Дневник благодарности

Глава 12. Искры в темноте

На следующий день, ближе к обеду, приезжает автобус еще с десятком ребят — колясочников, больных ДЦП. Их привезли всего на пару часов и за каждым из них закреплен сопровождающий. Понятное дело, здесь нет никаких оборудованных дорог, так что в зоне их доступа лишь небольшой ровный участок и площадка с видом на озеро и горы.

Я наблюдаю со стороны, как Илья осторожно, дрожащей рукой дотрагивается до коры высокого бука, запрокидывает голову и вздыхает; а со стороны группки любующихся озером доносятся полные восхищения вздохи и ахи. Никита, на которого особо не обращают внимание, без устали жмет на кнопку своей мыльницы. Наверняка опять и я там отпечатаюсь, даже не заметив, как это произошло. К одной из девчонок, очень худенькой, и на фоне громоздкой коляски кажущейся еще более хрупкой, подходит Даша и помогает ей встать, чтобы вместе спуститься к озеру и потрогать воду. Я смотрю, как девочка неуклюже переставляет ноги, цепляясь за Дашину руку изо всех сил, и как потом, добравшись, наконец, до воды, оборачивается улыбаясь. Внутри что-то дергается, сжимается, и я отвожу от них взгляд. Мне опять хочется сбежать, скрыться где-нибудь в лесу до самого вечера, но я не двигаюсь с места, так и застываю, облокотившись на ствол дерева.

Мое оцепенение нарушает Влад, призывая пойти вместе с ним за дровами. За нами увязывается и Машка. То, что у Влада все же был некий тайный план, я понимаю, когда мы в поисках дров уходим к тем самым скалам, о которых он рассказывал в день прибытия. Маша остается внизу, на поляне, а мы залазим на камни. Отсюда и впрямь открывается вид на лес, а на самом краю — синяя полоска моря.

Здесь Влад совершенно другой. Он молчит, вглядываясь в даль, такой непривычно спокойный, более расслабленный, свободный, нежели там, среди людей или в городе. Все это будто его стихия. Красивый, каким может быть парящий под облаками ворон; кружащий голову горный обрыв; или недоступное, залитое туманами ущелье, с серебристой змейкой реки внизу. Прекрасный, в своей необузданной свободе и силе.

Мне вспоминаются те обрывки, что я слышал от него и Даши, и невольно думаю о других мирах. Реально ли они существуют? Вот бы узнать — какие они. И, конечно, я думаю о Димке. Он ведь тоже ушел в один из таких неведомых мне миров.

— Влад, а можно спросить? — осторожно говорю я, не желая спугнуть эту странную и непривычную атмосферу спокойствия между нами. Он только кивает. — Я… Просто все думаю. О Димке. Где он теперь. Я хотел спросить тебя о том мире, о котором ты рассказывал. Каким он был?

Влад щурится, ерошит волосы, немного растерянно пожимает плечами.

— Ты знаешь, я мало что помню. Но он был совершенно другой. Не такой, как этот. Там было много лесов и не было, или почти не было людей. И там было много спокойствия и свободы… Не знаю. Все это было похоже на сон. И иногда мне кажется — а не приснился ли он мне, на самом деле. Но… — он запинается, а потом продолжает с едва заметной печальной улыбкой. — А иногда мне кажется, что на самом деле, сон — этот мир. Что я родом вовсе не отсюда… не знаю, как это объяснить. Будто я забыл что-то важное и никак не могу вспомнить.

Между нами повисает тишина, он трет виски и глаза будто пытаясь вспомнить, но потом только вздыхает.

— Я понимаю, — говорю я. — Я тоже очень много забыл, хотя, может, и не так как ты, но… Знаешь, я думаю, если это действительно важно, ты вспомнишь.

Он удивленно смотрит на меня, а потом просто кивает.

— Эй, ребят! — кричит нам снизу Маша. — Идите сюда! Тут столько ежевики! Надо собрать и всех угостить!

Мы спускаемся на поляну. Влад снимает рубашку, оставаясь в одной майке, и мы складываем туда ягоды. Я говорю, что она безнадежно испачкается, но он только машет рукой. Возвращаться за какой-то посудиной ни мне ни ему не хочется. Руки вымазываются ежевикой, словно их окунули в чернила, но мы ужасно довольные приносим нашу добычу. Ягоды исчезают в момент. Хорошо, что мы наелись еще при сборе.

А потом, отмывшись в озере, мы снова идем за дровами, на этот раз уже по-настоящему.

***

— Ну что ж, я обещала историю, так что слушайте, — говорит Алиса, когда вечером мы вновь собираемся у костра.

