Дневник благодарности

Глава 13. Перекресток. Часть вторая. Маяк

Четверг пролетает на удивление быстро. Может, дело в том, что предметы полегче, а может, то решение, что я принял вчера, действительно, верное, и благодаря этим мыслям я смогу смириться со многим, успокоиться наконец.

Мы с Сашкой и еще несколькими ребятами, по уже почти сложившейся привычке, снова выбрали дорогу через парк. Я шел, любуясь чистым небом, и мне показалось, что я готов поверить в то, что смогу прожить эти пять лет спокойно. Что смогу больше не считать дни. Я думал о том, что разве это не здорово, чтобы у меня наконец началась простая, понятная, спокойная и совершенно обычная жизнь, как у всех? После всего что случилось, наверное, я все же имею право просто спокойно жить. Без страхов и чувства вины. И в тот момент меня вдруг охватила странная спокойная меланхолия. Такое чувство, когда ты смотришь на бегущую воду в реке и постепенно впадаешь в транс. Вот мимо проплывает очередной листок, еще один, и ты просто провожаешь их взглядом. Все проходит. Может, это чувство, на самом деле, и есть то самое «взросление»? Когда внутри больше нет той бури, метаний из стороны в сторону, и остается только простое, немного грустное, но в то же время и светлое, — смирение?

Завтра нашей группе снова поставили английский четвертой парой в счет пропуска, так что мне нужно все-таки сделать задание. Придя домой я сажусь за стол с четким намерением сделать все хорошо. Только вот мысли постоянно куда-то уплывают. Я перечитываю задание несколько раз, потом включаю ноут, чтобы открыть переводчик.

Два щелчка доносятся от входной двери. По коридору, мимо приоткрытой двери в мою комнату, вприпрыжку проносится Ленуська.

— Стоять! — кричит из прихожей Настя. — Обувь кто будет снимать?

Лена резко тормозит, быстро возвращается назад, и на ходу, невероятным образом проглатывая буквы, говорит мне — «Првет Клм».

Я подхожу к двери, выглядывая в коридор. Рядом с Настей стоят еще две девчонки, ее одноклассницы.

— Привет, — здороваюсь я сразу со всеми. Девчонки мельком переглядываются и с глупыми улыбками тоже здороваются. Настя бросает на меня хитрый взгляд и говорит:

— Есть с нами будешь?

— Нет, спасибо, я уже ел, — говорю я и скрываюсь в комнате, прикрывая за собой дверь. Конечно же я не ел, но мне не особо и хочется, и уж тем более вместе с ними.

Я уже хорошо усвоил, что стоит мне показаться, как они начинают стремительно краснеть и стесняться, а потом слишком громко шушукаются за стенкой.

Насте, видимо, нравится слушать какой у нее «симпа-а-ати-ичный брат». Я как-то раз слышал, как одна из этих девчонок сказала это именно так, растягивая гласные. В этом занятии Насте нравится абсолютно все: и то, что меня это слегка раздражает, но не настолько, чтобы я на нее серьезно злился; и то, что она мгновенно становится круче всех ее подружек, эдакой предводительницей; особенно, я заметил, что ей нравится подкалывать меня в их присутствии, устраивать словесные баталии, или еще круче — безобидные драки. То есть те драки, когда она самозабвенно может меня мучить, а я не буду ей отвечать, ведь «она же девочка и любимая младшая сестра, которой можно все». Видимо, каким-то непостижимым образом, всё это поднимает ее рейтинг среди подруг.

Поначалу мне даже это казалось забавным, ведь что бы там она им не говорила, ей и в голову никогда не придет всерьез просить меня с кем-то из них «подружиться»; но потом я устал от подобных показных выступлений, так что из комнаты в их присутствии я выходить перестал.

Я пытаюсь снова вникнуть в английский, но меня отвлекает какая-то возня за дверью. Тихий стук. Я откладываю тетрадь и открываю дверь.

— Клм, а можно книжку с кисами посмтреть? — спрашивает быстро Ленуська, опустив голову, и бросая косой взгляд куда-то в конец коридора. Из-за упавших на лицо светлых тонких волосков, мне видно только горящие красные щеки.

— Можно, — я, пытаясь сдержать смех, отхожу в сторону, пропуская мелкую в комнату, а сам смотрю в конец коридора. Из-за угла высовывается Настя, показывает мне язык и опять скрывается.

Когда я перестал выходить во время «набегов» из комнаты, Настя придумала другой способ мне досадить, тоже, в общем-то, безобидный и, надо сказать, куда менее раздражающий, чем ее подруги — это подсылать ко мне Ленку, которая им, видимо, мешала обсуждать какие-то невероятно важные девчачьи дела. Поначалу заставить Ленуську пойти в мою комнату было не просто. Во-первых, она то ли стеснялась меня, то ли побаивалась. И хотя тетя Таня утверждала, что дело в первом, я все же ставил на второе, учитывая, что в мой краткий приезд домой после больницы, я не раз пугал ее своими выходками. Но Настя как раз таки в этом находила большой плюс — она прекрасно понимала, что мне стыдно за те случаи и повышать голос на Ленуську я не буду, что бы она не делала, как, в общем-то, и прогонять.

Но, как бы там ни было, боялась она меня или стеснялась, или и то и другое вместе, была другая вещь, которая перевешивала все это — невероятные сокровища в виде популярных энциклопедий для детей, которые хранились в моем книжном шкафу на самой нижней полке. Это были большие красивые книги со множеством картинок, совершенно разных серий — про животных, про растения, про динозавров, по географии, астрономии, истории, искусству и, конечно же, по рисованию. Я давно уже вырос из этих книг, но все они были подарками от родителей или бабушки, то на Новый год, то на День рождения, потому я продолжал хранить их. Ленуська, скорее всего, обнаружила их еще в период моего отсутствия, но когда я приехал, ходить в мою комнату перестала. Иногда она тихонько просила тетю или Настю разрешить посмотреть «те книжки». Пару раз Настя брала их у меня, но потом, когда понадобилось как-то нейтрализовать Ленку и досадить мне, она смекнула, что книги могут быть прекрасной наживкой. Она разрешала посмотреть книги «о-очень аккуратно и только под присмотром Клима», и Ленуська каждый раз тихонько шкреблась в мою дверь и просила посмотреть книжки.

Для каждой книги у нее было придумано свое кодовое название, которые я разгадал не сразу. Так, например, «книжкой про принца» оказалась книжка по географии, где ей почему-то запомнился парень с рюкзаком на первой странице, а вся книга, видимо, воспринималась ей как некая сказка про путешествие этого самого мальчика. Я как-то попытался ее переубедить, и даже что-то зачитать про вулканы или про тектонические плиты, но Ленуська была непреклонна.

«— Вот видишь, — говорила она серьезно, — это он залез на гору. А потом плавал в озере. Он идет спасать плинцессу.»

Мне было нечего ей возразить. Принцессой оказалась девочка в разноцветных одеждах со страниц, где рассказывалось про Непал.

«Книжкой с кисами» оказалась вовсе не книжка про животных (которая, в свою очередь, оказывается была «книжкой про короля Льва»), а книга по рисованию. Почему про «кис»? Потому что на одной из страниц была подробная инструкция о том, как рисовать кошек в разных позах, используя круги. Эта страница нравилась Лене больше всего, что для меня было странно, ведь в этой же книге было и руководство, как рисовать принцесс, их замки и даже принцев.

Сегодня, видимо, была очередь именно этой книги. Ленуська уже сама знала где они лежат. Пыхтя, она открыла стеклянную дверцу шкафа, по одной перетащила все энциклопедии на кровать, залезла на нее, и стала перелистывать большие страницы в поисках тех самых кис.

Я вернулся за стол. Открывать ноутбук или включать комп мне не хочется, да и делать особо нечего. Хочется чаю. Может, Настя смилостивится и принесет мне его в комнату? Чтобы не выходить, я беру телефон и сбрасываю смс. Через минуту за стенкой раздаются смешки. Ленуська медленно и сосредоточенно листает книгу, а я просто наблюдаю за ней. Когда она увлекается, она даже забывает, кто сидит рядом, и может начать что-то рассказывать. Ее истории, конечно, не всегда логичны и понятны, но мне все равно интересно.

Дверь резко распахивается, и на пороге появляется Настя с огромной чашкой чая в руках и тарелкой с печеньем.

— Вот, твой паек, — усмехается она, ставя все это на стол.

— Это не мой паек, а твой откуп, — я коварно улыбаюсь в ответ. — Или мне тете Тане сказать, что вы снова чипсы покупали?

Настя только фыркает и скрывается за дверью. Мои шуточные угрозы ее нисколько не пугают, она прекрасно знает, что я никому ничего не скажу.

За стенкой раздается музыка, судя по звукам, девчонки переместились в комнату Насти и врубили телевизор.

Я прихлебываю чай и снова наблюдаю за Ленуськой. На появление в комнате печенья она никак не отреагировала, похоже, история, разворачивающаяся в книге, куда интереснее.

Я подсаживаюсь к ней на кровать, поставив чашку на широкую спинку. Теперь мне видно, что она там так долго разглядывает. Ленуська аккуратно, указательным пальчиком гладит серую кошку, играющую с мячиком на рисунке.

— Дымок, — вдруг говорит она.

— Дымок? — переспрашиваю я. Мне показалось, что на рисунке явно изображена кошка, а не кот, но спорить я не буду. Вместо этого я показываю на другую кошку — рыжую, с белыми пятнами — А это?

— Апельсинчик.

— Логично. Похож.

Странно, но эти имена почему-то вызывают у меня внутри ту самую грусть, даже скорее тоску, которая в последнее время навещает меня неожиданно и беспричинно.

— Ленточка, — продолжает Лена, — показывая пальчиком на пеструю кошку, сидящую на заборе.

— А почему Ленточка? — спрашиваю я, стараясь прогнать это странное, непонятное мне чувство.

— Ты же сам так назвал, — Ленуська дергает плечом. Я недоуменно смотрю на нее, пытаясь вспомнить, когда такое было. А она тем временем вдруг начинает быстро листать страницы, пока не останавливается на развороте про архитектуру с рисунками разных домов.

— Клм, — она опять невероятным образом проглатывает букву «и» в моем имени. — А ты про такой дом рассказывал? — спрашивает она, показывая на рисунок перекособоченного деревянного дома с резными ставнями.

— Ты о чем?

— Ну про то место, где ты был, — немного раздраженно поясняет она, видимо, злясь, что я ее не понял. — Ты сказл что птом расскажешь. Что он был старый. Этот старый?

Я хмурюсь, отчаянно пытаясь вспомнить, когда я вообще что-то подобное ей говорил.

— Ты имеешь в виду бабушкин дом? — неуверенно уточняю я.

— Да нет же! — Ленуська бьет ладошкой по книге. — Ты мне обещал рассказать. Вот такой? — показывает она на другой дом, больше похожий на замок, со шпилями и колоннами.

— Нет, в таком точно не был, — я мотаю головой. Может, она придумала что-то? — Лен, я забыл, извини. Напомни, когда я тебе рассказывал?

