. Через неплотно прикрытую дверь напротив доносится взрыв смеха, видимо, лектор сказал что-то смешное.

Первой парой английский. Мы с Сашкой попали в разные группы, у нее этот предмет ведет пожилая строгая дама и моя подруга трясется перед каждым занятием. А вот у меня все попроще. Хотя, это еще как сказать. Хоть наша преподавательница не напрягает нас, зато все с лихвой покрывает ее голос. Для меня он слишком высокий и резкий, так что каждое слово — издевательство для моих ушей, а поговорить она любит.

— Ну все уже, — один из парней, гипнотизирующий экран мобильного, обводит всех решительным взглядом. — Пятнадцать минут, а ее все нет. Пойдем.

— Ой, Носов, угомонись. Сейчас придет, — поморщившись, отзывается одна из девчонок. Кажется, если я не ошибаюсь, ее зовут Верой.

— После пятнадцати минут, имеем право, — возражает парень. Остальные внимательно наблюдают за их перепалкой, решая, к какому лагерю примкнуть.

— Ну хочешь — иди. Я вот не хочу, чтобы мне прогул влепили.

— Если все уйдем — никому ничего не влепят, — подключился приятель Носова.

— А если в деканат настучит? Я на стипендии, между прочим, в отличие от некоторых.

— Уже два-адцать минут.

Я тоскливо смотрю в сторону лестницы, откуда должна прийти преподавательница. Никого. Полоса тусклого света, а дальше — еще один такой же темный коридор с прямоугольником окна в самом конце. На какое-то время ребята замолкают, четверо из тех, кто собирались уйти, отходят в сторону, но пока как-то нерешительно. Лампа над головой тоскливо мигает и начинает гудеть. Я вздыхаю и сажусь прямо на пол, вытягивая ноги. Дверь напротив со скрипом открывается и из нее выглядывает мужчина, видимо, преподаватель.

— Что вы тут столпились? — раздраженно спрашивает он.

— Мы преподавателя ждем, — тут же отвечает Вера.

— Первокурсники… Какой факультет?

— Экономический.

Мужчина хмурится и бросает взгляд на наручные часы.

— Двадцать пять минут. Идите уже, — говорит он и закрывает дверь.

— Ну, я же говорил, — Носов торжествующе закидывает рюкзак за спину и вместе с приятелями, посмеиваясь, уходят. Оставшиеся неуверенно переглядываются.

— Может, в столовую? — спрашивает приятельница Веры.

— Ну пойдем.

Я нехотя поднимаюсь с пола, отряхиваю джинсы и тоже надеваю рюкзак.

— Ты тоже в столовую? — нерешительно спрашивает меня худой парень в очках. Я киваю, пытаясь вспомнить, как же его зовут. Вроде бы Дима. Или Олег?

В столовой в это время просторно, только за одним из дальних столиков сидят несколько парней, похоже, старшекурсников.

Я беру себе чай в пластиковом стаканчике, за компанию. Кипятка выходит так много, что он чуть ли не проливается, стаканчик гнется и я еле доношу его до стола, обжигая пальцы.

Кто-то достает телефон, кто-то конспекты, я сажусь со своими одногруппниками за один стол и просто так достаю ноутбук. Не знаю, зачем вообще беру его с собой в универ, конспекты все равно на нем делать не разрешают, а интернет работает с перебоями. Вот и сейчас ноут все никак не хочет находить вай-фай. Я бездумно клацаю на кнопку поиска сети несколько раз подряд, беру чай, но тут же ставлю его обратно. Слишком горячий.

— Дим, а ты на сегодня готовился? — спрашивает одна из девчонок того самого парня в очках. Значит, все-таки Дима.

— Ага.

— А можно переписать? — девчонка умоляюще смотрит на него, сложив ладони в молитвенном жесте.

— Так мы ушли уже…

— Ну и что, на следующий ведь спросит.

— Ну ладно, — Дима пожимает плечами, протягивает ей тетрадь, а потом бросает на меня взгляд.

— А ты… — нерешительно начинает он и замолкает. Я вопросительно смотрю на него.

— Что? — не выдерживаю я.

— Да я просто хотел спросить. Я от ребят со второго слышал, что ты в прошлом году с ними учился…

— Учился, — я невольно напрягаюсь, так что голос становится резковатым. Дима совсем сникает, и я уже мягче повторяю. — Да, учился. А что?

— Да ничего, я просто так, — Дима опять замолкает. Я краем глаза замечаю пару любопытных взглядов на себе.

— А ты в этой же группе по английскому был? — вдруг спрашивает меня Вера.

— Нет. В другой. У Ломовой.

— А, Света сейчас у нее, — подключается к разговору подруга Веры, Таня.

Я снова утыкаюсь в экран ноутбука и для вида начинаю лазить по папкам. Надо бы что-то открыть, притвориться что занят, но ничего интересного не находится. Наушники я, как назло, оставил дома, так что музыку не включишь, как и фильмы, а мне бы так хотелось сейчас избежать всех этих расспросов и дурацких разговоров на тему моего прошлогоднего обучения. Но, похоже, моего сурово-отстраненного вида хватает, и девушки переключаются на какую-то другую тему и Дима тоже поворачивается к ним. Я делаю очередную попытку глотнуть чай и обжигаю язык.

Черт, как же неуютно. Скорее бы время прошло. И зачем я вообще в эту столовую поперся, надо было где-нибудь в другом месте подождать.

Бездумное брожение по папкам заводит меня в какие-то дебри. «Реферат по социологии». Судя по дате — прошлогодний. Пару секунд я думаю удалять или нет, но все же решаю оставить. Вдруг пригодится. Дальше папка «Свалка фоток». Я клацаю на открыть. Ничего интересного — фотки расписания, каких-то конспектов. Далее фотографии с моими бывшими однокурсниками, снятые на телефон в перерывах между лекциями и после пар, когда мы все активно знакомились. Вот забавно, ведь когда я их делал они казались чем-то важным. Наверное, у меня какое-то неправильно отношение к таким вещам, но сейчас они для меня просто мусор, занимающий место и не вызывающий никаких эмоций. Ну было, ну ходил я с этими людьми в парк, ну и что? Мы теперь толком и не общаемся, так, здороваемся, перекидываемся парой фраз, если вдруг приходится рядом постоять, не более. Никто из них не стал мне другом или хотя бы близким приятелем. Их нынешнее любопытство ко мне больше связано с теми событиями, что произошли зимой. Если бы я просто вылетел, не сдав сессию, они меня бы даже не узнали при встрече.

И сейчас — все повторяется. Сегодня первое октября, прошел месяц с начала учебы, а я так толком имена однокурсников не запомнил. Сашка фыркает каждый раз, когда я у нее чью-то фамилию спрашиваю, говорит, что мне стоило бы побольше с ними общаться. Но что я могу поделать, если мне иногда кажется, что я старше их всех лет на десять? Нет. Глупо так говорить, конечно же, я не старше, скорее, наоборот.

Вот взять ту же Сашку — она раздражающе прилежна на всех парах. Мне даже иногда кажется, что ей немного стыдно сидеть с таким раздолбаем как я. Может, это, конечно, пройдет со временем, но пока что она ловит каждое слово преподавателей, аккуратным почерком строчит конспекты… Или вот эти ребята — вряд ли их так уж интересует причина, по которой я оказался на их курсе, им больше интересно можно ли получить от меня некую важную информацию, которая помогла бы им сдать зачет или экзамен. И глядя на это, я не могу сказать, что перерос их. Больше похоже на то, что я все никак не дорасту. Может, это со мной что-то не так? Может, я слишком безответственный и ленивый?

Нет, я знаю, что это их рвение к учебе пройдет. Когда я только поступил сюда в прошлом году, я ведь был такой же. После маленьких школьных классов и узких коридоров, университет кажется волшебным местом. Все эти высокие потолки, просторные аудитории — Хогвартс, не иначе. Вначале мне просто нравилось все новое и незнакомое, и даже вдохновляли слова декана о том, какой важный период в нашей жизни сейчас начался, взрослая жизнь, ответственность, «тут все не так, как в школе» и так далее… Только вот мой энтузиазм исчез довольно быстро. Может, дело в том, что на первом курсе полно общих предметов, по крайней мере, мне именно так и говорили, что дальше станет интереснее, сложнее. Но с каждым днем я все меньше и меньше понимал — что вообще может быть интересного в этих графиках, цифрах и формулах. Все это стало казаться пустым и каким-то нереально далеким от жизни. От той, настоящей жизни, что продолжает течь за окном, а ты сидишь в полумраке аудитории, будто попал в какую-то заводь. Болото. Такой вот крохотный мирок, такой же, как и школа, просто сначала, на контрасте, он кажется впечатляющим.

Да, все так и есть, но заканчивают ведь люди университеты, защищают дипломы, значит им удается справиться с этим. А я до сих пор не понимаю, как мои однокурсники, тоже испытавшие подобное «затухание», продолжают исправно ходить на пары и готовиться к экзаменам. Значит, все-таки не дорос.

Сегодня всего лишь понедельник. Первый учебный день на этой неделе уже почти подошел к концу. Осталось еще четыре, а потом суббота. Интересно, когда я начал отсчитывать дни? Да уж, все повторяется. Только если в прошлый раз я особо не задумывался над тем, что происходит, сейчас я сразу улавливаю первые симптомы и мне даже не страшно, скорее немного любопытно, а что будет на этот раз? Получится ли дотянуть эти пять лет?

Но иногда я все-таки думаю, что дело тут не в возрасте, что расстояние между мной и такими, как Сашка или Вера, исчисляется не в годах (внешних или внутренних), мы будто существуем в каких-то параллельных мирах. А еще в последние дни мне все чаще кажется, что я потерял что-то очень важное, точнее теряю, пока сижу здесь и бездумно пишу конспекты. Иногда хочется просто взять и выйти в коридор и плевать, что скажут в деканате. Я бы и сейчас встал и вышел на улицу, даже в эту промозглую серость. Останавливает только одно — я просто не знаю куда мне идти.