— Когда приехал, — говорит она таким тоном, будто это я тут был маленьким ребенком, а не она. — Ты говорил, что там живут Дымок, Ленточка и Апельсинчик. Вот такие! — говорит она, снова ударяя по страницам ладонью, видимо, имея в виду рисунки котов. А я не помнил. Напрочь. Вообще не мог вспомнить. Может, она все же придумала? Или я это придумал, просто так, а потом забыл… — Я спросила где ты был летом, а ты рассказал про этот дом. Так он такой был? — спрашивает она еще раз, показывая на замок.

— А-а-а, — до меня вдруг доходит, да так, что я бью себя по лбу ладонью. — Ты про реабилитационный центр. Нет, он был, — я опускаю взгляд на рисунки. Тут были и многоэтажные дома, как в любом районе, и какие-то в греческом стиле, и похожие на средневековые замки, и на избушки на курьих ножках. — Нет, тут такого нет, — говорю я. Лена разочарованно вздыхает, но потом вдруг улыбается и говорит:

— Пусть тогда будет такой, — и опять показывает на замок.

Я неуверенно улыбаюсь, но внутри разгорается беспокойство. Я вдруг понимаю, что совершенно не помню, как выглядел этот самый центр снаружи. Вроде какое-то белое здание, но образ размывается. Хотя, кажется, там внутри были такие большие, идеально вымытые пластиковые стеклопакеты. Образ здания постепенно складывается — такое простое, трехэтажное, новой постройки, с одинаковыми окнами, покатой красной крышей, идеально-белыми стенами, и серой плиткой при входе.

Только вот этот образ какой-то ненастоящий. Как пластмассовый китайский конструктор, весь какой-то слишком яркий, гладенький, вылизанный. Опять какие-то приколы с памятью. Неужели из-за сотрясения я теперь постоянно все буду забывать?

— Клм, — опять зовет меня Ленуська. Она уже открыла другую книгу, по географии, в середине, где рассказывается про парад парусников в Амстердаме. — А какой корабль был? Такой? — она показывает на самый большой с тремя мачтами.

— Корабль… — я снова озадаченно хмурюсь. Никаких кораблей я точно не помню.

— Тоже забыл? — разочарованно спрашивает она. — Ну ты помнишь, ты сказал, что в том месте жил мальчик, а потом он уплыл на корабле. Ты все придумал, да? — Мне кажется Ленуська готова расплакаться, такой у нее сейчас вид, так что я быстро мотаю головой.

— Нет, конечно, не придумал, — как можно увереннее говорю я. — Я просто головой стукнулся, вот все и забываю. Корабль был такой. Вот как ты показала.

Ленуська немного недоверчиво меня разглядывает, но потом все же кивает и снова утыкается в книжку.

А вот это уже совсем странно. Ладно, что я не помню, как нечто такое рассказывал, и не помню, чтобы такое со мной происходило этим летом. Но я даже не могу себе представить эту ситуацию, чтобы я знал некоего мальчика, который куда-то уплыл на корабле. И зачем мне вообще понадобилось подобное выдумывать? Вряд ли Ленуська врет, у нее еще хитрости не хватит так меня разводить. Скорее всего, либо она придумала это сама, и почему-то решила, что это рассказал именно я, либо… Либо я действительно такое рассказывал… И забыл.

Мне становится немного жутко от одной мысли, что я так легко мог забыть подобные вещи. От напряжения у меня начинает болеть голова и вдруг перед глазами появляется четкая картинка. Вот я сижу за столом у огромного окна, на пластиковом подоконнике стоят аккуратные горшочки с цветами, за двойным стеклопакетом раскинулся высокий платан. Вокруг все такое новенькое, вычищенное до блеска; столешница, выложенный плиткой пол, даже подоконник — сверкающе белый, без намека на пыль или грязь. Ну да, это ведь было в реабилитационном центре. Мне уже стало лучше на тот момент, только вот общаться там было особо не с кем, практически все пациенты были старше меня, а персонал хоть и был вежлив, но не более того. Мне было скучно, и я развлекался тем, что сидел в комнате отдыха, выдумывал разные истории и записывал их в тетрадь. Нет, точнее в блокнот, такой бежевый с розовым кругом на обложке. Интересно, где он? Что-то при уборке я его не заметил… Надо будет еще поискать. И, видимо, это я и рассказывал Ленуське.

Эти мысли немного меня успокаивают, но я все же не решаюсь сказать, что я все выдумал.

Примерно через час Настины подруги уходят, и моя сестра уходит вместе с ними, собираясь их проводить. Ленуська, зажав под мышкой пачку черновиков, которым предстоит стать очередными шедеврами, перемещается в их комнату.

Тетрадь. Надо бы ее найти. Я оглядываю стол — опять бардак. И когда я успеваю?

За полчаса я перерываю всю комнату. Вначале перебираю все тетрадки, что лежат на столе, но там только конспекты и ничего другого. В мусорку снова летят чеки из магазина и столовки, использованные автобусные билетики с завернутой внутрь жвачкой, обертки от конфет, еще один огрызок яблока. И когда все это только успевает у меня скопиться?

В конце концов, стол становится непривычно пустым, мне даже кажется, из-за этого комната становится больше. Я даже вытряхиваю всякий мусор из клавиатуры и вытираю пыль со столешницы и экрана, только вот блокнота нигде нет. Хотя, это не удивительно. Если бы он тут лежал, за месяц точно бы попался мне на глаза.

Не теряя энтузиазма, я перерываю все шкафчики, просматриваю книжные полки, даже вытаскиваю из шкафа дорожную сумку и два раза тщательно ее осматриваю. Ничего. Как же так? Я точно помню, что он был. Неужели я его потерял? Оставил в реабилитационном центре?

— Кли-и-м, — вернувшаяся только что Настя, снова заглядывает ко мне в комнату. Судя по ее лицу, собирается что-то попросить.

— Чего? — я вздыхаю, понимая, что мне, скорее всего, придется делать английский ночью.

— Мумун по телефону сказала, что сегодня задержится. В холодильнике котлеты есть, надо согреть, и к ним приказано сварить рис. Поможешь? — она умоляюще смотрит на меня. Я киваю. У Насти с готовкой частенько случаются «неожиданности», так что, если я не хочу есть сырой или обуглившийся рис, мне придется делать его самому.

Я иду на кухню, Настя в свою комнату вслед за Ленуськой. У моей двери она на секунду тормозит и присвистывает, а потом картинно прикрывает глаза рукой:

— Фига се! Аж глазам больно! Как слепит-то… — она имеет в виду наведенный мной порядок.

— Тихо там, — смеюсь я, открывая шкафчик, где хранятся крупы. — А то рис сама будешь варить.

— Боюсь-боюсь, — доносится до меня из дальней части квартиры. — Хотя при таком раскладе — боятся тебе надо, а не мне, — потом уже ближе, из ванной. — Мух-ха-ха, — дурацкий смех киношного злодея доносится прямо из-за решетки вентиляции, которая выходит прямо на кухню.

— Не. А если серьезно, ты что девушку к себе в гости пригласил? — спрашивает она, садясь за стол и, подперев рукой щеку, внимательно меня разглядывает.

— Не-е-ет, — устало отвечаю я, отмеряя нужное количество горячей воды при помощи чашки. — Слушай, Насть, ты случайно не видела где-нибудь такой бежевой тетрадки, блокнота, с розовым кругом на обложке?

Настя задумчиво щурится.

— Нет, не видела, — наконец отвечает она. — А что за тетрадка?

— Да так. Ерунда. Конспекты.

— Ле-е-ен! — Настя выкрикивает так громко, что я вздрагиваю.

Через пару секунд недовольная Ленуська показывается на кухне.

— Что?

— Ты никаких тетрадок у Клима не брала?

— Нет, — быстро отвечает Ленуська, которую, видимо, оторвали от каких-то очень важных дел.

— Точно? — Настя хмурится.

— Неа, — повторяет она и, резко разворачиваясь, снова убегает в комнату.

— Тогда не знаю, — говорит мне Настя.

— Ну, если вдруг увидишь… — Конфорка, не желавшая загораться, вдруг резко вспыхивает и по кухне разносится запах газа.

— Ок.

— Ты сколько котлет будешь?

— Две.

Я наконец отворачиваюсь от плиты и вижу, что Настя уже уткнулась в телефон, поэтому ее ответы резко стали односложными. Заметив время на часах, висящих над столом, я отхожу к окну. Уже начинает темнеть, загораются фонари и окна в доме напротив. Видимо, я все же потерял тот дневник. Точнее забыл, еще в центре. Черт, и как только умудрился?

После ужина я на всякий случай еще раз проверяю ящики, заглядываю в комнату девчонок и в комнату тети Тани, но так ничего и не нахожу. Стоит, видимо, признать, что блокнота дома нет.

***

Часы показывают десять, когда тетя Таня возвращается. Из-за двери доносится ее уставший голос:

— Так, красотки, вы чего еще не спите?

Что отвечают девчонки мне не слышно, но судя по тому, что телевизор тут же смолкает, спорить с мамой никто не собирается. Я только что кое-как доделал английский, забрасываю тетрадки в рюкзак и выхожу из комнаты.

— Привет, Клим, — шепчет тетя Таня. У девчонок уже погас свет. — Вы ели?

— Да, мы с Настей рис отварили, все нормально.

— Ну хорошо, — тетя Таня скрывается в ванной, а я иду на кухню.

Почему-то спать совершенно не хочется, хотя голова какая-то мутная. Хочется чаю, очень горячего, опять. Я ставлю чайник, тетя тоже заходит на кухню и садится на стул.

— Как ваши дела? — спрашиваю я.

— Нормально, — она устало трет глаза. — А у тебя?

— Да тоже нормально, — ну вот, опять не знаю, что сказать.

— Клим, слушай, — голос у тети вдруг становится немного напряженным. — Во вторник ведь твой День рожденья, я хотела спросить, какие у тебя планы?

— Да пока никаких особо, — я пожимаю плечами. — Я еще толком не думал.

Мне не хочется расстраивать ее лишний раз и говорить, что этот день меня уже давно совсем не радует, а скорее напоминает о том, что будет после него.

— Ну, восемнадцать лет, как-никак, дата важная.

— Я… Наверное, я бы просто посидел дома. Вас и девчонок мне вполне хватит, — говорю я. — Ну и Сашка еще.

— Ну ладно, как скажешь, — отвечает она. Я мельком бросаю на нее взгляд и вижу, что она чему-то улыбается.

***

Ночью мне снова плохо спалось. Мне уже не первый раз все снится один и тот же сон.

Я иду по лесу, мимо высоких сосен, буков и дубов. Я точно знаю, что сзади горит костер, я оглядываюсь и вижу, как его огонек мерцает между деревьев, и я знаю, что могу вернуться в любой момент. Я кого-то или что-то ищу, отхожу все дальше и дальше, а потом вдруг понимаю, что костер исчез. Что я один в огромном лесу и мне не найти дороги назад.

Я просыпаюсь резко, сердце колотится, как сумасшедшее, от страха. Нет, все хорошо. Я дома, а не в каком-то там лесу. Все хорошо — говорю я себе, на улице уже светает.

День проходит спокойно, я даже умудряюсь ответить на английском и получить четыре. Сашке я сказал меня не ждать, ведь у нее три пары, так что домой я добираюсь один.

В теле странная расслабленность, я не замечаю, как засыпаю в маршрутке, и чуть не проезжаю свою остановку, а когда прихожу домой, сразу ложусь на кровать.