Когда часы наконец показывают пол-одиннадцатого, мои однокурсники начинают собираться, и я вместе с ними. На следующей паре хотя бы будет Сашка. Раз я не знаю, что мне делать, остается просто плыть по течению. Может, надо еще немного подождать и мне тоже откроется великая тайна, как продолжать учиться, если тебе не то чтобы скучно — вообще никак.

***

105-я аудитория выходит окнами во внутренний двор, в центре которого растет огромный платан, так что даже в ясные дни солнце сюда практически не попадает. Она холодная, здесь пахнет сыростью, поэтому тут часто проветривают, но от этого становится только холоднее. Хорошо хоть нам разрешили взять куртки из гардероба. Наверное, тут хорошо только летом, или в конце весны, когда везде жарко и душно, только вот я этого еще не проверял.

Я занимаю привычное место на галерке, спустя пять минут ко мне присоединяется Сашка.

— Ну как? — спрашиваю я.

— Нормально, ответила, — выдыхает она, роясь в сумке. — А ты как?

— А наша не пришла. Я в столовой с ребятами сидел.

— Прогульщик, — ворчит улыбаясь моя подруга. — А для меня понедельник, один сплошной стресс. Английский, а за ним право. Надеюсь, хоть сегодня не спросит, — бормочет она, глядя исподлобья на вошедшего в аудиторию преподавателя.

Теория права для моих однокурсников, наверное, самый жуткий предмет из всех. Потому что наш препод не терпит опозданий, всегда сам проверяет студентов, не доверяя старостам, и почти на каждом занятии проводит устный опрос по темам из прошлых лекций. Все это действо напоминает мне старенькую игру в сапера. Только здесь тот, кто выбирает, то есть преподаватель, проиграть не может, скорее «подорвется» тот, кого он выбрал. Михаил Романович Галин, с горящими азартом глазами, озвучивает вопрос и следом фамилию, а мне так и видится, как каждый студент превращается в серую клетку.

— Такс… Давайте-ка из самого начала, думаю, уже все должны знать. Простенькое. Какие формы правления вы знаете? — Михаил Романович, закончив перекличку, зорко оглядывает аудиторию, выискивая тех, кто инстинктивно опускает голову и поджимает плечи. На тех, кто тянет руку он редко обращает внимание. Посчитав, что это может быть неплохим прикрытием, некоторые умники решили поднимать руки именно для того, чтобы избежать вопроса, но у Михаила Романовича — потрясающее чутье. — Лозина Екатерина, — наконец делает он свой ход.

Кто-то с облегчением выдыхает, а с противоположной стороны слышится возня и стук сидения, они всегда резко откидываются, если не придержать.

— Эм… М… Монархия и республика…

— И все? Вы мне в билете тоже только два слова напишете? А определение, а примеры? Это же школьная программа. Садитесь, три.

И куда он только все эти бесконечные оценки записывает? У девушки резко краснеют щеки, а в глазах вечно недовольного Михаила Романовича эта «серая клетка» превращается в такую же серую, только теперь с цифрой три.

— Такс, дальше у нас… Павлов Денис. Па-а-авлов, — почти что нежно говорит Галин. — Вы все еще не теряете надежду и продолжаете ходить на мои занятия?

Денис — любимое развлечение Галина, вечная «мина», так сказать, хотя для Галина такие студенты больше похожи на красный флажок, только, наверное, не из сапера, а из корриды. Галин упорно спрашивает его на каждой лекции, Денис упорно ничего не учит, и за особую «любовь» называет Галина — Гадиным, что в целом не великое открытие. На каждом курсе находится такой вот выдумщик, и Михаил Романович, думаю, о слабости своей фамилии прекрасно знает, может, потому так и зверствует.

— Назовите мне функции права, Павлов.

Денис косит глазами вниз, где его сосед подсовывает ему тетрадь, пряча ее за спину впереди сидящему.

— Эм, есть статическая функция, динамическая, и… и… — Денис щурится, а потом задорно улыбается и выдает, — охренительная.

По аудитории разносятся смешки. Галин тоже усмехается.

— Охренительно только ваше невежество. Охранительная функция, Павлов. О-хра-ни-тельная. Садитесь. Думаю, чтобы вы смогли пояснить, что они все обозначают, мне придется выдать вам бинокль.

Галин продолжает опрос, но мне уже становится скучно, так что я отворачиваюсь к окну. Наверное, я единственный, кто может назвать себя счастливчиком на этих парах. В прошлом году я имел неосторожность запомнится Галину парой опозданий и прогулов, так что мою фамилию он произносил с тем самым ироничным придыханием и пару раз говорил, что я «почтил своим присутствием». Но в этом году он абсолютно меня игнорирует. Может, конечно, за полгода он меня и забыл, но мне все же кажется, что его равнодушие наигранное. Поначалу меня это немного напрягало, но сейчас уже все равно. Так даже лучше, я могу спокойно сидеть на опросе и разглядывать невероятно красивый, огромный платан за окном.

Его крона накрывает весь двор, а ветки иногда стучат в окна аудиторий на третьем этаже. Мне кажется, я мог бы вести заметки об этом платане. Уже месяц я наблюдаю за тем, как постепенно желтеют его листья, как начинают опадать, один за одним, долго кружась в воздухе. Я изучил каждый узор на светлой коре, гладкой и, я уверен, бархатистой на ощупь, я знаю каждую складочку или нарост. Мне кажется, он похож на огромную, оплывшую свечу, а листья — крохотные огоньки, на фоне серого угрюмого неба. Кто-то «зажег» его, он вспыхнул, словно солнце, а теперь вот медленно гаснет. И листья, затухающими огоньками, как искры падают на землю, тускнеют, покрываются «ржавчиной». А может его пламя и есть солнечный свет, который он копил целое лето. Мне так и видится, как свет вливается в листья, перетекая по тонким лучам, чтобы потом, в такие серые, беспросветные дни, они вместо солнца дарили, пусть и слабое, тепло и свет.

Мысль кажется мне красивой, так что я быстро открываю конец тетради и записываю, и чуть погодя еще и дорисовываю ниже платан и солнце. А где-то на самом краю сознания монотонно звучат слова:

— ..Диспозиция нормы права — элемент юридической нормы, указывающий на правовые последствия, наступающие при наличии указанных в гипотезе юридических фактов. В охранительных, ох-ра-ни-тельных нормах — описание состава правонарушения….

Сашка, заметив, что я отвлекся, толкает меня локтем и я снова открываю конспект.

И зачем все это? Опять пустые слова. Нет, не так. Для меня — пустые. Они похожи на рыб, скользкие и холодные, и так же мгновенно выскальзывают, только не из рук, а из головы.. В день всего-то три, а иногда и вовсе две пары, но у меня в конце учебы такое чувство, будто я полдня таскал тяжеленные мешки с песком. Причем не просто таскал их из точки А в точку В, где они потом будут применены по назначению, а бесцельно носил по кругу. И мне порой кажется, что я не просто веду конспект, я словно отдаю все свои жизненные силы в эти бесполезные бумажки.

Ну вот опять. Хватит. Я одергиваю себя и заставляю написать еще пару строк, следуя за голосом преподавателя. Хватит. Я сам себе уже этими мыслями надоел. Сколько можно? Разве я уже не решил, что на самом деле во всем этом нет ничего ужасного и не надо так драматизировать. Подумаешь — скучно. Все так учатся. Все. А ты что, не сможешь?

Видимо, я слишком сильно нажимаю на ручку, так как стержень делает дырку в листе. Я удивленно смотрю на нее, а потом замечаю, что у меня руки дрожат. Вот еще… Вдох, выдох, все хорошо. Еще одна пара и все.

***

Я закрываю дверь, прохожу в коридор, привычно ногой отодвигая с дороги Настины кеды, и на чистом полу остается грязный след. Не удивительно, с такой-то погодой.

— Привет, — из комнаты показывается тетя и улыбается. — Не промок?

— Да нет, только вот коридор заляпал, — говорю я, снимая обувь.

— Ничего страшного, — тетя уже возвращается из ванной с тряпкой.

— Да я сам вытру, — пытаюсь возразить, но она не слушает.

— Иди переодевайся пока, я сейчас суп разогрею.

Почему-то от этих простых обыденных слов мне становится чуточку легче. Я дома. На самом деле, это место я никогда таким не считал, эта квартира всегда казалась чужой, хоть я и прожил здесь почти пять лет. А вот сейчас она кажется уютной.

Сбросив рюкзак и переодевшись, я возвращаюсь на кухню, где на столе уже ждет тарелка с супом. Тетя нерешительно мне улыбается и садится напротив.

— Как день прошел?

— Нормально, — мне не хочется говорить ей о своих мыслях. Зачем ее расстраивать? Да и, даже если я скажу, менять я все равно ничего не буду. — У вас выходной сегодня?

— Ага. Заберу сегодня Ленуську пораньше, нам еще к зубному надо будет зайти. Настя, когда придет, проследишь, чтобы поела?

— Хорошо.

На кухне снова повисает тишина, немного неловкая, так что я начинаю есть быстрее. Дело не в том, что меня напрягает ее присутствие, наверное, мы просто еще не привыкли друг к другу. С девчонками как-то проще, а тут мы оба не знаем, что сказать. Она явно не хочет меня напрягать, может, боится спросить что-то не то, быть назойливой, а я как-то не привык сам рассказывать, если меня не спросить. Но даже несмотря на эту неловкость, мне все равно хорошо.