Видимо, я простыл, потому что дома меня начинает сильно морозить, я заворачиваюсь в одеяло и засыпаю. Мне кажется, что я закрыл глаза всего на секунду, но вот уже щелкает дверной замок, и я слышу голоса: Настя, Ленуська, тетя Таня. Я смотрю в окно. И когда успело стемнеть? Что-то поздно они… Надо бы выйти, поздороваться, но сил вообще нет.

Тетя Таня тихонько стучит в мою дверь, потом открывает ее. Свет из коридора режет глаза.

— Клим? А ты чего в темноте? — тетя подходит ко мне. — И в постели…

— Кажется, я простыл, — голос немного хрипит. Тетя прикладывает мне руку ко лбу. Ее ладонь кажется ужасно холодной. Хотя, она ведь только что с улицы, даже пальто еще не сняла и от нее пахнет свежестью и дождем.

— Да, лоб горячий, — вздыхает тетя. — Погоди, я сейчас переоденусь и градусник принесу.

Она выходит, а в дверь заглядывают Настя с Ленуськой.

— А у нас апельсинки есть, — говорит Ленуська.

— Ты чего? — спрашивает Настя.

— Да простыл, похоже, — отзываюсь я.

— Так, а ну марш руки мыть, Насть, чайник поставь, — командует вернувшаяся тетя, включает свет в моей комнате, прикрывает дверь и садится на край кровати.

— Даже не знаю, как так вышло, — тихо говорю я.

Тетя Таня машет рукой.

— Осень ведь, обычное дело. Погода — то жарко, то холодно, да и… Настюха вон тоже частенько перед Днем рождения болеет. Все нормально.

Я смотрю, как она сбивает градусник, потом надевает очки и, чуть прищурившись, смотрит на него, потом опять его встряхивает. Может, дело в том, что она убрала волосы в маленький хвостик, или потому, что надела очки, а может, свет как-то по-особенному упал, не знаю, но в какой-то момент я вдруг увидел, как они похожи с отцом. И как я раньше этого не замечал? Нет, конечно, лицо у нее более женственное, черты мягче, но все же что-то едва уловимое есть. Может, из-за температуры я стал более чувствительным, но от этой схожести у меня начинает щемить в груди.

— Что-то не так? — тетя озабоченно поправляет очки, заметив мой взгляд, видимо, я слишком долго и пристально ее разглядывал.

— Да нет. Просто вы очень похожи… На бабушку. Я только сейчас заметил.

— Да? — она улыбается немного рассеянно и протягивает мне градусник. — Наверное, хотя раньше все говорили, что я папина дочка. С возрастом это меняется. Ты вот тоже на маму похож, но профиль у тебя ну точь-в-точь Сережкин. Когда ему было как тебе, — тетя грустно улыбается, а я сглатываю, не понимая, то ли это начинающаяся ангина, то ли из-за нахлынувших эмоций так больно в горле.

— А ваш папа, то есть дедушка, он…

— Он умер. В пятьдесят шесть. Молодой совсем. Тоже сердце, как и… У нас вообще в роду сердце слабое, так что и ты себя береги, — тетя похлопывает по одеялу, поправляет загнувшийся угол, но я вижу, что она просто пытается скрыть эмоции. — Сережке тогда двадцать четыре только исполнилось, а мне двадцать. Вроде уже и не дети, но все равно… — она вздыхает и уже собирается встать, но я неожиданно для себя хватаюсь за край ее рубашки. Она оглядывается удивленно, а потом садится обратно.

— Посидеть с тобой?

— Теть Тань, а расскажите еще что-нибудь… Папа… Редко что-то рассказывал.

— Что-нибудь… — она задумчиво снимает очки, щурится глядя куда-то в пустоту, начинает рассеянно протирать линзы краем рубашки, а потом вдруг улыбается и начинает говорить:

— Когда мы были маленькие, ну я сама не очень помню, но мне потом мама рассказывала. Мне лет пять было, ну а Сережке девять, вот. И была у нас тогда такая маленькая собачка. Болонка. Звали Щетка. Мама так в шутку назвала, хотя она и впрямь похожа была. Ее нам соседка принесла. Мы с Сережкой с ней на озеро ходили, которое над деревней, он палки бросал в озеро, и она с разбегу в воду прыгала. Хорошо очень плавала. И все он ее дрессировать пытался. Даже стало получатся, она по команде у него на задние лапы вставала, кувыркалась, в общем, отец все смеялся, говорил, что будет Сережка дрессировщиком. И вот, однажды, осенью уже, она вдруг стала лысеть. Шерсть прям клочьями лезет. А на улице холодно, так что мама ее в дом забрала, коробочку ей поставила. Думали, что все — помирать собралась. Я ревела, сидела с ней, гладила. Отец к ветеринару пошел, стал спрашивать, что, мол, с ней такое, вдруг заразное, хотя на лишай совсем не похоже. Ветеринар сказал, что, скорее всего, что-то не то съела, мол, аллергия, и нужно понять на что. Кормили ее тем, что останется, она все лопала, и кожуру от картошки и яблоки. Ну все, в общем. Так что мама стала ей специально кашу варить, а она все равно лысеет. А потом, случайно, папа подглядел, как Сережка пришел ее жалеть и сахар ей дал, пару кубиков. А сахар-то им нельзя. В общем, Сережку допросили, оказалось, что он придумал сахар как прикормку ей давать, ну чтобы дрессировать. А эта балда лопала. Когда ему сказали, что она из-за сахара заболела, он так ревел, а я с ним три дня не разговаривала, обижалась. Как-то так. Не вышло, в общем, из Сережки дрессировщика. А Щетка поправилась, только дома пожила, пока холодно было и шерсть заново не отросла, — смеется тетя.

И я тоже не могу сдержать улыбку, представляя зареванного маленького папу с полулысой собачкой.

— Давай градусник, пора уже, наверное.

Я сам смотрю на шкалу, тридцать семь и девять.

— Да, дружок, — вздыхает тетя, тоже глядя на градусник. — Лежать тебе завтра дома. Я сейчас чай с лимоном сделаю и с медом. Не будем пока никаких таблеток пить.

— Не надо, — я отрицательно машу головой. — Мне от них только хуже.

Я откидываюсь на подушку, прикрываю глаза и чувствую, как кружится голова. Тетя возвращается быстро, ставит на табуретку у кровати большую чашку с чаем и мед с ложкой в чашечке поменьше. Я делаю пару глотков, в голове немного светлеет и запах такой приятный, теплый. Мед и лимон. Есть в нем что-то такое… Домашнее, что ли.

— Я сильно горячий делать не стала, — говорит она, снова садясь на кровать. За стенкой Настя, видимо, включает телевизор, но быстро убавляет громкость. Я слышу голос Ленуськи, наверное, она просит включить мультики.

— Сейчас скажу, чтобы выключили, — говорит тетя.

— Да нет, не надо, пусть будет, мне не мешает, — улыбаюсь я. Мне не хочется это говорить вслух, но когда за стенкой работает телевизор, мне почему-то становится уютнее. Сразу вспоминается: когда я был маленьким, родители отправляли меня спать, а сами включали тихонько какой-то фильм, а я так и засыпал, слушая их приглушенные голоса и музыку, доносящиеся из соседней комнаты. В этом тоже есть что-то домашнее и сразу чувствуешь, что ты не один.

— Теть Тань, — говорю я, пока тетя разглядывает мой книжный шкаф. — Знаете, я все хотел сказать… Извините, что я тогда, зимой, так себя вел. Я…

— Я на тебя нисколько не обижаюсь, — она быстро поворачивается ко мне. — Клим, я все понимаю, правда. Хоть я и старше была, но все равно, я понимаю, что такое неожиданно потерять отца. Да и маму тоже… Тут дело не в возрасте, хотя, конечно, чем ты старше, тем легче это переносишь, — она обрывает себя и еще раз мягко говорит, — я все понимаю. Наоборот, это мне стоит извиниться. Свалились на тебя как снег на голову… И за центр тоже…

— Нет. Вы мне не мешаете, — быстро говорю я, чуть не проливая чай на одеяло. — Правда. На самом деле, это здорово, что вы здесь. Я рад. Честно. А по поводу центра, я уже давно не обижаюсь. Так было надо. Все правильно было.

— Ну ладно, — соглашается она, но мне кажется, все еще неуверенно.

Я делаю еще несколько глотков, беру мед. Нет, я не буду говорить ей всего, наверное, все же не стоит озвучивать то, о чем я думал пару дней назад. Что я почти уверен в том, не отправь они меня в центр, я бы просто умер от тоски и одиночества в этой квартире, дошел бы до ручки, и что хоть сейчас мне гораздо легче, без них я бы все равно не справился. И о том, что на самом деле, с их появлением, это место стало куда больше походить на дом, чем когда-либо. Даже когда была жива мама, ведь когда мы переехали сюда, она была уже больна; хотя я еще не понимал, что происходит, и родители, конечно, старались показывать, что все хорошо, но, это я уже сейчас понимаю, прежнего уюта, спокойствия, как в прежней квартире, не было. Да и переехали сюда, как выяснилось из разговора с Вадимом, чтобы выручить деньги маме на лечение. Я помню, как сердился на папу, что он поменял квартиру в центре в элитном доме, где у меня было много друзей, на обычную в стандартной пятиэтажке на окраине. Ну а когда мамы не стало, ни о каком домашнем уюте и спокойствии и говорить не приходится.

— Вы можете жить здесь столько, сколько захотите, — говорю я. — Вы ведь не собираетесь домой?

— Нет, — тетя отворачивается, теперь, видимо, разглядывая бардак на моем столе, который там снова образовался. Хотя, мне почему-то кажется, что сейчас она его вовсе не замечает. — Нет, Клим, возвращаться мы не будем.

— Теть Тань, а ваш муж… Вы подали на развод?

— Развели нас уже. Ты еще в центре был. Я на суд ездила, а за девочками Ирина приглядывала. Может, быстро и не развели бы так просто, двое детей как-никак, но он на суд нетрезвый пришел, — отвечает она, а потом вдруг машет головой, будто отгоняя невеселые мысли и грустно мне улыбается. — Так вот бывает, Клим. Ничего не поделаешь. Если бы не Настя с Ленуськой, как знать, может, я бы еще попыталась как-то помочь, но…

— А он не будет, ну… приезжать там, я не знаю?

— Не думаю.

— А алименты?

— Ой, да ну его. Не хочу я лишний раз с ним сталкиваться. Только нервы себе трепать. Не трогает и ладно. Подавать на лишение прав я пока не буду, а там посмотрим.

— Тогда оставайтесь здесь, — еще раз повторяю я. — Я вовсе не против.

— Спасибо, Клим, — тетя улыбается чуть веселее, — но у нас ведь еще мамин дом есть, может, туда поедем.

— Да ну, — фыркаю я — Что в той деревне делать?

— Ну ладно, посмотрим. Все, давай допивай и ложись спать, — говорит она, кивая на чашку. Я делаю пару последних глотков, она ее забирает, а потом гасит свет, и перед тем как закрыть дверь, говорит:

— Зови, если что.

— Ага, — я устраиваюсь на подушке поудобнее, заворачиваюсь в одеяло. Мне тепло и немного щекотно где-то в районе груди, будто там появилось крохотное, пушистое солнце, может, это просто счастье.

***

Я снова бреду по лесу. Ноги утопают во влажном мху, кроны высоченных деревьев скрывают небо. Ему словно нет ни конца ни края. Я потерялся, я даже не знаю откуда и куда я иду, но все равно продолжаю. Мне нужно найти, найти дорогу…

— Клим, — голос тети вырывает меня из сна. — Извини, разбудила? Мне нужно отойти ненадолго, девочки дома. Я Насте сказала, чтобы она тебе чай с лимоном принесла. Я ты звони, если что. Хорошо?

Я только киваю. До меня вдруг доходит, что у меня ужасно болит горло. Ну вот, только этого не хватало. Я устало откидываюсь на подушку. Ненавижу болеть. Голова пудовая, а ноющая боль отдает в глаза. Я снова пытаюсь уснуть, но меня будит Настя, принесшая чай.

— Ты как? — спрашивает она обеспокоенно.

— Никак, — быстро и коротко выдавливаю я из себя. Даже от одного короткого слова меня начинает тошнить. Пить чай совершенно не хочется, но я все же делаю пару глотков. Снова пытаюсь уснуть, но на этот раз меня будит телефонный звонок. Сашка. Я сбрасываю и пишу смс, что заболел, что у меня жуткая ангина и я не могу говорить. Ответ я уже не читаю. Не знаю сколько проходит времени, но из путанных странных снов меня вытаскивает тетя, заставляет подняться и прополоскать горло, потом выпить еще чаю. А мне хочется только одного — забраться под одеяло, накрыться с головой и спать. Неделю. А лучше две.

***

Утром меня будит тетя, пытаясь уговорить что-то съесть, но в меня совершенно ничего не лезет, и она отступает. Предлагает вызвать на дом врача, но я не соглашаюсь.

— Ничего страшного, — как можно тише и короче говорю я. — У меня так всегда. Через день пройдет.

Я, то сплю, то просыпаюсь, словно отдельными кадрами слышу голоса за дверью, приглушенные звуки телевизора, чьи-то крики и смех на улице, звуки машин, а потом снова проваливаюсь в путанные сны. Ближе к вечеру мне наконец немного легчает, я даже встаю с постели и принимаю душ, и снова ложусь в кровать. Тетя Таня, видимо, снова куда-то ушла. Я уже почти засыпаю, как за стенкой из комнаты девчонок раздается Настин возмущенный голос:

— Лен, ну хватит реветь, ну е мое!

Но, судя по звукам, Настины слова не возымели никакого эффекта.

— Бли-и-ин, — я слышу, как Настя выходит в коридор, потом распахивает мою дверь. — Эй, балда, а ну иди сюда! — зовет она Ленуську, а потом поворачиваясь ко мне говорит: — Можно она зайдет?

— А что случилось?

— Скажи ты ей, что ты пока не собираешься умирать, — кривится Настя, — а то она трагедию, блин, развела. Вбила себе в голову, что ты заболел из-за нее.

На пороге в комнату показывается зареванная, хлюпающая носом Ленуська.

— Ты чего?

Лена только еще раз хлюпает носом, на что Настя закатывает глаза, говорит: «Сами разбирайтесь», — и уходит.

— Иди сюда, — говорю я, улыбаясь. — Я простудился. Ничего страшного. Правда. И ты уж точно совершенно не при чем, — Ленуська делает пару осторожных шажков к кровати, и только сейчас я замечаю, что она крепко прижимает что-то к груди.

Лена наконец поднимает на меня глаза, а потом едва слышно говорит:

— Я думала, что ты расстроился и заболел.

— Расстроился? — спрашиваю я.

— Я тебе соврала. Это я твою тетрадку взяла, — продолжает она, и теперь мне видно, что прижимает она именно тетрадь.

— Тетрадь? — от удивления я сажусь, свешивая ноги с кровати.

— Да. Я не хотела тебе врать. Но там такой рисунок был… — она протягивает мне тетрадку.

— Это не та тетрадь, — я грустно улыбаюсь, открывая простую в клеточку тетрадь в серой обложке.

— Не та? — Ленуська удивленно смотрит на меня, а потом подходит еще ближе и открывает тетрадку с другого конца. Там и вправду оказывается рисунок. Трехмачтовый корабль у пристани и крохотная фигурка человека на палубе. Когда я вижу его, внутри у меня что-то сжимается.

— Это корабль, о котором ты рассказывал, — Ленуська осторожно дотрагивается до рисунка пальчиком.

Боль в горле вдруг становится сильнее и я просто киваю.

— Ты не злишься?

— Нет, — сипло отвечаю я, стараясь как можно мягче улыбнуться, — Конечно, не злюсь.

— Правда?

— Правда-правда.

Я снова разглядываю корабль. Когда я это нарисовал? Даже и не помню…

— А можно я книжку с кисами возьму? — спрашивает Ленуська. Как все-таки быстро переключаются дети, слезы еще не высохли, а она уже улыбается.

— Бери, — разрешаю я, а сам все не могу оторвать глаз от рисунка.

Когда она уходит, я снова ложусь в постель, подкладываю под спину подушку, и просто так пролистываю тетрадь, вдруг еще что-то найдется.

И мне везет, я обнаруживаю несколько страничек, исписанных явно моим почерком.

«В небольшом приморском городке, вместе со своими родителями жил один мальчик. Его отец был рыбаком, а мама плела и чинила рыбацкие сети. Их дом стоял на самой окраине, прямо за изгородью начинался лес, и мальчик любил ходить туда вместе с мамой, а еще он любил слушать сказки, которые ему рассказывала мама. Мальчик пересказывал их своим друзьям, а потом и сам стал придумывать разные истории. Мама часто пела ему песни и он тоже научился их петь — у него был звонкий красивый голос.

А еще у них с мамой был один секрет. Однажды они долго бродили по лесу, заблудились и оказались на вершине холма, окруженного лесом.

— Смотри, — сказала мама, указывая на верхушку самого высокого дерева.

Мальчик глянул туда и обомлел. Там, на одной из самых высоких веток сидела птица. Он никогда еще не видел таких. Ее перья были золотыми, и она сама будто источала свет. Мама прошептала, чтобы мальчик вел себя тихо и слушал.

И вот, когда солнце стало клониться к закату, птица запела. Такой прекрасной песни мальчик не слышал никогда. В ней была и печаль, и радость, а еще ему показалось, что в этой песне рассказывалось о дальней дороге, о прекрасных городах у морских берегов, и о кораблях с белоснежными парусами.

А потом, когда солнце зашло за горы, птица исчезла, а может просто улетела, но мальчик так и не заметил куда. И хотя стемнело, мальчик с мамой очень быстро нашли дорогу домой.

А вскоре случилась беда. Его мать заболела, и ни одно лекарство не могло ей помочь. Когда она умерла, мальчику было всего-то двенадцать лет, но стоило ей оставить тело, в тот же миг мальчика оставил его голос. С тех пор он не произнес ни слова…»

Текст продолжается, но читать его больше нет сил, горло словно сжимает раскаленный обруч, у меня такое чувство будто я вот-вот расплачусь, только слез все нет. Я еще раз пробегаю глазами по тексту, а потом отбрасываю тетрадь на другую сторону кровати. Черт! Когда и зачем я только писал это?

***

Тихий треск веток в костре, тепло ласкает спину, а в лицо дует холодный ветер. Я снова в лесу. Впереди не видно тропы, только бесконечные деревья. Я почему-то знаю, что солнце только что зашло за горы, еще не темно, но скоро костер станет единственным островком света во мраке и я безумно боюсь сделать хотя бы шаг в сторону от него. И в то же время я знаю, что мне нужно идти. Я делаю пару шагов, еще и еще, и постоянно оглядываюсь, боясь потерять из виду костер. Его огонек становится все меньше и меньше, вот уже совсем крошечный мелькает за стволами деревьев. Мне становится нестерпимо страшно. Нет, если я сделаю еще хотя бы шаг, он пропадет, и я окажусь совершенно один посреди дремучего леса.

Опять этот чертов сон. Я сажусь и яростно тру глаза, пытаясь изгнать этот странный образ из головы.

В коридоре слышится возня, недовольный голос Насти, хныканье Ленуськи. Ну да, сегодня ведь понедельник, и кто-то явно не хочет выходить из дома.

— Клим, мы ушли, — сообщает мне тетя, заглядывая в комнату. — Не забудь прополоскать горло.

Сегодня на улице снова все тусклое и бесцветное, глядя на косые росчерки дождя на оконном стекле, мне даже становится чуточку веселее от мысли, что никуда не придется идти.

Я ставлю чайник и снова подхожу к окну. Сосед с пятого этажа стоит под навесом на детской площадке, курит, постоянно бросая беспокойные взгляды в сторону дома, а рядом бегает мелкая собачонка. Из подъезда выходит дядя Миша, сосед поднимает руку в приветствии, а дядя Миша снова открывает багажник машины и складывает туда какие-то сумки. Следом за ним показывает Сашка, а потом, будто почувствовав мой взгляд, оборачивается и смотрит на мое окно. Я машу ей рукой. Она отворачивается, садится в машину и через пару секунд мне на телефон приходит короткая смс — «Выздоравливай, прогульщик =)»

Да, сегодня мне однозначно лучше. Температуры нет, глотать легче. Я даже решаюсь съесть немного каши, оставшейся с завтрака. Спать мне не хочется, я делаю себе чай, включаю на ноутбуке первый попавшийся фильм, чье описание мне приглянулось, и устраиваюсь поудобнее на кровати в окружении подушек. Все равно вряд ли у меня получится сделать что-то полезное. Нет, с выбором фильма я все же ошибся, снова открываю список и все листаю и листаю его, чай уже остыл, а я все никак не могу что-то выбрать, так что в конце концов снова иду делать себе чай. Вторая попытка что-то посмотреть тоже оказывается неудачной. Может, дело все-таки в небольшой, но самой противной по ощущениям температуре, и я попросту не могу сосредоточиться на сюжете. Мои мысли то снова возвращаются к странному повторяющемуся сну, то к тетрадке, которую я ночью скинул на пол, и она так и валяется там до сих пор. Вот в фильме наступает напряженный момент, но от нагнетающей музыки у меня начинает гудеть голова, и я, в конце концов, захлопываю ноутбук. Эта дурацкая тетрадка будто притягивает меня. Я снова открываю страницы с текстом, отыскиваю место, где остановился вчера, и продолжаю читать.

«..С тех пор он не произнес ни слова. Он перестал общаться с друзьями, перестал рассказывать истории. Большую часть времени он проводил в лесу, вспоминая маму, и мечтая найти ту самую поляну и встретить ту птицу.

Мальчик тайком сбегал ночью из дома и бродил по лесу до рассвета. Его отец, заметив это, стал волноваться. Он все пытался добиться ответа от сына, куда он ходит, но мальчик упрямо хранил свой секрет. Он не замечал, как день ото дня грустнеет его отец, как задерживается до темноты в баре, выпивая с друзьями. Шло время, и они все больше отдалялись, не понимая и не желая понять чувств друг друга. Они стали ссориться, отец кричал, а мальчик продолжал молчать, и с самого раннего утра уходил в лес на целый день. Прошло уже четыре года со смерти мамы, а он так и не произнес ни слова, и так и не нашел ту самую поляну и птицу. Отец беспокоился за сына: уже подошло время, когда мальчику нужно было обучаться какому-то ремеслу. Он хотел обучить сына своему делу, стал звать сына с собой в море, однако мальчик продолжал молча уходить в лес. Однажды отец не выдержал и ударил его. Мальчик молча ушел и на этот раз очень далеко от дома, заблудился, испугался, и сев под дерево на одной из полян разрыдался.