— Ну ладно, я буду собираться, — говорит тетя, бросая взгляд на часы. — Тебе что-то в магазине нужно? Я, может, зайду.

— Да нет, ничего, спасибо.

Когда тетя уходит, я мою за собой тарелку и возвращаюсь в комнату. В такие дни мне даже жаль, что нам пока особо ничего не задают. Может, было бы проще, будь я завален учебой, меня бы меньше посещали всякие глупые мысли. Раньше, скорее всего, сел бы за какую-то игру, да я и пытался неделю назад, но почти сразу стало скучно. Я пробовал слушать музыку, читать, посмотреть один популярный сериал, о котором все сейчас говорят, но мне опять стало скучно. Может, и с универом так же, проблема не в лекциях, а в том, что я никак не могу заставить себя чем-то увлечься?

Пару дней назад я сказал об этом Сашке, она ответила, что это осенняя хандра, дождь и слякоть на всех так влияют, но это не навсегда. Может, так и есть… Что бы я не думал, решение одно — надо просто подождать. Черт, но как же я устал ждать!

Чтобы хоть как-то себя занять, я снова включаю ноутбук, захожу в соцсеть. В общем чате нашей группы висит куча непрочитанных сообщений.

«Го в след среду в кино!»

«Давай.»

«Я иду.»

«Мм.. Давайте в пятницу. Я в среду не могу.»

«И я не могу.»

«В пятницу посвящение первокурсников, дубина.»

«Оно в восемь. Можно пойти на сеанс в четыре, а потом на посвящение.»

«А не жирно ли?»

«Отвянь. Давайте в пятницу. Кто за?»

«А я в пятницу не могу. Давайте в четверг»

«В четверг три пары и надо готовиться к практическому у Голик.»

«А у нас Голик в понедельник.»

Я вздыхаю и закрываю чат. Это может продолжаться до бесконечности. Я уже собираюсь выйти, но мне приходит сообщение от Сашки. Видимо, заметила меня.

«Пойдешь?»

«Если с днем до конца проката определятся» — набираю я и чуть подумав добавляю смайлик с языком.

***

Стук мела о доску, поскрипывание старых стульев, шорох бумаги и перешептывания. Монотонный голос преподавателя гулко отражается от стен:

— Напоминаю, что соответствие f между элементами множеств X и Y называется функцией… Если любому элементу x принадлежит X поставлен в соответствие единственный элемент y принадлежит Y…

Борис Иванович, худой мужчина средних лет, с таким сурово-усталым выражением лица, снова чертит что-то на доске. Вот он делает слишком резкий штрих, и по аудитории разносится неприятный звук, так что девчонки на первых рядах морщатся и прикрывают уши.

— Да что ж такое… Доска паршивая. И мел паршивый, — ворчит Борис Иванович.

— Может, новый принести? — с надеждой спрашивает Денис, сидящий в ряду ниже меня.

— Сидите. Он весь одинаковый, — отмахивается преподаватель, и парень разочарованно вздыхает. Да, я бы тоже с удовольствием вышел бы сейчас из душной аудитории в тихие в такое время коридоры.

— Так вот… Пусть функция f определена в каждой точке интервала… Число А называется пределом функции f при стремлении х…

Я внимательно разглядываю график, который чертит Борис Иванович, вспоминаю, что видел такой же в учебнике, и решаю не перерисовывать.

Яркая полоса света, проникающая из-за неплотно прикрытых жалюзи, медленно сползает на мои руки и тетрадь. Сегодня, будто услышав о моих страданиях, с самого утра ярко светит солнце. Я делаю вид, что рисую, а сам разглядываю тень от ручки на листе. Почти как солнечные часы, если внимательно наблюдать, можно увидеть, как она перемещается от исписанных клеток к чистым. Как быстро идет время…

— Клим, — Сашка, сидящая слева, дергает меня за рукав. — Там внизу какие буквы? Я не вижу, — шепчет она, но бросив взгляд на пустой лист, раздраженно спрашивает, — Ты ничего не нарисовал, что ли?

— Он в учебнике есть.

Сашка фыркает, а потом едва слышно бормочет:

— Больше не сяду с тобой на галерке. Не видно ж ничего.

— А внизу, как в колодце, — бурчу я. — Не люблю эту аудиторию.

— А мне нравится. — Сашка пожимает плечом, видимо, смирившись с тем, что ее график останется без буквочек — Прям как в фильмах про старые университеты.

Я только закатываю глаза.

Вторник. Еще один день в копилку тех, когда я вернулся домой. Вернулся домой… Так звучит, будто я не был дома лет десять, будто вернулся из долгого похода или с войны. Наверное, я опять все слишком преувеличиваю, но отчего-то у меня сейчас именно такое чувство.

Дом. Место где тебя ждут, где о тебе помнят и рады тебя видеть, даже если ты пришел весь мокрый, по дороге влез в осеннюю грязь и заляпал всю прихожую. И меня здесь ждали, обо мне, конечно же, помнили и были мне рады. Все вроде сходится, такое вот простое уравнение, вовсе не высшая математика. Но сколько бы я не пересчитывал его, мне все равно кажется, что что-то не так. И это глупо, потому что сейчас я могу сказать, что моя жизнь снова обрела некую стабильность, простоту, надежность. Словно я вернулся в то время, когда мне было лет десять, только вот люди вокруг другие. Моя тетя, мои сестры, Вадим, Сашка, можно было бы подумать, что они изменились, но на самом деле изменился я, а они, как и раньше, в меру своего понимания заботятся обо мне, наверное, любят, а я просто стал это замечать. Как приготовленный тетей ужин, как корявый рисунок мелкой, нарисованный к моему приезду. Все правильно. Только вот меня все равно не покидает чувство, что в этой размеренной, понятной и, наконец, такой спокойной жизни, не хватает чего-то очень важного. Только вот чего?

Хотя, может, дело просто в скором дне рождения и в предстоящих датах годовщин. Мне в это время всегда не по себе.

— Клим, ты чего застыл? — опять теребит меня Сашка. Борис Иванович уже снова что-то диктует, параллельно стирая старый график и рисуя новый.

Я вздрагиваю, понимая, что действительно застыл, провалился в свои мысли. Вот и солнечная полоска перетекла на нижний ряд и теперь подсвечивает макушки сидящих впереди, а на мою парту наползла тень.

Под неодобрительным взглядом Сашки, я снова пытаюсь что-то записывать, рисую новый график. Да нет, кого я обманываю — я просто бездумно вожу ручкой по листу бумаги и чувствую себя роботом. Или пишущей машинкой. Буквы складывается в слова, слова в предложения, из отдельных символов складываются формулы, но у меня такое чувство, что я разучился понимать свой родной язык, или наш лектор, на самом деле, только делает вид, что говорит на русском, а сам давно уже перешел на английский или какой-нибудь арабский, а студенты просто из вежливости ему подыгрывают, делая вид, что им все понятно. Вся эта писанина напоминает мне иероглифы, я никак не могу вспомнить, что какой символ обозначает, хотя не так давно мы все это писали. Я пытаюсь пролистать тетрадь в начало, но исписанные мелким почерком строчки переплетаются, путаются, и никак не дают найти нужное.

Борис Иванович снова пишет на доске цепочку букв, которые не говорят мне ни о чем. Мел цокает, скрипит, проскальзывая по гладкой новой доске, и у букв теряются линии, что делает их еще более непонятными. Я мельком оглядываю аудиторию — лица сонные, измученные, хотя прошел всего-то месяц с начала учебы. Наверное, я выгляжу не лучше.

Новый график, точнее функция, тоже изгибается дугой. Он напоминает мне гору. А внизу лес. Я пытаюсь уловить что-то, вспомнить, мне кажется есть что-то очень важное, что я забыл, но мысль ускользает. Я и не замечаю, как начинаю бездумно чиркать ручкой, вырисовывая силуэты деревьев, облака, горный хребет. Сашка больно тыкает меня локтем под ребро.

— Дорохов, — Борис Иванович стоит позади. Видимо, стал делать привычный обход по кругу. И додумался же я сесть у лестницы. Преподаватель хмурится, разглядывая мои каракули, которые я тут же пытаюсь прикрыть рукой. — Я, конечно, все понимаю, но то, что вы уже слушали этот курс, отнюдь не означает, что можно заниматься всякой ерундой. Между прочим, экзамен вы мне так и не сдали, — говорит он сурово и спускается обратно к доске. Денис со своим соседом Женей оглядываются на меня и хихикают.

— Что ж ты так палишься-то? — шепчет парень.

— А ну-ка, тихо на галерке! — одергивает его преподаватель.

Краем глаза вижу, как покраснела Сашка. Мне тоже, наверное, стоило бы смутиться, но почему-то просто становится грустно. У меня такое странное чувство, что этот Борис Иванович на кого-то похож. Только вот на кого? У меня вроде и нет таких знакомых и не было никогда. Ну кроме преподавателей, но я почему-то уверен, что он напоминает мне кого-то другого.

Звонок прерывает мои мысли. Звуки в аудитории сразу же становятся в разы громче. Все только и сидели наготове. Борис Иванович еще пытается что-то сказать, а потом только машет рукой, быстро собирает со стола бумаги и уходит.

— Больше я на галерке сидеть не буду, — повторяет Сашка громко, закидывая вещи в сумку.

— Ладно, — я пожимаю плечами и тоже собираюсь.

— Слышь, — окликает меня Денис, — а чо, экзамен у него сложный?

— Не знаю, — бурчу я.

— Но он ведь только что сказал…

— Я не был на его экзамене.

— А-а-а, прогулял? — Денис понимающе подмигивает.

— Нет, — я встаю слишком резко, так что сиденье откидывается и громко ударяется о заднюю парту.

— Раньше слился? — не отстает Денис. — Эй, ну расскажи, не будь вонючкой.