Он плакал так горько, что распугал всех птиц и зверей. Ему было так одиноко и страшно, что прошла даже его злость на отца, все что он хотел — это вернуться домой. Он проскитался по лесу целый день, и вот наступил второй вечер, мальчик проголодался и замерз, когда вдруг он услышал чей-то плачь. Он пошел на звук и вдруг в колючих зарослях терновника увидел ту самую птицу. Он помог ей освободиться, не жалея рук и исцарапав их до крови. И вот наконец птица выпорхнула из кустарника, села на одну из веток дерева, и, к изумлению мальчика, заговорила человеческим голосом.

— Спасибо, что спас меня. Можешь просить у меня что хочешь, я исполню любое твое желание.

Только вот мальчик не мог говорить. Он открыл рот, но не смог издать ни звука. Тогда птица взмахнула крылом:

— Теперь ты можешь говорить, — по-доброму сказал она.

— Я бы хотел, чтобы моя мама снова была со мной, — не раздумывая сказал он.

— С тобой? — удивилась птица, а потом звонко рассмеялась. — А разве она не с тобой?

— Она умерла, — грустно сказал мальчик.

— Но она все равно с тобой. Она не ушла насовсем, просто теперь ее зовут иначе, и облик ее изменился. Но ты все еще можешь встретиться с ней.

— Но как?

— Очень просто. Встань на пристани, а еще лучше — выйди в море вместе со своим отцом, и когда паруса наполнятся ветром, ты встретишь ее. Так как теперь ее имя — Западный ветер.

— Моя мама стала ветром? А ты не можешь сделать так, чтобы она стала собой?

Птица снова рассмеялась, звонко и мелодично.

— Глупый, она и стала собой. Я не могу вернуть ее назад, и когда-нибудь ты поймешь почему.

Видя, что мальчик загрустил, птица сказала:

— Раз я не могу исполнить это желание, может, у тебя будет другое?

Мальчик задумался, что еще ему было бы нужно и наконец сказал:

— Я не знаю, что мне хотелось бы так же сильно, как вернуть маму… Может, просто покажешь мне дорогу?

— Да будет так, — сказала птица.

И вскоре мальчик вышел из лесу прямо к своему дому, а там его уже ждал отец. Он был так рад, что его сын нашелся и снова может говорить, что даже расплакался от счастья. А на следующий день мальчик сам попросился выйти с ним в море, он рассказал отцу и о золотой птице, и о том, что она сказала о маме, и они вместе отправились на поиски западного ветра.»

Я снова откладываю тетрадь, от этой странной сказки снова начинает ныть сердце. Нет, думаю, все же ошиблась моя преподавательница по психологии, нет у меня никаких творческих задатков. Зато был прав отец, когда говорил, что все это баловство и только. Подумаешь, мало ли кому взбредет в голову написать что-то. Кто-то вон стихи пишет в моем возрасте и называет себя будущим поэтом, кто-то мечтает создать музыкальную группу — но так или иначе почти все это перерастают. Мне вот тоже уже пора. Ведь отец не раз говорил мне, что я «витаю в облаках», что мне «пора спустить на землю», я обижался на него, но теперь мне придется признать, что он был прав. Завтра мне исполнится восемнадцать. Когда если не сейчас начинать хотя бы пытаться взрослеть, оставив все эти глупые сказки в прошлом?

***

— С днем рожденья! — повторяет Ленуська уже раз пять. Я, сонный и ошалевший от такого резкого пробуждения, пытаюсь высвободиться из ее цепких объятий.

— Все-все, задушишь ведь. Я услышал, — в шутку ворчу я, но Ленуська на всякий случай еще раз кричит мне прямо на ухо.

— С днем рожденья!

На улице еще только начинает светать, часы показывают полседьмого. Сонная Настя в пижаме корчит недовольную мину, стоя в дверях, а потом, несмотря на мой протест, зажигает свет. Видимо, Ленуська и ей не дала поспать.

— Поздравляю, — пытаясь скрыть зевок, говорит Настя, достает что-то из-за спины и улыбаясь, метко бросает в меня. Снарядом оказывается черный пушистый шар с глазками и кисточками-ушами. Мягкая игрушка, небольшая, размером с мою ладонь, со шнурком и крохотным карабином, за который ее можно куда-то прицепить. — На тебя похож, такой же лохматый.

— Ну спасибо, — я рассматриваю подарок и не могу сдержать улыбки. Настя тоже пытается улыбнуться, но ей мешает очередной зевок.

— Ты нажми! На пузико нажми! — Почти кричит Ленуська, а потом сама сжимает лохматого чудика ладошками, и из него раздается самый дурацкий в мире смех. Ленка от восторга даже взвизгивает, и я тоже начинаю смеяться, хотя не знаю от чего больше — из-за Ленуськи или игрушки.

— А вот этот ржач явно на тебя похож, — отвечаю я Насте.

— Это чтоб ты обо мне не забыл, — притворно сурово говорит она.

— Доброе утро, — за Настей показывается тетя Таня. — С Днем рождения!

— А у меня тоже есть подарок! — заявляет Ленуська, убегает в свою комнату и быстро возвращается, держа в руках сложенный пополам лист. При ближайшем рассмотрении это оказывается открытка, с внешней стороны старательно, большими буквами написано: «С Днем рожденья, любимый братик!», точнее слово «рожденья» было, видимо, написано через а, а потом кто-то эту букву старательно замазал и превратил в «о». А внутри оказался рисунок — человечек с кучерявыми волосами (видимо, я), а рядом с ним деревья, три кота по контуру, напоминающие кляксы, какой-то дом на фоне и корабль.

— Спасибо, сестричка, — я обнимая счастливую Ленуську и пытаюсь скрыть непонятно откуда подкатившие слезы.

— Клим, ты ведь сегодня дома, да? — спрашивает тетя.

— Думаю, еще да.

— Приглашай Сашу часов на шесть, я принесу торт, чай попьем.

Через пару минут в дверь раздается звонок, и это, конечно же, Сашка.

— С Днем рожденья, болезный! Я на пару сек, папа уже ждет. Вот, — она протягивает мне что-то похожее на книгу, завернутое в подарочную бумагу. — Это чтобы ты конспекты не портил.

Я разворачиваю бумагу, внутри оказывается блокнот с невероятно красивой обложкой, на которой нарисовано маленькое озерцо, а в нем золотая рыбка.

— Спасибо. А как ты…

— Да я заметила, что ты вечно что-то то на полях пишешь, то в конце тетрадки, — немного смущенно поясняет Сашка.

— Очень красивый, спасибо.

— Ну ладно, мне пора.

— Вечером приходи, часам к шести на торт! — кричу я ей вслед.

***

Я заметил, что почти всегда время в такой день бежит очень быстро. Вроде только что было утро, а вот на город уже ложатся сумерки. Наверное, так и должно быть, ведь сам этот день, словно очередная засечка на дереве.

Ближе к обеду меня поздравил по телефону Вадим, обещал заехать на днях, чтобы обсудить пару вопросов, скорее всего, имея в виду наследство. Ну да, прошло ведь полгода, и я теперь совершеннолетний.

Вечером тетя Таня с девчонками принесли торт, и Настя с Ленуськой вставили в него восемнадцать свечей, а тетя Таня запекла в духовке курицу и картошку. Ближе к шести пришла Сашка с родителями. Тетя Ира принесла свой фирменный пирог с яблоками, дядя Миша, немного смущаясь и жутко смущая меня, сунул мне в руки конверт.

Странный все-таки этот день. Счастье вперемешку с грустью. Счастье от того, что я наконец-то чувствую, что не один, и тоска по тому, чего уже никогда не будет.

— Здуй! Здуй свечки! — чуть ли не кричит Ленуська, подпрыгивая на месте и опять теряя буквы. Мне кажется, она радуется всему вокруг куда больше чем я, но это, на самом деле, здорово, потому что рядом с ней тоже становится веселее.

— Только желание не забудь! — напоминает Настя

Я на пару секунд задумываюсь и гашу крохотные огоньки один за одним.

Когда гости уходят, а Настя уводит Ленуську, чтобы уложить спать, ко мне в комнату постучалась тетя Таня.

— Клим, ты извини, я, если честно, не знала, что тебе подарить, — начинает она смущенно.

— Вы такой чудесный торт купили и ужин очень вкусный был, спасибо Вам.

Тетя Таня грустно улыбается, снова едва уловимо напоминая мне папу, а потом протягивает мне оранжевую папку.

— Извини. Я знаю, ты говорил, чтобы я все выбросила с балкона… Ну те коробки, где ненужные бумаги всякие лежали, Сережины. Что там уже ничего полезного. Но я их все-таки пересмотрела на всякий случай, и вот, нашла… Подумала, может, ты не увидел…

Я и впрямь ее не видел, когда смотрел те коробки. Моя рука немного дрожит, когда я открываю. Внутри оказывается файл, а в нем — аккуратно склеенный скотчем из разных кусочков рисунок. Мой рисунок. Пропорции слегка неправильные, но все равно даже так понятно, что это была попытка нарисовать мамин портрет. А внизу подпись — «Мамочке на День рождения от Клима». И дата. Ее День рождения за два года до смерти.

К горлу подкатывает ком, и я не сдержавшись, обнимаю тетю Таню, так крепко, как только могу.

— Спасибо, — шепчу я. — Я его не заметил. Спасибо.

***

В доме тихо. Кроме меня все давно уже спят, а я не могу заставить себя лечь в кровать, просто сижу в темной комнате. Время, бежавшее целый день как сумасшедшее, наконец-то выдохлось и теперь еле плетется. Последний час до полуночи будто вместил в себя целых три. Снова начался дождь, тихонько позвякивает под его шагами железный карниз, а окно из-за мелких брызг и капель напоминает картину в стиле (если я не ошибаюсь) абстрактного экспрессионизма: «мазки» окон дома напротив — желтые, голубые, сиреневые; а внизу «вспышки» фонарей, их свет преломляется в каплях, отражается в каждой из них, и они становятся похожими на застывшие фейерверки, ну или бенгальские огни. Красиво.

Какое-то время я раздумываю над тем, достойны ли подобные образы того, чтобы быть первыми записаны в новом блокноте, но довольно быстро прихожу к мысли, что если буду слишком перебирать, «достойных» мыслей может никогда не найтись, страницы так и останутся пустыми. Я включаю настольную лампу, сажусь за стол и открываю блокнот. Бумага приятная, гладкая, не чисто белая, а немного желтоватая, мне нравится такая.

Я вздыхаю, ставлю дату и записываю все, что думал об окне, фонарях и каплях дождя.