— Отстань от него, — подключается Сашка.

Денис только фыркает нам вслед. Мы начинаем спускаться по лестнице, и я слышу, как его сосед громко шепчет.

— Ты чо, совсем дебил?! Это ж тот парень! Ну помнишь, нам Леха, сосед Макса по общаге, рассказывал…

Я ускоряю шаг, не желая слушать эти сплетни. Достали.

— Вот придурки, — говорит Сашка.

— Да забей.

Мы идем в столовую, точнее сказать не идем, а плывем. Я бездумно переставляю ноги и чувствую себя крохотный рыбкой в огромном косяке. В это время стоит только сделать шаг из аудитории в коридор, и бурный поток студентов сам вынесет тебя к вожделенному месту паломничества — университетской столовой.

Не люблю это место. Вечные запахи сосисок, длиннющие очереди, шум, крики и ужасный дефицит сидячих мест. А вот Сашка неплохо справляется, быстро забивает нам столик у окна и направляется штурмовать стойки с едой, а я просто иду следом.

— Ты что будешь? — Саша подозрительно разглядывает блюда.

— Не знаю. Пирожок с картошкой.

— И все?

— Не знаю. Может, еще салат, — я беру первый попавшийся. Шумная компания старшекурсников чуть не сносит меня с ног.

— Звиняй, — бросает один из них. Я провожаю его взглядом. Вот его приятель что-то ему говорит, и он начинает громко смеяться, закидывая голову, а потом его кто-то окликает и он поворачивается в мою сторону, только смотрит не на меня. Странно, когда мы столкнулись, мне на секунду показалось… Да нет. Глаза совершенно обычные, серо-голубые. Точно привиделось.

— Тут же сплошной майонез, — морщится Сашка, продолжая разглядывать мой салат.

— А я не толстею.

И все-таки Сашка очень изменилась. Стала отращивать волосы, краситься, любимый спортивный рюкзак сменился кожаной сумкой через плечо, а вместо кед носит туфли на каблуке. Теперь вот и салаты только без майонеза. И никаких булок. Я пытаюсь представить себе, что будет дальше. Возможно, через пару месяцев она забьет, и снова вернется к привычному и удобному, а может, это уже необратимо. Не то чтобы это ей не шло, просто теперь она какая-то незнакомая. Будто и не Сашка вовсе.

Очередной резкий взрыв смеха из-за столика неподалеку заставляет меня поежиться.

— Ты что-то совсем одичал, — замечает Сашка.

— Да я раньше не особо такое любил.

Наконец, выстояв очередь, мы пробираемся к своим местам. За соседними стульями уже сидят какие-то незнакомые девчонки с другого факультета и явно на пару курсов старше.

— Ой, все. Даш, хватит уже! — раздраженно говорит темноволосая девушка, прерывая другую. — Ты со своим домом достала уже.

Я мельком бросаю взгляд на Дашу, которую так грубо прервали, а потом разочарованно отворачиваюсь. Обычная девушка, светловолосая, веснушчатая. Что я вообще ожидал увидеть?

— Оппа, Клим! Здаров! — Андрей, мой бывший однокурсник, забрасывает рюкзак на последний свободный рядом стул и ставит на стол поднос с кучей еды. Три пирожка, два салата, таких же как у меня, а еще здоровенный кусок пиццы.

— Ну чо, как оно? — весело спрашивает он, мельком бросив взгляд на Сашку.

— Нормально, — бурчу я. Дадут мне спокойно поесть или нет? Андрей теперь учится на курс старше. Вот забавно, я думал он и первую сессию не переживет, но нет, учится вон.

— Эх, вот лафа тебе будет сессию сдавать. Все уже слышал, — говорит он.

— Ну вроде того, только матанализ все равно сплошное зверство, — я стараюсь хоть как-то поддержать разговор.

— И не говори, я вот чуть не слился. Ромыч ваще зверь. Хотя он еще ничего. Видать, понимает, что если будет сильно наседать — вообще никто не сдаст. Вот историчка… Жарит так, будто ее предмет — самое важное, что только может быть.

— У нас другая, — отвечаю я.

— Повезло. Она меня три раза на пересдачу посылала. Стерва. У Ромыча хоть письменный.

— Мгм, — неопределенно бурчу я, чувствуя, что все больше и больше выпадаю из разговора.

— А Ромыч, это который по праву? — интересуется Сашка.

— По матанализу.

— Он же Борис Иванович. Почему Ромыч?

— Долгая история, — Андрей загадочно улыбается, будто знает некую великую тайну, но рассказывать ее чужакам не намерен. Сашка закатывает глаза, но к разочарованию Андрея, расспрашивать не собирается, только спрашивает об экзамене. Андрей, снова воодушевившись, начинает рассказывать. Я слушаю вполуха, отмечая, что мой приятель явно преувеличивает многие вещи, но поправлять его не собираюсь. Зачем лишать человека любимого занятия старшекурсников — запугивать младших? Помню, в прошлом году он сам также, наивно развесив уши, слушал рассказы тех, кто теперь уже учится на третьем. Да я и сам тоже слушал, правда, недолго.

А теперь вот мне как-то все равно. Может, дело все же в том, что я все это уже проходил?

— Короче, у него списать реально, только надо о-о-очень аккуратно. Я специальные шпоры на тако-ом вот листочке писал, — Андрей показывает пальцами сантиметра три.

— Списывать я не собираюсь, — отрезает Сашка.

— Ага. Это ты щас так говоришь, — самодовольно улыбается Андрей. Но разговор об экзаменах ему уже, видимо, надоел, так что он снова переключается на меня. — А ты последнее обновление смотрел?

Я даже не сразу понимаю, о чем он.

— А, нет пока.

— Бли-ин, жалко. Там такой босс прикольный, с него чертеж падает, из которого потом себе клевую саблю можно сделать.

— Ага, — я киваю. Мда, вот она тема, по которой мы и сошлись тогда. Игры. Только вот я уже больше полугода не садился за них, и, если честно, порядком забыл, что же там было. Андрей еще что-то говорит, запихивая в рот последний пирожок, когда Сашка дергает меня за рукав:

— Пойдем, пара скоро, а нам еще на первый пилить.

— Ну пока. Ты если заглянуть надумаешь, пиши, покажу тебе как этого босса найти, — Андрей машет нам, а я просто киваю.

— Вот пристал, — бурчит Сашка, а я только невесело усмехаюсь.

Мне не нравится столовая не только из-за шума или запахов. Главная причина вот в таких вот встречах. Уже не раз я натыкаюсь на своих бывших сокурсников, и Андрей, на самом деле, не худший вариант.

— Забавно, — говорю я. — В прошлом году они меня практически не замечали.

— Мне Лена, которая в общаге живет, говорила, что когда… В общем, в прошлом году большой переполох был. Так что тебя тут, походу, надолго запомнили.

Надеюсь, Сашка ошибается, и уже скоро обо мне забудут. Но пока что, я постоянно ловлю на себе их заинтересованные взгляды, мне все кажется, что они обсуждают меня за спиной, а некоторые даже подходят и интересуются, как у меня дела. Год назад это, наверное, жутко меня бы бесило. Мне и сейчас не нравится, но есть в этом и что-то забавное.

Со стороны преподавателей это особое отношение тоже иногда чувствуется. Мне кажется, что некоторые из них просто не знают, как меня воспринимать. Я вроде и отличником не был, но и типичным второгодником меня не назовешь. Кто-то общается со мной строже, кто-то мягче, но и тут я четко вижу разницу, что для них я не просто новый безликий первокурсник, которым можно сказать: «Вы первую сессию переживите, а потом посмотрим».

— И все-таки здорово, что мы теперь вместе учимся, — говорит Сашка и улыбается.

С ней, в общем-то, не поспоришь. Конечно, мне не так одиноко, как было в прошлый раз, да и ее отец частенько нас подвозит, так что не приходится трястись в маршрутке. Только вот я никак не могу избавиться от чувства, что я нахожусь под чутким надзором. И этот странный взгляд у Сашки, который я иногда на себе ловлю, такой грустно-жалостливый, и то, что она частенько не договаривает фразы, когда речь касается событий прошлого года, все это каждый раз вызывает странное чувство загнанности. Будто я попал в ловушку. Снова. Только на этот раз вроде как добровольно.

***

С третьей пары нас отпускают немного раньше и несколько ребят, живущих не в общежитии, а в городе, предлагают пройтись по парку к дальней автобусной остановке. Меня и Сашу тоже приглашают. Мне не очень хочется идти, но Сашка умоляюще смотрит на меня, и я соглашаюсь. В конце концов, чего я хандрю? Погода на редкость теплая для конца сентября, Сашка явно хочет подружиться с однокурсниками, а я… Мне, наверное, тоже стоит, раз мне здесь еще учиться пять лет.

Нас собирается человек девять: кроме меня и Сашки еще трое парней и четыре девчонки.

А погода и вправду прекрасная: яркое солнце, невероятно синее, чистое небо. Мы неспешно спускаемся по алле к длинным клумбам с розами. Я вдыхаю свежий воздух и стараюсь изгнать те странные мысли, что преследуют меня целый день. Если бы они имели запах, наверное, от них пахло бы сыростью, холодом, влажными камнями. Они напоминают мне бесплотных призраков, которых можно заметить только на долю секунды, краем глаза. Но здесь, под солнечным светом, начинают таять даже воспоминания о них. Дома, во втором снизу выдвижном ящике стола, лежит визитка, которую мне дал психолог. Но стоит ли звонить из-за такой ерунды? В конце концов, что я, маленький? Эти мысли и странные «призраки», они ведь вовсе не страшные. Разве я не справлюсь с ними сам? Может, все не так уж и плохо? То, что происходит сейчас, заметно отличается от прошлого года. Я больше не чувствую себя таким уж изгоем, ну а то, что скучно, так не мне одному. Вряд ли вообще можно найти этот некий идеальный факультет, где мне было бы интересно абсолютно все. Разве так, вообще, бывает? Так или иначе, ты все равно столкнешься с рутиной. Если не сейчас, так через пять лет, когда нужно будет искать работу. Может, мне просто стоит расслабиться? Спокойно прожить эти пять лет, наслаждаясь такими вот моментами беззаботности и свободы, как и говорил мне Вадим месяц назад — в полной мере насладиться так называемой студенческой жизнью, которая «бывает только раз».