На столе, под самой лампой, лежит оранжевая папка, из-за падающего на нее света кажется, что она тоже светится. Я снова беру ее, достаю файл с рисунком, разглядываю его какое-то время. Все-таки лицо «поехало», глаза немного не симметричны, нос чуть длиннее чем надо, но помню, что маме понравилось. Наверное, она испытала нечто подобное тому, что и я сегодня утром при виде открытки от Ленуськи. Она тоже лежит на столе, и я решаю положить ее в этот же файл, но когда приоткрываю его, то вижу, что в нем, на самом деле, два рисунка, а не один. Второй — такой же потрепанный и аккуратно склеенный, как и первый. И как только я понимаю, что на нем нарисовано, от волнения чуть не выпускаю его из рук. Он — словно иллюстрация к той самой неоконченной сказке. Вот он мальчик на поляне посреди леса и золотая птица на дереве. Я переворачиваю лист в поисках даты и, к счастью, нахожу ее, только написана она явно не моей рукой, этот почерк больше всего напоминает бабушкин, а дата — через полгода после смерти мамы, весна. Ну да, конечно, как я мог забыть, это ведь мой подарок бабушке, один из моих последних рисунков… И я вспомнил… Эта сказка… Это ведь сон, который приснился мне через полгода после смерти мамы, как раз перед Днем рождения бабушки… И мой рисунок, и запись в тетради — это все под влиянием сна, как весточка от мамы.

«Никогда не пойму, как счастье может так легко смешиваться с печалью и глухой тоской. И весь этот день был такой. Хотя на этот раз, счастье все же было, в отличие от прошлогоднего дня рождения.

Я снова в растерянности. Еще вчера я был уверен, что мне стоит оставить все это в прошлом, но вот это «прошлое» само так легко заглядывает в окна, стучится в дверь. Как мне к этому относиться? Оно зашло попрощаться, или же это подсказка?

Я хотел оставить все в прошлом, нет — я решил оставить все свои сказки, фантазии и детские глупые мечты. Но сегодня мир будто бы сговорился: Ленуська с ее открыткой — одни сплошные загадки, было или не было; Сашка с блокнотом, вечером она мне еще сказала, что на самом деле здорово, что я снова начал писать; а теперь еще и это — рисунки, которые отец каким-то чудом сохранил, склеил. Для чего? Если он всегда считал это ерундой, зачем хранить их? Или он сделал это только потому, что они были связаны с бабушкой и мамой? Не знаю. Они так легко могли бы оказаться на мусорке, но тетя Таня их нашла. И одним из них оказался именно тот, который так похож на ту сказку…

Мне снова кажется, что я хожу по краю тумана, что я вот-вот вырвусь из его липкой паутины и пойму что-то очень важное.

А может, я просто хочу убежать, потому что реальность кажется слишком обыденной и скучной. Как узнать — иллюзия это или же, наоборот, то, что видно лишь мне? Я не хочу обманываться и не хочу снова причинять боль близким. Не хочу убегать. И еще я просто устал, устал от этого чертового зала ожидания, от своей нерешительности. Да, дело в ней. Мне нужно просто выбрать, но если один путь мне ясен, он словно широкая аллея в парке, ровная, гладкая, и с самого начала практически виден конец, то второй… Если честно, я даже и не знаю какой он, этот второй. Он слишком мне непонятен, он словно вьется узкой тропой через леса и горы, порой теряется, ускользая из-под ног. Он скрыт туманом, иногда идет по самой кромке обрыва, и самое страшное, — я не знаю, что там в конце.

И все-таки, я дам ему еще один шанс. Может, ничего и не выйдет, но так мне хотя бы будет легче «купить билет». Ведь сегодня мой День рождения, и пусть я не особо верю в такое, но я так и не истратил одно, положенное мне по праву, желание. Да, я задул свечи, но тогда, если честно, в голову ничего не пришло, и я просто сделал вид, что загадал. Надеюсь, на качестве исполнения это не сильно скажется. В конце концов у меня есть крохотные, застывшие «фейерверки» на окне, может, их хватит.

Пусть это будет подарком мне от меня — еще один день. День, когда я разрешу себе постоять на перекрестке. Я буду ждать, как умел это делать в детстве, — искренне и самозабвенно. Но если ничего не случится, то пусть завтрашний день будет последним днем моих метаний. Даже если ничего не случится, то хотя бы проснувшись послезавтра, я буду точно знать, что мне делать дальше.»

Я ставлю точку и с некоторым удивлением думаю о том, как легко и привычно мне было писать, будто я делал это каждый день на протяжении многих лет, даже не заметил, как мысли перетекли на бумагу. А еще от принятого решения мне сразу становится легче.

Но вместе с этим я понимаю и то, что спать мне не хочется совершенно. Непонятно откуда внутри меня словно открывается неведомый мне источник энергии. И слова бурлят в моей голове, им тесно в ней, и я поддаюсь их зову, открываю ноутбук и тот самый документ под названием «Маяк», быстро пробегаю глазами по уже написанным строчкам, а потом мои руки будто перестают принадлежать мне, пальцы бегают по клавиатуре с такой скоростью, что я даже не успеваю осознать свои мысли, как они уже превращаются в черные строчки на белом экране.

«Змей, неожиданно подсевший ко мне, вырвал из моих рук одну из тетрадей.

— Что это ты тут все время пишешь? — насмешливо спросил он. Я попытался отобрать у него драгоценную тетрадь, но он увернулся. Он куда сильнее и проворнее меня.

— О, вы только гляньте! Какая отборнейшая зеленющая тоска. «Дорога из ниоткуда в никуда, у меня нет имени…» — начал зачитывать он, кривляясь. — Нет имени? Хочешь я дам его тебе? Будешь… эм, — он притворно наморщил лоб. — Будешь Хронистом, а? Как тебе?

— Отдай, — прорычал я.

— Отдай, — тихо повторил за мной Баярд.

— Змей, — строго сказал Старик. Сидящий рядом с ним Странник, имени которого я не знал, одетый в дурацкий разноцветный плащ, залился неприятным лающим смехом, от которого меня пробрала дрожь.

— Ладно-ладно, держи свои драгоценные бумажки, — Змей поморщился и бросил мне тетрадь так, что я еле успел ее подхватить.

Из всех собравшихся здесь мне были знакомы лишь трое. Чертов Змей, лучше бы мне вовсе не знать его, спутник его Баярд и Старик. Остальных троих я не знал. Со Змеем мы встретились впервые на моем втором Маяке и уже тогда не поладили. Наверное, потому, что все в нас было слишком разным. Почти все Странники, которых я знал, обретали память только на Маяках, а вне их нам приходилось придумывать всевозможные способы, чтобы не потерять драгоценные воспоминания. А вот Змей был из тех редких счастливцев, что умудрялись не терять память ни на Маяках, ни в пути между ними. А он еще и любил этим прихвастнуть. Обидно только, что задевало это только меня. Баярда и Старика это вовсе не трогало. Видимо, как раз-таки это и было причиной, почему он относится ко мне с явным пристрастием.

— Нет, ну скажи мне, Старик, — Змей, вернувшись на свое место, видимо, все никак не мог успокоиться. — Разве это нормально? Столько бумажек за собой таскать? Я не в первый раз его вижу, а бумаг все больше и больше. Так, глядишь, и в дверь скоро не пройдет…

Человек в пестром плаще снова засмеялся, и я почувствовал, как во мне закипает ярость от того, что Змей говорил так, будто меня здесь не было.

— У каждого свой путь, — с легкой улыбкой ответил Старик.

От его слов я немного успокоился, но лишь самую малость. Со Стариком я тоже уже встречался раза два, но так и не понял, нравится он мне или нет. Его рассказы были интересными, но часто непонятными мне.

— Так что, не понравилось тебе это имя? — Змей, похоже, и не думал от меня отставать.

— Нет, ты ничего обо мне не знаешь, чтобы давать мне имя.

— Ну я подумал, раз ты так страдаешь, что его у тебя нет, почему бы мне тебе не помочь. Не протянуть руку помощи, так сказать… — Змей снова противно улыбнулся.

— Я никогда не пожму твоей руки, — зло сказал я.

— Ах, ты разбиваешь мне сердце! Как же мне теперь это пережить? — Змей сделал наигранно-трагичное лицо, а потом не выдержал и заржал. — Хотя нет, как-нибудь переживу. Еще в чернилах вымажусь. Ты когда их мыл-то в последние раз?

Злость внутри меня разгорелась с новой силой.

— Ты… — прорычал я.

— Что я?

— Ты! Когда-нибудь ты поймешь, что это такое — терять память! — выкрикнул я.

— У-у-у, как страшно… — снова стал кривляться Змей, а потом уже серьезно сказал — Исток моего пути в Северных землях, где некогда было одно из царств Наагов. Память — это мой дар, Хронист. Так что такого никогда не случится.

О Наагах я никогда не слышал, но спрашивать, и тем самым признаваться в своем невежестве, мне совсем не хотелось, так что я промолчал.

— И старая кошка однажды опалит усы, ваше высочество, — вдруг произнес нараспев тот самый чудак в пестром плаще. — Песни о вас доходят и до моих дорог, надо полагать, их автор сидит рядом с вами, — чудак склонил голову в сторону Баярда.

Баярд коротко кивнул, но продолжил молчать, а я, уже в который раз, задавал себе вопрос — «Что свело их вместе?»

— Если такое случится, так и быть даю слово, что пожму ему руку, — сказал Змей, кивнув на меня.

— Ох, слово принца, это так занимательно, — сказал, посмеиваясь, чудак. — Но я бы на вашем месте, господин Змей, был бы поосторожнее с этим юнцом. Он хоть и сделал всего пару шагов, но его слова имеют силу, я вижу.

— Сказал тот, кто зовется Слепцом, — усмехнулся Змей. Слепец лишь рассмеялся, зато ответил Старик:

— Имена всего лишь имена. Говорят, что и змеи мудры…

Змей промолчал, хотя слова Старика явно его задели, и мне даже стало немного смешно от его перекошенной рожи.

Все-таки странная вещь — имена Странников. Иногда я их вовсе не понимал, может от того у меня до сих пор и не было своего. За что Змея прозвали Змеем? Или вот Старика — Стариком? С виду он был вовсе не стар, и у него не было бороды, посоха или горбатой спины. А Слепец, насколько я видел, был зряч. Лишь имя Баярда мне было понятно, в одном из миров так называли бродячих певцов, и всякий раз, когда я встречал его, он носил с собой какой-нибудь инструмент. Сейчас это была мандолина.

Когда мы встретились с ним впервые, я еще не знал, что он спутник Змея, тогда он был один, и мы с ним поладили. Хотя, даже сейчас он все равно мне нравился. Он рассказал мне тогда, что у него, как и у меня, есть способ сохранять память. Для меня это были записки, а для него — музыка. Все песни, что он сочинял, оставались с ним. Я думал об этом много раз и в каждый из них заходил в тупик. Мы с Баярдом в чем-то похожи — и по характеру, и даже способами запоминать, так почему же он спутник такого, как Змей? Почему мы с ним не могли бы странствовать вместе?

Да, это вторая вещь, которая была у всех, кроме меня.

У всех остальных, кого я встречал, был свой спутник, попутчик, как мне рассказывали — тот, с кем Странник не разлучался почти никогда. Сколько бы я не убеждал себя, что никакой спутник мне не нужен, в глубине души мне все равно было завидно, что такой человек был даже у Змея. А я был один, сколько себя помню.

— Эх, молодые… — вдруг со вздохом сказал Старик. — Сколько вас не встречал, всё один камень преткновения — память. А она ведь вовсе не так проста. Порой помогает, а порой словно репей цепляется за штанину и мешает идти.