— А вы в следующую пятницу на посвящение первокурсников пойдете? — Вопрос Лены вырывает меня из раздумий.

— Не знаю, — я пожимаю плечами, вопросительно глядя на Сашку. — Я в прошлом году был.

— Да ладно, пойдемте, весело ведь будет, — подключается к Лене Паша.

— Я бы пошла, — Саша умоляюще смотрит на меня. Я невольно вспоминаю прошлый год, как мы завалились в прокуренный клуб, как я тогда в первый раз в жизни попробовал что-то крепче пива, и как мне потом стало плохо. Мда, тогда я лучше вливался в подобные компании. А сейчас не курю, пить тоже особо не хочется, да и вообще вся эта музыка… Но Сашке интересно, я вижу это по ее глазам. Еще бы, для нее это точно в первый раз.

— Соглашайтесь, — говорит Максим, — оторвемся хоть от предков. Вот круто тем, кто в общаге живет, никакого тебе контроля. А у нас что? Универ и сразу домой. Ну, что скажите?

Эта фраза про родителей явно не нравится Сашке, я вижу, как улыбка ее тускнеет. Да, все же в последнее время она слишком осторожничает со мной. Мне даже немного обидно.

— Хорошо. Мы придем, — киваю я.

Мне вовсе не хочется, чтобы Сашка шла туда одна, вряд ли ей все это понравится, и мы задержимся там ненадолго, к тому же на подобные мероприятия приходят и старшекурсники, а у них есть такая дурная привычка спаивать младших. Да и ее родителям, наверняка, будет спокойнее, если мы пойдем вместе.

Когда мы собираемся расходиться, нам с Сашкой до нашей остановки надо еще немного пройти, Лена тормозит мою подругу и что-то шепчет той на ухо. Я жму руки парням, и вижу, как Сашка краснеет, и начинает яростно мотать головой.

— Ну что, идем? — окликаю я ее, и уже чуть позже, когда мы отходим, все же спрашиваю. — Что она от тебя хотела?

— Да так, ерунда всякая, — отмахивается она, неосознанно прикладывая ладонь к горящим щекам.

Если быть честным, я вполне могу представить, о чем таком могли говорить девчонки, чтобы потом так краснеть. Вариантов много, но все по сути об одном — о парнях. Я даже вполне уверен, о ком конкретно спрашивала ее Лена. Только вот эти мысли не вызывают у меня ни смущения, ни чего-либо еще. Странно, я точно уверен, что в прошлом году я бы сам моментально покраснел, стоило бы мне только подумать о таком. Но сейчас меня это не волнует. Может, я взрослею наконец?

А когда мы уже подходим к нашему дому, Сашка вдруг говорит задумчиво:

— Знаешь, ты… Все-таки ты какой-то другой.

— М? Ты о чем?

— Не знаю, — она пожимает плечами. — Просто другой. Ты как из реабилитационного центра приехал, так тебя не узнать. У тебя там случилось что-то?

— Да что там могло случиться? — смеюсь я. — Разве что от скуки чуть не помер. Там же даже поговорить было не с кем.

— И все-таки. Ты не куришь, материться перестал, про игры почти не говоришь…

— Старею, — бурчу я.

— А может тебя похитили пришельцы? — смеется Сашка.

— Ну, если это так — я не признаюсь, — подыгрываю я.

***

Ну вот и все, среда, можно сказать, подошла к концу. Нет, я же вроде бы решил не отсчитывать дни, разве нет?

— Может, опять через парк пойдем, пока погода такая хорошая? — спрашивает Сашка, когда мы выходим на улицу.

— Пойдем, — легко соглашаюсь я.

Мимо нас пробегает шумная группа парней, несущихся в курилку. Среди них мои бывшие и нынешние сокурсники. Мой приятель Андрей замечает меня и машет рукой. А я с некоторой обреченностью понимаю, что раз мы решили идти в парк, нам с ними никак не разминуться. Из университета можно выйти только двумя способами — один парадный, который выходит на широкий проспект и остановки, а второй — задний, через которой быстрее всего выйти к парку, но именно там и располагается курилка.

Курилкой называются скамейки, стоящие вдоль кованого университетского забора, с внешней стороны. Студенты выбегают сюда на переменах через заднюю проходную. Вроде и на территории университета никто не курит, и бежать недалеко, а небольшая улочка с высокими каштанами, огибавшая университет с этой стороны, довольно укромная, по ней редко проезжают машины и ходят люди, так что толпа дымящих студентов не портит своим видом презентабельный парадный вход. Сюда даже преподы частенько приходят, хотя у них есть доступ во внутренний двор. Да и я тут часто зависал в прошлом году.

После третьей пары тут больше всего народу. У кого-то, вроде нас, занятия только закончились, их сразу видно по тому, что они не торопятся, у них аккуратно застегнуты куртки, надеты шапки или завязаны шарфы, а вот те, у кого пары еще не кончились в основном повыскакивали без верхней одежды и теперь переминаются с ноги на ногу и быстро курят, то и дело бросая взгляд на экран телефона. Сейчас тут собралось четыре группы: самая маленькая — трое взрослых, судя по халатам, лаборанты с биологического, у которого как раз выход к курилке самый короткий; вторая — человек семь незнакомых мне старшекурсников; а вот третья и четвертая — мне кое-как знакомы. Небольшая группка девушек (пара с нашего курса и еще пара со второго), все они курят одинаково тонкие длинные сигареты с какими-то сладкими ароматизаторами, неловко переминаясь и покачиваясь в сапогах на высоком каблуке, так как удержать равновесие на бугристом асфальте, который вспороли корни деревьев, довольно непросто. А рядом с ними стоит группа побольше, в основном парни, шумно что-то обсуждающие. Минуя ворота, я невольно торможу, думая, как бы их так незаметно обойти, но Сашка, не заметив моего замешательства, просто идет прямо, сквозь толпу, над которой зависли серые облака дыма. Я тоже ускоряю шаг и даже накидываю капюшон пайты, но это ситуацию не спасает и меня замечают.

— Клим! — Андрей улыбается вполне дружелюбно, машет рукой, подзывая меня. Я, чуть помедлив, решаю все же подойти, вряд ли это затянется надолго.

— Привет, — я мельком оглядываю всех, кто тут стоит. Трое моих нынешних однокурсников, имена которых я с трудом припоминаю, смотрят на меня довольно безразлично. Меня больше напрягают более внимательные взгляды двух бывших однокурсников. Это бывший староста и его приятель, которые приходили ко мне в больницу зимой. Я им киваю и быстро перевожу взгляд на Андрея, делая вид, что меня заинтересовал его треп об очередной игрушке, а потом ищу взглядом Сашку, она, заметив что я остановился, тоже притормозила неподалеку, рядом с девчонками.

— Эй, Петрова, — окликает ее одна из девчонок, а потом что-то у нее спрашивает, приторно улыбнувшись, скорее всего, о чем-то по учебе.

— Судя по трейлеру, там графоний ваще крутой, — говорит мой однокурсник, стоящим рядом со мной.

— Да блин, Серый, ты подожди пока они ролик с геймплеем выложат. Сто пудов там все куда проще будет, — Андрей цокает языком и с очень серьезным видом стряхивает пепел.

— Да я в интервью читал…

— Да они просто лапшу на уши вешают. Ну их на фиг. Еще я деньги за такое не платил. Пиратство навсегда, а? — Андрей весело мне подмигивает, и я улыбаюсь. — Да и по любому, первая часть лучше, — продолжает, воодушевленный моей поддержкой Андрей.

— Говорят, локализовать другие ребята будут, — замечает Женя, мой бывший сокурсник, стоящий напротив рядом со старостой.

— Ваще бре-е-ед, — Возмущается Андрей. — Там же, блин, половина героев старых, но теперь, блин, с другим голосом. Ахуеть ваще, вот долбазавры. Не могли договориться?

— Бабло опять не поделили, — замечает Женя.

Я невольно улыбаюсь из-за его серьезного, почти что экспертного, тона и уже даже хочу сказать, что он так говорит, будто сам на переговорах был, но слова так и застревают в горле.

Данил, мой бывший староста и друг Жени, давно уже докурил, вроде и слушает разговор, но как-то невнимательно, молчит, только изредка бросает на меня короткие взгляды, которые я замечал краем глаза, а сейчас вот столкнулся напрямую. Мы оба быстро отворачиваемся друг от друга. Нет, он не смотрит на меня зло или с неприязнью. Скорее, даже наоборот, я могу ошибаться, конечно, но вместе с напряжением в его глазах есть и чувство вины. Мне кажется, он даже хотел сказать что-то, но тоже оборвал себя, как и я. Только от этого мне не легче. На пару мгновений, пока мы говорили, и Андрей так самозабвенно ругал производителей игры, мне показалось, что все как раньше. Но только на пару, и стоило мне поймать на себе взгляд Данила, эта иллюзия рассеялась.

— Ох-ё! У нас пять минут осталось! — вдруг восклицает Женя.

— Бли-ин, я в столовку не успею, — Андрей быстро тушит сигарету.

— Меньше надо было триндеть, — тихо замечает Данил, быстрым шагом направляясь к проходной.

— Ну лан, пока! — Андрей проходя мимо зачем-то хлопает меня по плечу.

К проходной уже спешат остальные старшекурсники, трое моих сокурсников, продолжая обсуждать игру, отходят и садятся на скамейку, забывая о моем присутствии. Сашка, о которой я чуть не забыл, тоже отделывается от девчонок и направляется ко мне, а я еще раз смотрю на спины парней, быстро поднимающихся по лестнице ко входу. Вот интересно, если бы все сложилось несколько иначе, могли бы мы стать друзьями? Почему-то сейчас, глядя на того же Данила и его друга, они не вызывают у меня негативных эмоций. Обычные ребята. Хотя, почему я ставлю вопрос именно так? Ничто ведь не мешает мне общаться с ними сейчас. Ну кроме того, как смотрел на меня Данил. Было бы куда проще, если бы он, так же, как Андрей, делал вид, что ничего не произошло. Впрочем, вряд ли Андрей делает вид, он так со всеми общается и в прошлом году было так же…

— Ну что, мы идем в парк? — Сашка морщится, она явно не горела желанием долго тут стоять.

— Идем, извини.

— Да ничего. Наверное, все-таки хорошо, что ты с ними общаешься, — говорит она, напоминая мне сейчас свою маму. Такой же покровительственный тон. Я не выдерживаю и закатываю глаза:

— Ой, вот только не надо этого…

— Эй! У тебя прикурить не будет? — какой-то парень, мимо которого мы только что прошли, громко окликает меня, прерывая мою язвительную тираду.

— Нет, я не курю, — на автомате отвечаю оборачиваясь, и невольно замираю. По виду он с курса четвертого-пятого не меньше, выше меня на голову, в расстегнутой клетчатой рубашке поверх футболки, спортивных брюках и в грубых ботинках на шнуровке. Вся одежда немного потертая, хотя чистая. Он стоит вальяжно, опершись на столбик ограды, руки в карманах, за плечами рюкзак, через лямку которого перекинута красная куртка. Но удивляет меня не его походный вид, и не то, что если приглядеться, он мало похож на студента. Растрепанные темно-русые волосы, шрам на щеке, но самое невероятное — его глаза разного цвета, один голубой, а другой светло-карий.

Парень смотрит на меня настороженно, очень пристально, чуть прищурившись и медленно повторяет вопрос:

— Так не будет? Зажигалки?

— Он же сказал, что не курит, — вклинивается Сашка, даже не глядя на него, и дергает меня за рукав. — Идем уже.

Я неуверенно делаю пару шагов вперед, все еще продолжая разглядывать незнакомца, который вдруг отталкиваясь от столбика плечом, и все так же, не доставая руки из карманов, догоняет нас.

— Это хорошо, что не куришь, — говорит он чуть улыбаясь. — Бросил?

— Да, — отвечаю я. Странно, он так говорит, будто мы знакомы.

— Что вам от нас нужно? — Сашка резко тормозит и оборачивается, глядя ему прямо в глаза. — Вон стоят ребята, курят. У них точно и зажигалки есть и сигареты. Идите у них стреляйте. У нас ничего нет.

Незнакомец бросает несколько удивленный взгляд на мою подругу, будто только сейчас ее заметил, а потом опять поворачивается ко мне и спрашивает с усмешкой:

— Девушка твоя, что ли?

— Подруга, — я отвечаю осторожно. Внутри все растет странное чувство, будто я его уже где-то видел, только вот не могу вспомнить где.

— Ну а спина как?

От этого вопроса меня слегка бросает в дрожь. Значит, я не ошибся, и он меня откуда-то знает.

— Нормально. А мы с вами…

— Ха, да расслабься. Я уже понял, что ты забыл, — говорит он. На секунду мне кажется, что в его голосе проскользнуло разочарование, но вот он снова широко улыбается и продолжает. — Мы с тобой в одной палате лежали, только недолго. Да и я весь в бинтах был, так что не удивительно, что ты меня не узнал. Я тут по делам был, смотрю — ты, не ты, решил поздороваться.

— А, я… — я смутно припоминаю, что и впрямь лежал с кем-то вместе в больнице, только вроде мы и не общались толком. — Да, я вспомнил, извини. — Хоть я и стараюсь, но голос мой все равно звучит неуверенно, и судя по выражению его лица, он это прекрасно понимает.

— Да не парься, — машет он рукой. — Значит, у тебя все хорошо?

— Эм, ну да, — я киваю.

— Ну и ладно, я… — он, чуть прищурившись, еще раз оглядывает меня. — Удачи, — коротко бросает он, разворачивается, быстрым шагом пересекает улицу и направляется к остановке.

Мне почему-то хочется окликнуть его, но я этого не делаю.

— И что это было? — спрашивает Сашка. — Странный он какой-то… Ты с ним реально в больнице лежал?

— Ага. — Мне не хочется говорить Сашке о том, что я практически не помню ничего о своем соседе. Черт. Надо было хоть имя его спросить, а то как-то неудобно получилось.

***

Я быстро разуваюсь, опять отодвигаю с прохода Настины кеды, которые словно оживают, пока никого нет дома, и гуляют по квартире.

Чаще всего тетя Таня возвращается под вечер, Настя тоже задерживается в школе дольше меня, а потом еще забирает мелкую из садика. Так что в это время дома обычно пусто. Я захожу в комнату, оставляю вещи и опять выхожу в коридор. По дороге на кухню я снова сдвигаю с прохода Настины кеды. Они что, реально живые? Я даже наклоняюсь и ставлю их на полку и только теперь понимаю, что у нее просто две практически одинаковые пары.

В холодильнике обнаруживается большая кастрюля супа, а на ней записка от тети: «Грейте в отдельной маленькой кастрюле, которая с красной крышкой. Настя! Если что-то опять подгорит не залей, а помой! А еще лучше — просто не втыкай в телефон!» Эта записка вызывает грустную улыбку.

За те несколько лет, пока мы с отцом жили вдвоем, я спалил три чайника, пока не выучился на автомате закрывать свисток, да и кастрюли от меня знатно пострадали. Я вечно про них забывал, усаживаясь за комп. Потому отец иногда тоже оставлял такие вот записки, чтобы я не забыл что-то подогреть или помыть, и чтобы ничего не спалил.

Не люблю есть на кухне один, так что с обедом я справляюсь как можно быстрее и возвращаюсь в комнату. На столе жуткий бардак. Из-под горы листков, которые раньше были никому не нужным рефератом по социологии, а теперь стали вполне нужными черновиками, на которых любит порисовать Ленуська, я извлекаю тетрадь с конспектами по основам экономики, которую одолжила мне Сашка. Если бы я ее потерял, она бы мне голову открутила. Надо переписать, в конце-то концов.

***

Когда конспект наконец-то дописан, я с облегчением откидываюсь на стул, но блаженство длится недолго. Я снова не знаю, что мне делать… Надо бы в комнате убрать, а то тетя Таня, заглядывая сюда, чаще всего просто вздыхает и тихонько прикрывает дверь, но, как ни странно, на мою законную территорию хаоса не посягает.

Уборка тоже занимает не там много времени, как хотелось бы. Хотя, учитывая мой характер, это занятие можно считать бесконечным. Неисчерпаемый ресурс, так сказать. Все равно завтра, собираясь в универ, я каким-то непостижимым образом восстановлю тот хаос, что сегодня разгреб. Видимо, это один из моих особых талантов. Но так или иначе на сегодня запас бардака был исчерпан, значит, надо найти еще что-нибудь, чем бы себя занять.

С четверть часа послонявшись по дому, забредя на балкон, пару раз споткнувшись о Настины вещи и Ленкины игрушки, прощелкав с десяток каналов на телевизоре, я опять возвращаюсь в комнату и открываю ноутбук. Иногда стоит и в нем порядок наводить.

Примерно минут через десять, путешествия по дебрям его памяти, я делаю вывод, что у меня есть еще один талант — называть файлы и папки так, чтобы потом ни в жизнь не понять, что это и зачем. Бесконечные и бессвязные цепочки цифр, явно введенные от балды, такие же цепочки букв. Или вот, например, шесть новых папок подряд, и в каждой из них еще по несколько папок. В чем-то это напоминает игру-головоломку. Некоторые папки оказываются пустыми, некоторые содержать в себе цепочки из еще пяти или больше папок, которые тоже могут в итоге вести в никуда. Судя по датам, все это безобразие я создал год-два назад. Иногда, правда, названия нормальные, только вот материалы для подготовки к экзаменам, какие-то тесты и рефераты уже давно не имеют никакой ценности, так что их, как и пустые папки, я удаляю.

Следующая папка называется «Безумно скучно». Вопреки названию, мне безумно интересно, что там может быть такого скучного. Но там оказывается всего лишь один вордовский файл.

«Сейчас в палату заглянула девушка, судя по бахилам и накинутому халату — посетительница. Только это точно не лимонная девчонка, которую я ждал. Эта старше, выше, хотя тоже худая, так как одежда на ней мешковато сидит — затертые джинсы, толстовка, а на ногах из бахил выглядывают ярко красные кеды. Кеды зимой.

— Привет, девятая? — спрашивает у меня.

— Да, — я киваю.

Она входит и сразу направилась к моему соседу. А я заметил, что волосы у нее странные — короткая стрижка, такая, кажется, каре называется, темно русые, довольно обычные, но вот сбоку широкая, абсолютно белая прядь. Пока я разглядывал ее волосы, она немного поразглядывала спящего соседа, а потом так херакнула ногой по кровати, что я чуть на ноги не встал. Но, увы, если это и было тайным планом по излечению, с первого раза не сработало. Сосед открыл глаза:

В. — А, это ты.

Д. — А кто еще? — она ногой пододвинула к себе стул и села не глядя. — Ну и?