От меня не укрылось, что на последней фразе Старик поочередно одарил пристальным взглядом меня и Змея. И мне не понравилось, что он явно намекал на то, что в чем-то мы схожи. Кажется, на этот раз Змей решил все же что-то ответить Старику, но его прервал какой-то незнакомый звук, будто грохот или… До меня с опозданием дошло, что это раскат грома. А Змей вдруг весь вытянулся, как струна, а потом его лицо озарила улыбка, которой я никогда еще не видел.

— Наконец-то! Гроза! Я никогда не видел настоящей грозы на Маяке! — выкрикнул он и, вскочив на ноги, выбежал на лестницу, а дальше, судя по звукам, стал быстро подниматься наверх. Баярд вздохнул, тоже встал и, закинув мандолину за спину, ушел вслед за ним.

В комнате стало непривычно пусто и тихо, видимо, Змей занимал слишком много пространства. Смотреть на приближающуюся грозу никто больше не пошел. Хотя, если быть честным, мне очень хотелось посмотреть, но точно не рядом со Змеем. Может, как-нибудь потом мне повезет.

— Странная парочка, — вдруг сказал Странник, один из тех двоих, что до сих пор молчали и имен которых я не знал. — Я слышал Нааги опасны.

— Да-да, — подтвердил Слепец, все так же немного в смешливой манере, — очень опасны. Очень. И вспыльчивы, ну прям, как лесной пожар.

Гроза громыхала все ближе. Я бездумно стал листать тетради, как вдруг ужасный оглушительный треск раздался так близко, что мне почудилось, будто Маяк развалится на две части.

— О! Попала! — выкликнул радостно Слепец.

«Надеюсь в Змея» — подумал я.

Снаружи вдруг стало тихо, а потом я услышал шаги — кто-то медленно стал спускаться по лестнице, и вот в дверном проеме показался Баярд. Не обращая внимания на наши взгляды, он снова сел на свое место, положил мандолину у ног, и только после сказал:

— Ушел.

— Как ушел? — не понял неизвестный мне Странник.

— Вместе с грозой, — совершенно спокойно пояснил Баярд, будто это вообще можно было назвать объяснением. — Опять убежал вперед… Пусть теперь сам меня ищет, — едва слышно продолжил Баярд.

— Почему же тогда вы странствуете с ним? — спросил незнакомый мне Странник, который до этого говорил про Наагов.

От слов Баярда мне стало немного радостнее. «Неужели я не ошибся?» — подумал я. «Что, если это судьба? Что, если Змей исчез навсегда, они с Баярдом разлучатся, и мы будем странствовать вместе? Это было бы так здорово!» Я почему-то был уверен, что Баярду тоже будет хорошо со мной. Но Баярд вдруг грустно улыбнулся, и его следующие слова разрушили мои самые смелые надежды.

— Он всегда уходит, бежит вперед, ввязывается в неприятности. Вот и теперь… Улетел с грозой. Это же надо! Но… Это было так красиво… Когда-нибудь напишу об этом песню, — Баярд задумчиво провел по струнам, а потом, словно опомнившись, поднял голову и сказал, обращаясь к неизвестному мне Страннику:

— Вы, наверное, думаете о том, что Нааги опасны. Все так думают. Они и впрямь опасны и непредсказуемы. И Змей тоже. Да. Они такие. Он — такой. Но в то же время… Нааги растут долго, очень долго, и жизни у них гораздо дольше, чем человеческие, и память гораздо длиннее. Но несмотря на все это, они по своей природе, словно дети. Они так близки к природе, к стихиям… Какими им еще быть? Они прекрасны в своей необузданности, непокорности, свободе…

Я мрачнел с каждым его словом, Баярд говорил практически с нежностью, поглаживая струны.

— Почему я странствую с ним? Потому что он всегда меня удивляет. Нет, даже не так — вдохновляет. И я не могу перестать следовать за ним. Он всегда забегает вперед, а мне остается только идти по его следам и придумывать песни. Но я рад, что так вышло…

Я понял, что больше не в силах слушать все это, подхватил свои вещи и, не обращая внимания на удивленные взгляды, снова поднялся на самый верх, думая о том, что уж лучше мерзнуть, чем слушать хвалебные речи о зазнавшемся идиоте вроде Змея.

— Иду по следам, — зло прошептал я, подходя к огню. — Пусть сам теперь Змей идет по его следу. Пусть поймет… Пусть потеряет то, что ему так важно…

— Осторожнее со своими желаниями, — вдруг раздался немного насмешливый голос за моей спиной. — Твои слова могут и сбыться.

Я резко обернулся. Позади стояли двое — Старик и Слепец.

— Я не против, если такое случится, — проворчал я.

— Молодежь, — беззлобно сказал Старик.

— Загадывать желание надо осторожно, — продолжил Слепец. — Вдруг потом сам пожалеешь.

— Не пожалею, — упрямо сказал я, не понимая, зачем они за мной увязались.

— Скажи, а могу я взглянуть на твои тетради? — вдруг спросил Старик.

Он мне нравился, но мне все же было немного боязно отдавать ему свои драгоценные записи.

— Не бойся, я не сделаю ничего плохого.

— Ладно, — я неуверенно протянул ему одну из тетрадей.

Он задумчиво стал листать ее, а я напрягся еще больше, когда Слепец заглянул ему через плечо. Когда он пробежал глазами по листу и снова начал противно смеяться, я не выдержал и вырвал тетрадь.

Старик по-доброму улыбнулся, а Слепец насмешливо сказал:

— А этот Змей в чем-то был прав. Потрясающе скучные записи, не находишь, мой друг? — он бросил хитрый взгляд на Старика.

— Скучные или нет, это его путь, — сказал Старик, пожимая плечами.

— Да-да, ты прав. Попросту бесполе-е-езные, — протянул Слепец, словно не обращая внимание на слова Старика.

— Да какое вам дело? — ощетинился я. — Мое право писать то, что я хочу.

— Право твое, — согласился Слепец, делая шаг мне навстречу. Я отступил назад.

— Да что ты испугался? — рассмеялся он. — Думаешь, я что-то тебе сделаю?

— Ничего он тебе не сделает, не бойся, — спокойно сказал Старик. — А ты, прекрати дурачиться.

— А почему бы и не подурачиться? Это вы тут все с такими кислыми рожами, относитесь ко всему, будто на вас ярмо висит, — бурчит Слепец. — Проще надо быть! Про-ще. Как в игре.

— Проще? — я не смог скрыть злого сарказма. Этот чудак мне уже совсем не нравился — Проще? Может вам это все и кажется развлечением, а вот мне — нет. Я не могу спокойно относиться к тому, что постоянно вынужден все забывать!

— Пф! Скажи на милость, зачем хранить память о подобной скуке? — искренне изумился Слепец. — У тебя что ни жизнь, так сплошная скукота.

— Не знаю, как у вас, а у меня есть цель! — не выдержал я. — И я намерен ее достигнуть!

— Цель? И какая же? — Слепец прищурился, делая еще шаг ко мне, и я снова отступил назад, думая о том, что такими темпами мне скоро придется в воду броситься, чтобы он от меня отстал.

— Не ваше дело.

— Ох, да знаю я эти ваши цели, — махнул рукой Слепец. — Почти все вы грезите об одном и том же. Золотой город с радужными фонтанами, где ждет вечная юность, память, блаженство и так далее…

Я невольно покраснел, чем выдал себя с головой.

— Ну вот! Я же говорил! — Слепец задорно оглянулся на Старика, который продолжал просто наблюдать за нами, чем ужасно меня злил.

— А я скажу, как и всегда говорил, этот ваш Золотой город — скука смертная!

— Можно подумать, вы там были.

— Был, — вдруг уверенно сказал Слепец и снова хитро улыбнулся. — И бежал оттуда так, что пятки сверкали, этот зануда не даст соврать.

— Да уж, — согласился Старик. — Было дело.

— Как такое возможно? — от удивления я даже забыл о злости и раздражении. Они были в Золотом городе и ушли оттуда? — Но разве это не конец пути?

— Нет, конечно! — воскликнул Слепец. — С чего вы вообще берете, что у этой дороги есть конец? У дорог концов вообще не бывает, только перекрестки. Пока все миры не рухнут и не настанет последняя ночь. Правда, потом — все всего лишь начнется сначала. И та-а-к до бесконечности.

Я недоверчиво посмотрел на Старика, но тот оставался спокойным и не спешил возражать.

— В любом случае — это не важно, — сказал я. — Я хочу в Золотой город не за фонтанами и блаженством.

— А зачем тогда? — Слепец наигранно удивился, и только тогда до меня дошло, что он, похоже, все это время попросту водил меня за нос и хотел разговорить. Но что уж было делать? Я вздохнул и ответил:

— Я хочу увидеть Ее. Золотую птицу. С тех пор, как я ее встретил, я искал ее…

— Золотую птицу? — Слепец вдруг снова начал смеяться, да так, что аж согнулся пополам. — Он… Он хочет найти ее в городе! Нет, ты слышал? В городе! — Продолжил скулить он.

— Да хватит смеяться! — не выдержал я, уже сильно пожалев, что решился ответить на вопрос этого безумца.

— Ох, умора… Ну и насмешил ты меня, парень… — простонал Слепец. — Подумать только!

— Тише, мой друг. Кажется, ты обидел парня, — Старик хлопнул Слепца по плечу, и тот наконец замолк. — Не обижайся, — сказал он уже обращаясь мне. — Но твои слова и впрямь могут показаться смешными, если бы ты прошел столько же, сколько мы. Видишь ли, мы тоже когда-то ее искали. Ту, которую ты зовешь Золотой птицей. Наверное, потому мы и встретились. Когда мы только познакомились, мы были чуть ли не врагами. У каждого из нас были свои теории о том, как ее найти, и мы редко сходились во мнениях. Он вечно звал меня стариком и занудой, а я его безмозглым идиотом и слепцом. В память об этих деньках мы и сохранили такие вот имена, — Старик улыбнулся, — Но пройдя не одну дорогу, мы поняли, что найти ее по собственному желанию невозможно. Она приходит в твою жизнь только тогда, когда сама посчитает нужным. А что касается Золотого города, тут мой друг абсолютно прав. Там ты ее точно не найдешь.

— Но почему?

— Ты разве не слышал легенды о ней? — удивился Старик.

— Нет.

— Странно. Ну тогда слушай. Говорят, что когда в нижние миры пришла первая Ночь, Боги оставили их и вернулись в свой дом, чаще всего его зовут Золотым городом. Обитатели тех миров были в растерянности, они стали терять знания, память, их жизни стали короче. Хотя это закономерно, за каждой ночью приходит день и наоборот. Их единственным пристанищем стал город забытых — Белый город, начало пути. Все мы там были. Но каждый, кто войдет в него, забывает свое прошлое — таков закон. Видя страдания тех, кого накрыла Ночь, великий Странник создал песню, для того, чтобы тем, кто сможет и готов ее услышать, она указала путь на восток. И эта песнь обратилась Золотой птицей, и тогда появилась цепь Маяков для Странников — тех, кто избрал этот путь. А путь назвали Золотой стрелой, где наконечник — город Богов.