В. — Что? — мне плохо было видно, но судя по голосу, кажется, парень усмехнулся.

Д. — Влад, ты когда-нибудь угомонишься? — а вот посетительница злится.

В — Неа, — он улыбнулся еще шире, а потом вдруг заметил меня. — Тебе что-то надо?

— Нет. (я)

В. — Тогда не подслушивай.

Я. — Я бы с радостью, но я-то здесь. И вообще, я ведь молчу, что ты стонал полночи.

В. — Ну так не будь тут. (придурок)

Д. — Влад! — девушка опять толкнула ногой кровать. — Заткнись.

Я. — Я же говорю — с радостью, только вот это — и моя палата тоже.

В. — Ну так выйди на минуту.

Я. — Ага, уже бегу. Ты, может, не заметил, но я не могу ходить.

Этот придурок наконец заткнулся. Похоже, я его уделал. А потом еще девушка отвесила ему нормального такого подзатыльника.

В. — Ай! Я больной вообще-то!

Д. — Это точно. На всю голову. (И уже ко мне) — Извини. Он от природы хамло, это неизлечимо. Забей.

В. — Когда меня выпишут?

Д. — Не знаю. Скоро, наверное. Ты тут всех уже достал. Смертельно. И какого черта ты вообще просил мне позвонить? Мне сюда три часа ехать! Ты же знаешь, что я ненавижу выезжать из…

В. — Но ты ведь приехала. Ради меня…

Д. — Ой, ну конечно. Я ведь все только ради тебя.

В. — Польщен.

Д. — Заткнись. Я же просила — только в крайнем случае, а ты каждый раз трезвонишь. Ты, судя по всему, и сам прекрасно справляешься. Больше я не приеду.

В. — Приедешь.

Д. — Нет. Это Алисе в кайф по больницам таскаться и Романычу. — (Алиса, может это та лимонная девчонка?) — И какого тебя вообще опять сюда привезли? Ай, ладно. Все. Потом поговорим.

В. — Даш, ну постой. Ты что, уже уходишь? А я хотел сказать, я опять там был. Опять лес видел, и…

Д — Поздравляю. Еще раз позвонишь, я тебя сама в реанимацию отправлю. И соседей не доставай. Чао!

Крутая, блин!!!.»

Я перечитываю его два раза, писал я это, скорее всего, в больнице. Неужели этот самый Влад и есть тот парень, что сегодня меня окликнул? Выходит, что так. Только вот почему я толком этого не помню? Или помню? Не знаю, все как-то спутанно, размыто… А лимонная девочка, это кто такая?

Я перечитываю текст еще раз. Глупость какая-то. Зачем я вообще это писал? Но я все же решаю файл не удалять, пусть пока будет. Просто так.

Следующие на очереди папка с названием «длпдлот983», я почти уверен, что это очередная ерунда, но все же открываю. Там оказывается только один файл «Маяк».

«Когда я попал на Маяк в первый раз, здесь уже была Ночь. Из-за горизонта поднимался тонкий серп луны в обрамлении полупрозрачных радужных облаков, а по воде бежали серебряные блики.

В этот раз луны не было, но я знал, что Ночь была та же. Маяки каждый раз были разные, пусть и очень похожие друг на друга, но я каким-то образом мог их отличать, а вот Ночь была одна, и она, несмотря на красоту, уже порядком мне надоела.

За моей спиной горел путеводный огонь, он грел спину, лаская ее теплом, но в лицо и грудь дул холодный ветер. Океан, окружавший крошечный остров, был настолько спокоен, что только тихий плеск волн внизу напоминал о том, что передо мной вовсе не гладкое зеркало, отражающее мириады звезд, а вода.

— Эх, какая же все-таки красота… Но холодно, — сказал стоявший рядом со мной Старик.

— А здесь всегда Ночь? — спросил я.

Он посмотрел на меня немного удивленно, а потом все же ответил.

— Смотря что ты имеешь в виду под всегда. Кому-то и тысяча лет — это всегда.

— Всегда, это всегда, — буркнул я.

— Тогда нет, — улыбнулся Старик. — Просто время здесь движется так медленно, что мы скорее сами догоним Рассвет, нежели он приблизится к нам.

— А до него еще далеко?

— Это шестой маяк, я видел Рассвет на девятом.

— Вы видели Рассвет? — изумился я.

— Да, — Старик отвечал совершенно спокойно. — И это было невероятно красиво. Здесь всегда красиво, но Рассвет украл мое сердце. Представь — золотое солнце и золотая вода до самого горизонта. Алое небо, бледные огоньки еще не погасших звезд… Я застал Рассвет во время шторма, и скажу тебе честно, — ни в одном из миров нет ничего прекраснее. Ветер подхватывает с высоких гребней волн мельчайшие брызги, и если встать к солнцу спиной, то ты увидишь сотни радуг. Тысячи. Весь океан до горизонта — в радугах. Никогда этого не забуду.

— Но как такое возможно? — я не мог поверить его словам. Может, он надо мной шутит? Ведь если он видел Рассвет и был на девятом Маяке, то тогда выходит, что он вернулся назад, но я никогда раньше не встречал Странников, делавших подобное.

— Мой путь куда дольше твоего, — ответил Старик. — Что-то совсем я замерз, пойду-ка я вниз. И ты приходи, — еще раз поежившись, сказал он.

Старик ушел, а я остался стоять в одиночестве, прокручивая в голове его слова.

Невероятно… Я еще раз повернулся лицом к огню, чтобы согреть руки и грудь, но теперь стало холодно спине, так что пришлось смириться с тем, что мне тоже надо спускаться.

Мне не хотелось туда идти, но Ночь гнала меня, и из-за этого мне казалось, что в этот раз мне не повезло вдвойне. Все потому, что мне не нравилось, когда на Маяке собиралось много Странников. В этот раз нас было шестеро, а для меня и трое уже чересчур. Но холод все же заставил меня спуститься по крутой винтовой лестнице к теплому камину.

— Уже подышал? — с насмешкой спросил меня Змей, как только я вошел.

Я ничего не ответил, просто сел у стены, подальше от него и поближе к камину, протянул руки к огню, а когда они согрелись, достал из дорожной сумки чернильницу, перо и толстенную тетрадь — мое самое ценное сокровище, и вновь принялся писать.

«Шестой Маяк. Снова Ночь. Как же она мне надоела… Если бы не записки, я давно бы сбился со счета, настолько мои Пути похожи один на другой. Но даже этих записок не хватит, чтобы сосчитать все года, что я провел в дороге. Дороге из ниоткуда в никуда. У меня нет имени. Я просто путник, Странник, так нас называют. Я иду по этой дороге уже очень давно. Иду вдоль края моря, оставляя следы на песке, которые тут же смывает волна. Я есть, я был, я шел, но, на самом деле, не оставлял следов. И я одинок. Я встречал много таких, как я, но никто из них не стал для меня попутчиком. Что принесла мне эта дорога, кроме бесконечно множащихся вопросов и одиночества? Я не знаю. Порой мне кажется, что все это вовсе не имеет смысла, и я отчаянно пытаюсь придумать его. И вот, все что у меня есть — эти записки. Все, что я пишу на бумаге, остается со мной навсегда. Память — вот все, что есть у меня. Все, чему я научился — это запоминать. Слова на бумаге стали засечками на придорожных столбах. Но в памяти нет ответов, только вопросы. Зачем? Куда? Для чего? И в то же время, если я потеряю все это, единственное, что у меня есть, то все, что было утратит последние капли смысла. Хотя, был ли он вовсе?»

Текст обрывается, а я вспоминаю, что уже натыкался на него в больнице. Одна из моих попыток написать книгу, главный герой которой путешествует по мирам, но каждый раз возвращается на так называемый хаб, если по какой-либо причине погибает. Как герой одной из моих любимых игр. Начало вышло довольно унылым, и я так и не смог придумать, что будет дальше, так что забросил эту идею.

Я закрываю эту свою писанину и открываю следующую папку, там несколько текстовых файлов, с такими же непонятными названиями. Я открываю один их них, быстро пробегаю по строчкам. Умом я еще не понял, что это, но сердце пропускает удар.

«…Как же меня все достало! Ненавижу… Ненавижу этот дом, эту гребаную квартиру, каждый день возвращаться сюда — просто пытка. И он тоже безумно бесит. Как же он задолбал! Вечно лезет в мою жизнь! Да ему плевать, он просто хочет, чтобы все было только так как он сказал…»

«…Никакой это нахрен не дом! Дом — это там, где ты чувствуешь себя в безопасности, а я так точно про это место сказать не могу. Как же он достал со своими вопросами: „Как дела в универе? Какие были лекции?“. ЗАДОЛБАЛ. Как же я хочу свалить отсюда куда-нибудь подальше. Куда угодно. Лишь бы только его больше не слушать…»

«…Снова долбил мне мозг тем, что я курю. А сам? Типа я нихера не вижу. Еще и вчера пришел выпивший. Ненавижу, когда он такой, сразу улыбается, аж врезать хочется. Придурок…»

Я быстро закрываю файл, потом папку, будто кто-то может увидеть, что я читаю, а потом, поразмыслив, удаляю все это к чертям. Сердце колотится так, что отдает в виски, щеки ужасно горят. Мне невыносимо, до тошноты стыдно и мерзко от самого себя. Только сейчас я вспомнил, почему у меня куча таких странных папок. Было время, когда я застал отца за тем, что он залез в мой ноутбук, и с тех пор для меня это превратилось в какие-то шпионские игры. Напиши, то что думаешь, но не говоришь в лицо и спрячь. А если найдет — даже лучше.

От нахлынувших эмоций меня и впрямь начинает подташнивать, я подхожу к окну и немного приоткрываю его, впуская прохладный воздух.