— Дураки назвали, — вклинился Слепец. — Никакая это не стрела. Этот путь больше похож на… На винтовую лестницу. Много они понимают…

— Однажды избрав этот путь, мы, Странники, навсегда покидаем Белый город, — продолжил как ни в чем ни бывало Старик, видимо, привыкший, что его спутник часто его перебивает. — И нашими пристанищами становятся Маяки, потому мы и можем сохранять память на них. Но каждый Странник начинает свой путь, когда встречает Ее, и потому, так или иначе, — стремится к новой встрече. Только вот встретить ее в Золотом городе невозможно, потому как она всегда там, где Ночь, мой мальчик. Я и сам ищу ее непрестанно, и скажу тебе — чаще всего найти ее можно в самых темных уголках, накрытых Ночью миров. Дороги, на которых ее можно встретить, всегда самые опасные и трудные, полные боли и потерь. Мне жаль, но Слепец прав — те дороги, что ты выбирал прежде, к ней не приведут. Они приведут тебя в Золотой город, возможно, рано или поздно. Но не к ней.

— Но что же мне тогда делать? — тихо спросил я.

— А зачем ты хочешь ее найти? Подумай хорошо, от этого зависит, встретишь ли ты ее.

— Я хотел… Хотел увидеть ее. Потому что только с ней мне не было одиноко, — почти шепотом ответил я, ожидая, что притихший Слепец снова рассмеется. Но он, как ни странно, только улыбнулся, уже добрее.

— Это потому, что ты еще не встретил своего спутника.

— Я не хочу его встречать.

— Утолять одиночество — не ее задача, — сказал Старик. — Она — путеводный огонь.

— Я уже на шестом Маяке. И так и не встретил спутника. Может, у меня и вовсе его нет.

— Ну, это такая малость. Мы тоже долго друг друга искали, но вот, как видишь…

— Не думаю, что кто-то захочет странствовать со мной. Вы ведь и сами сказали, что я зануда, — я кивнул на тетради.

— Поверь мне, так не бывает. Мы никогда не одиноки в дороге. Просто, чтобы встретить своего спутника, как и Ее, нужно время и дорожка потруднее. Мы встречаем их в самые темные времена, когда надежда почти угасает, так что, думаю, ты уже близко. Осталось только узнать его.

— Но как его узнать? Я и Странников-то не могу узнать вне Маяков.

— Думаю, для тебя это будет человек, которому ты сможешь доверить каждую свою мысль. — Старик положил руку мне на плечо, а потом бросил взгляд на мою тетрадь и добавил — Каждую мысль и каждое слово.

— Я еще не встречал таких.

— Ну, еще встретишь.

— Но для этого, — Слепец вдруг неожиданно ворвался в наш разговор, — для этого надо заплатить. И хорошо заплатить.

— Заплатить? — переспросил я.

— Ну, я бы выбрал другое слово, — задумчиво ответил Старик, — но в какой-то мере он прав. Чем важнее желание — тем больше плата. Для меня тоже когда-то была важна память. Все странники поначалу пытаются ее сохранить, им кажется, что она — самый ценный дар. Ведь с ее утратой нас снова одолевает множество страхов и сомнений, как страхи смерти, например. И я сохранял ее всеми возможными способами, боялся потерять себя так же, как ты, но потом до меня наконец дошло, что память только мешает мне.

— Как репей цепляется за штанину? — усмехнулся я, повторяя его слова. — Но ведь именно ее наличие, способность помнить — это то, что делает нас Странниками, разве нет?

— Нет, Странниками нас делает вовсе не это. Память о прошлых ошибках, которые неизбежны, мешает идти вперед. Память о прошлых победах — мешает ценить то, что есть сейчас. Чем больше ты помнишь, тем больше думаешь о себе и о том, как труден и долог твой путь, и тем меньше о том — зачем ты пришел в тот или иной мир. Ты начинаешь считать себя стариком, возвышать себя над другими и в конечном итоге — сходишь со своего пути. Иногда, чтобы не потерять его, надо, наоборот, — забыть о себе прежнем. В малых дозах память полезна, но тащить за собой все, как это делаешь ты, трудно и не нужно. Так ли важно, как тебя звали, был ли ты мужчиной или женщиной, какими были твои родители, сколько лет ты прожил, кем работал, сколько у тебя было детей, как их звали и были ли они вовсе?

— Не важно? Но это ведь все я!

— Ты ошибаешься. Странники, как, впрочем, и все существа во всем мирах, меняют имена и лица постоянно, как одежду, только в отличие от других — мы это помним. Но это вовсе не то, что делает нас Странниками. Не способность помнить, — а воля не сходить с пути. У каждого из нас он свой, но пока мы следуем ему — мы остаемся верны себе и никогда себя не потеряем. Самое важное помнить именно это. А это, уж поверь, вовсе не та вещь, которую легко забыть. Даже если кажется, что ты ее забыл — она все равно будет с тобой.

Я молчал, пытаясь осмыслить его слова. Мне было трудно понять, как это — забыть, но при этом помнить.

— Но ведь то, что я пишу, мои слова, вы ведь сами сказали, что они имеют силу. Если это мой дар, разве правильно отказываться от него? Вы ведь не говорите Баярду перестать сочинять песни.

— Да, это твой дар, но поверь, когда ты перестанешь тратить его на всякую ерунду, ты поймешь, что, возможно, в нем есть и другой смысл, а не только сохранять тебе бесполезную память.

— И что же мне тогда делать? — спросил я, в отчаянии глядя на Старика, а потом на Слепца.

— О-о-о, он спрашивает, что ему делать, Старик. Как думаешь, это сойдет за соблюдение твоего любимого правила о свободе выбора? — насмешливо спросил Слепец.

— Пожалуй, — улыбнулся Старик.

— Тогда сожги свои глупые бумажки, мальчик! — радостно воскликнул Слепец, а потом поднял руки к небу и чуть ли не крича. — Сожги до последнего клочочка! Пусть горя-я-ят!

— Вы с ума сошли?! — я в ужасе прижал к себе тетради и отошел от них подальше. — Я не стану их жечь!

— Не станешь? А зачем ты тогда спрашивал, что тебе делать?! — мне показалось, что Слепец действительно был изумлен. Мне даже смешно стало.

— Вы что, всерьез думаете, что я их просто так сожгу?

— А что тебе остается? Если не знаешь, что делать, почему бы не послушать совет мудрого человека, особенно если сам его попросил?

— Вы — безумец.

— Много ты понимаешь в мудрости… А! Я понял! — Слепец опять улыбнулся. — Он просто трус. Пойдем отсюда, Старик, этот несчастный трусишка не стоит нашего времени.

— Я не трус.

Внутри я понимал, что это, скорее всего, очередной развод, но смолчать все равно не мог.

— Трус-трус. Еще какой. И этот человек еще называет себя Странником. Жалкое подобие, а не Странник. Пойдем, Старик, я думал он интересный, а он самый наискучнейший, ну прям-таки зауряднейший. Тьфу, какое разочарование. Бумажки ему, видите ли, важны. Да твои бумажки — тьфу! Ерунда на постном масле.

— Я не трус, — чуть громче повторил я.

— Этот Змей и то интереснее был. Он хотя бы слово давать не боится. Вот настоящий Странник, такой пусть и шишек понаставит, но обязательно своего добьется. Да-да. А этот совсем трусишка…

— Я не трус! — выкрикнул я и Слепец наконец замолк, снова бросая на меня заинтересованный взгляд. Тут я понял, что снова попался.

— Тогда докажи. Брось бумажки в огонь, и я скажу, что ты не трус, — ухмыльнулся он.

Я посмотрел на Старика, у меня еще была слабая надежда, что он предложит другой вариант.

— А вы что скажите?

— Я думаю, что твои бумаги, как спасательный круг, с ним, конечно, не утонешь, но и нырнуть не получится. А чтобы понять, Кто есть ты сам и твой путь на самом деле, придется уйти под воду с головой. Слепец прав — храбрость, вот то, что объединяет всех истинных Странников. Без оглядки бросится навстречу шторму, дойти до отчаяния, пойти самой сложной дорогой, и в итоге получить награду. Но все это работает, только если ты сам это выбрал. Так что бросать или нет — решать тебе, можешь так не бояться, даже Слепец, со всеми его безумствами, не станет тебя заставлять.

Его слова добили меня, но в то же время что-то внутри подсказывало, что он прав, что все это уже происходит, что и этот совет — одна из наград, выстраданная моими скитаниями. «В конце концов, — подумал я: — Разве я не писал, что не знаю куда мне идти? Если один способ не работает, почему бы, действительно, не попробовать другой?»

— Ладно, — наконец согласился я. А потом, чтобы не передумать, — с размаху закинул тетради в огонь. Пара мгновений, бумага вспыхнула и, обратившись золотыми искрами, улетела в темное небо.

— Ура! — воскликнул Слепец. — Пусть горит!

— Все, что было ценным, ты вспомнишь рано или поздно, — тихо сказал Старик.

— А если нет? Если я просто потеряюсь, буду блуждать в темноте как… как…

— Не потеряешься. Доверься себе. Ты найдешь верную дорогу. И что-то мне подсказывает, что уже очень скоро ты встретишь своего спутника.

— Но… Но как же я… — до меня начало в полной мере доходить, что я сделал, и мне вновь стало страшно до ужаса.

— Все еще ходишь по тонкой грани безумия, Слепец? — вдруг раздался за моей спиной мелодичный мягкий голос. Это оказался тот самый Странник, что еще ни разу не произнес ни слова.

— О, это моя любимая грань, — со смехом откликнулся Слепец.

— Здравствуй, Ирей, мой любимый Западный Ветер, — сказал Старик. — Я тебя не узнал. Зачем ты так низко капюшон натянул?

— Прекрасно ты меня узнал, — отмахнулся Ирей. — Голову мне не морочь. Ты просто, как всегда, следуешь закону свободы выбора. Если честно, мне просто хотелось в кои-то веки попробовать понаблюдать со стороны, — Ирей развел руками улыбаясь. — Но, как видишь, не вышло. Вы подняли такой шум.

— Трудно идти против природы, верно? — усмехнулся Слепец.

— Это точно, вы, господин, только спички горазды бросать. Тушить пожар не по вашей части. — Ирей выразительно посмотрел на Слепца, а потом бросил взгляд на поникшего меня.

— А зачем его тушить? — удивился Слепец. — Пусть все горит!

— А ты, как всегда, само сострадание, — сказал Старик, но в его голосе я не услышал издевки, скорее нежность.

— Таков мой путь, — улыбнулся Ирей, делая акцент на слове «мой», а потом обернулся ко мне:

— Не злись на этих старых дураков. Они любят всякого начудить. Даром, что память с собой не берут. Если хочешь, я и мой спутник — Северный ветер, можем тебя проводить.

— Проводить? — не понял я.

— Да, в следующий мир. Я помогу, немного. Но там нам придется расстаться. Что скажешь?

— Спасибо, — тихо ответил я, сам толком не понимая, на что именно соглашаюсь. Но тогда я чувствовал себя практически голым и беззащитным, мне ужасно хотелось, чтобы кто-то мне помог, хотя бы немного. Пусть и не долго, чтобы я был не один.»

Я наконец отрываю уже порядком ноющие руки от клавиатуры и перевожу дух. Я писал так быстро, как никогда в жизни, даже вспотел. Сохранив документ, я закрываю ноутбук, и только сейчас замечаю, что на улице уже занимается рассвет.