Вся беда в том, что так дерьмово мне не столько от того, что я писал и думал подобное. Если бы все было так просто, я мог вы сказать себе — «Да, думал, был придурком — факт, малолетним идиотом. Но теперь-то я другой.» Беда в том, что я прекрасно помню, как писав все это, мне одновременно с тем было плохо от того, что я врал ему что хожу в универ, что все хорошо, мне было ужасно стыдно, противно врать ему, но от этого я только сильнее злился на него.

Ветер остужает лицо и грудь, я делаю пару глубоких вдохов и закрываю окно. Садиться за ноут мне больше не хочется. На часах уже полчетвертого, скоро придет Настя с малой. Надо бы посуду помыть, и, наверное, будет лучше, если я сам разогрею им суп.

Я мою тарелки, пытаюсь не думать, отвлечься, но мысли продолжают приходить.

Все воспоминания о прошлой осени больше похожи на сон — холодный, страшный, с гнетущим чувством неизбежной беды. Все такое неясное, мутное, нет никаких четких граней, будто я застрял на самой границе сна и яви. На самом деле, такой была каждая осень на протяжении уже нескольких лет. Дело в тех самых датах. Эти чувства, наверное, похожи на фантомные боли — все уже давно прошло, а ты даже не глядя на календарь, год за годом чувствуешь, что они близко. А от того, что все это было близко к моему дню рождения, почему-то становилось еще хуже. Думаю, и сейчас со мной происходит нечто похожее. Но прошлая осень была самой мерзкой.

Я куда-то ходил, с кем-то общался, но постепенно все больше и больше выпадал из жизни, не мог ничего поделать с этим, злился на себя за слабость и злился на отца, что тот никак не может понять, что со мной происходит…

Мне вдруг приходит мысль, что годовщина маминой смерти близко не только к моему дню рождения, но и к его, промежуток практически равный. В этом даже есть что-то символичное. Она всегда объединяла нас, была будто посередине. И даже в ее уходе это отразилось. Мой день рожденья девятого октября, отцовский — 11 ноября, а мамы не стало 27 октября, а бабули — 30. И ведь об этом я не думал, что для него, наверное, эти даты были еще более тяжелыми… Жена, потом мама. Но я почему-то не понимал.

Разве непонимание такой уж страшный проступок, что за него надо наказывать так жестоко? Ведь по сути, если постараться, если научиться говорить искренне… Хотя, возможно, и нет. Я не знаю. Не понимаю сейчас, и раньше — тоже не понимал. И эта стена все росла и росла, пока не стало видно ее конца.

Помню, раньше за обедом или ужином, я всегда спешил уйти в комнату. Сидеть на кухне одному было невыносимо. Вместе с отцом — еще хуже. В то время, когда он ужинал, я уже во всю был погружен какой-нибудь кампанией. Помню, он иногда предлагал, иногда приказывал, в зависимости от настроения и степени усталости, чтобы я поел с ним, но я часто огрызался. Но почему-то он никогда не просил. Не говорил, что ему просто грустно есть одному, а я почему-то об этом никогда и не думал. Да, я много о чем не думал. О том, например, что несмотря на загруженность, он довольно часто готовил, и готовил хорошо. Просто раньше это делала в основном мама, а он только по выходным, или когда мы ездили к бабушке, на костре. От меня он требовал только вымытой посуды, что я делать ужасно не любил…

Забавно, сколько я помню себя, я всегда хотел только одного — чтобы меня оставили в покое. И, в общем-то, я получил что хотел. Мне скоро восемнадцать, рядом больше нет отца, который будет говорить, что мне делать; а тетя и Вадим вряд ли станут ссориться со мной и указывать. Казалось бы — вот она, свобода, а у меня такое чувство, будто я оказался в пустыне, где песок до самого горизонта на все четыре стороны света, никаких тебе знаков или дорог. Или нет. Я будто застрял на вокзале. Да-да, в зале ожидания. Вроде бы не один, вокруг есть люди, кто-то стал близким, а кто-то нет, но их всех объединяет одно — у них есть билет, назначенный срок отбытия и пункт назначения. Они уходят, садятся на поезд один за другим, а я все провожаю и провожаю. С кем-то мы расстаемся тепло, и они улыбаются, машут мне рукой на прощание. С кем-то не очень, и они уходят в спешке, не оглядываясь, и я не провожаю их до вагона, и не смотрю им вслед. С кем-то прощаюсь со слезами, с кем-то безразлично. С кем-то навсегда, с кем-то на время. Но так или иначе, зал ожидания пустеет, люди уходят, на их места прибывают новые, и только я все остаюсь сидеть на скамье. То ли потерял свой билет, то ли мой поезд все никак не придет, то ли ушел без меня. Да нет, у меня попросту нет билета. Будто всем вокруг эти билеты даются с рождения, они с ними приходят в этот мир, а мне вот он, по какой-то причине, не достался. И я так устал от этого… От чувства неприкаянности, непонимания что мне делать и куда идти, от чувства, что для меня нигде нет места.

Мне скоро исполнится восемнадцать. А мне даже смешно от мысли, что когда-то казалось, что эта дата что-то изменит. Что стоит только ее дождаться, и я стану свободным, и буду точно знать, что мне делать со своей жизнью. Выходит, все совсем не так. Я по-прежнему бреду в тумане, только теперь к простому непониманию и потерянности, добавилось и это странное зудящее чувство, что я потерял что-то важное. Забыл. И самое глупое, я даже не могу вспомнить, что именно я забыл. Бессмыслица. Замкнутый круг.

Нет, все же прав был Вадим. Охренеть как прав, когда настоял на том, чтобы здесь жила тетя Таня, и когда увез меня из этой квартиры и сдал в реабилитационный центр. Если даже сейчас, спустя более полугода, меня постоянно настигают такие вот «призраки», и преследуют мысли об отце, что было бы, если бы я остался здесь? Если бы я остался здесь один? Да я бы просто сошел с ума, или выбросился бы в окно после очередного ночного кошмара. Мне и сейчас все бесконечно напоминает о прошлом. Каждый стул, шкаф, занавески. Если бы я жил здесь один, это место стало бы моей тюрьмой. И пусть мне было немного грустно, когда из шкафа в отцовской комнате исчезли его вещи и их заменили тетины. Пусть это и грустно, но это правильно. Когда что-то новое сменяет старое. Когда жизнь, будто речная вода, заполняет выемку, в которой раньше был камень, как зарастает травой выжженная земля, как затягиваются шрамы.

Тогда, зимой, я думал, что не позволяя каким-либо изменениям прийти в это место, в мой дом, запирая отцовскую комнату, устраивая истерики из-за рисунков на обоях, я тем самым заставлю время остановиться. Замереть. Такая вот безумная иллюзия, что все еще можно вернуть назад, и что отец — будто бы жив. Но, видимо, я и впрямь изменился, потому как вернувшись месяц назад, я удивился и ужаснулся увидев, что тетя и девчонки все это время жили в одной комнате, спали на одном раскладном диване и раскладушке, даже не думали занимать две свободные комнаты. Мою они почти не трогали, видимо, из-за тех моих скандалов. А вот отцовскую… Думаю тут дело не только в моей реакции, скорее всего у тети были примерно те же мотивы, что и у меня. А потому я в первый же день практически заставил ее туда переехать. Остатки отцовских вещей перекочевали ко мне, и теперь живут в большой коробке, на дне шкафа, рядом с теми, что остались от мамы. Однажды мне сказали, хоть я и не помню кто: «Голова ненадежная штука, вечно все забывает. Но сердце помнит все». Может, когда-нибудь я наберусь достаточно храбрости, чтобы избавиться и от этих коробок.

Да, что-то все же меняется, но так медленно, и пройдет немало времени, прежде чем я смогу спокойно вспоминать. Смогу ли вообще?

Посуда заканчивается и мне даже немного жаль. Теперь мне нравится это делать, наблюдать, как мыльная пена и вода так просто смывают грязь. Равномерные движения — моешь тарелку, ставишь на сушку, потом еще и еще. Можно ни о чем не думать, наблюдать, как по белому чистому фарфору стекают струи воды, как в водоворот смывается грязь, скрытая под пышной белой пеной. А еще… Если быть честным до конца, когда я делаю это, я будто, пусть и с большим опозданием, но отдаю Ему некий долг. Такая вот мелочь, но от нее становится чуточку легче.

Может в этом и есть смысл? На одной из лекций по психологии, наш преподаватель рассказывала нам, наверняка снова отойдя от плана, что залог успешного достижения целей — правильная мотивация. Вроде банальность, но я все думаю, что, по сути, этой самой мотивации у меня никогда и не было. Как и цели. Поэтому я никак не могу сесть в нужный мне поезд. Я попросту не могу решить, куда мне надо и зачем. Но что, если все куда проще? Мне трудно поверить в слова — «так надо, это необходимо». Но я знаю, что учеба в университете это то, чего хотел бы отец. И если раньше подобные мысли меня не вдохновляли, то сейчас все иначе. Мне хочется сделать что-то для него, хоть что-нибудь.

Лучи бьют прямо в окно, и кухню заполняет золотой свет. Солнце начинает медленно заходить за пятиэтажку напротив, плывет среди ветвистых антенн, отражается бликами в спутниковых тарелках и будто подмигивает.

— Может, в этом и есть ответ? — тихо спрашиваю я у него.

Солнце молчит. Косые лучи бьют прямо в окно, и на противоположную от него стену падают резкие тени от оконной рамы, полупрозрачных занавесок и меня. Глядя на нее как в зеркало, я приглаживаю волосы, но они все равно топорщатся, и по бокам торчат два смешных «рожка».

Солнце молчит, но вместо него отзывается трелью дверной звонок. Ну вот, девчонки пришли, и кое-кто, особо рассеянный, снова забыл ключи.