«В одном из множества миров, недалеко от маленького приморского городка, стоит лес. Ближе к городу он похож на тот, в котором мы сейчас, самый обычный, и живут в нем вполне обычные звери и птицы. Но если повезет, и ты понравишься этому лесу, он сам проложит тропинки тебе под ноги в то место, что скрыто от большинства людей. Там такие деревья, что их верхушки теряются в облаках, а стволы так велики, что их не обхватить и впятером. На самом деле, это и есть настоящий лес — его тайная, но истинная сторона, его душа. Такие места есть и в нашем мире, но так как наш мир старше, в нем границы между тайным и явным гораздо плотнее, так что человек не может их пересечь.

Так вот, в той части леса обитают те, кого мы в нашем мире называем духами: духи деревьев, трав и ручьев, рек и озер; живущие в тени, и живущие в солнечном свете; те что спят, и их сны бродят по лесу; и те, кто смотрят чужие сны… В общем, там много удивительных существ (в нашем мире о некоторых из них можно прочесть в сказках, легендах, мифах). Но моя история об одном самом старом и самом сильном духе, о том, кого все обитатели леса уважают и любят, они зовут его Хранитель Леса Таруна.

С виду он немного похож на обычного лиса, только шерсть его будто струйки дыма, шаги его абсолютно бесшумны, а за хвостом тянется туман. Он знает все тайны этого леса, все его истории и секреты, все его сны; он может ходить тайными тропами, недоступными больше никому, по которым может преодолевать огромные расстояния всего за миг. Он — неотъемлемая часть леса, а возможно, и есть сам лес, он родился вместе с ним и только вместе с ним сможет умереть. Но поэтому он всегда был очень одинок, ведь срок его жизни настолько велик, что ни одно из существ, живущих под его покровительством в лесу, не может стать ему настоящим другом надолго. Был только один дух, которого он мог бы назвать другом — Каварра, дух горных ветров, что любил принимать облик огромного ворона. Он тоже был очень стар, но слишком непостоянен. Он никогда не задерживался долго на одном месте и прилетал к Лису довольно редко.

Но однажды в лесу случилось необычайное событие — на самой его границе, где лес переходит в горы, началась небывалая гроза, и молния три раза ударила в скалу. Лис и Ворон сразу почувствовали, что случилось нечто особенное и, конечно, поспешили к тому месту. Там, в серой скале, по камню, почерневшему от удара молнии, пошла глубокая трещина, и в ней они нашли яйцо. «Кто это?» — удивился Таруна. «Небеса! — воскликнул Каварра. — Никогда не видел такого чуда!» Лис втянул горячий воздух и сказал: «Я чую в нем многое от земли — силу и мощь. Наверное, это один из сынов гор, что живут в глубоких пещерах у самых корней земли.» «Но я чую в нем многое и от неба, — ответил Ворон. — Свободу и непокорность, думаю, вольные ветра тоже будут ему не чужды.» Они оба уже знали кто это, ведь только одно существо может соединить в себе эти две противоположные стихии, и только одно существо рождается из молний — это Дракон.

Я неотрывно смотрю на Алису, она рассказывает очень увлеченно, живо. Все внимательно ее слушают, но взгляд одного человека отличается от других. Влад смотрит на нее как-то уж слишком пристально, словно боится упустить хотя бы одно ее слово.

Шло время, маленький Дракончик вылупился из яйца и принял оберегающих его Лиса и Ворона как родителей. Вместе с появлением этого удивительного существа, у Лиса возникла хрупкая надежда, что у него наконец-то будет настоящий друг. Ведь всем известно, что драконы живут очень и очень долго.

Лис и Ворон стали заботились о нем — нашли у самого края леса пещеру, ставшую его домом; учили его разным премудростям. Лис — показывал ему лес, учил заботиться об его обитателях и слышать их голоса; а Ворон учил его летать, управлять ветрами, нагонять дождь, или, наоборот, — отгонять грозу.

Ворон приносил со всех сторон света различные истории и рассказывал их, греясь у костра в пещере, когда Дракончик научился выдыхать огонь. Лис огонь не любил и рассказы о далеких и непонятных местах тоже, ему был куда роднее и понятнее Лес, он сворачивался на мху неподалеку и дремал, слушая их голоса. Ворон рассказывал истории далеких морей и их глубин, песни равнин и миражные грезы пустынь, рассказывал о больших и малых городах, о веселых праздниках. Но главное то, что больше всего и любил Дракончик, — в историях Ворона всегда были люди. Лису люди и их мир были не интересны, он всегда говорил только о Лесе и его обитателях, он рассказывал о снах, что видят деревья и трава, о волшебных и таинственных существах, что обитают в самой глубокой чаще. Его истории были туманны, как и он сам, часто они не имели начала или конца. Путались и пересекались.

Дракончик любил слушать разные истории, но те, что рассказывал Ворон, захватывали его воображение, ведь от природы он был очень любопытен. Он втайне мечтал, что однажды, когда он сможет расправить крылья, он облетит все миры. Ему стали сниться сны, в которых он видел огромный мир за пределами леса, в котором он был вовсе не драконом, а человеком. Ему снилось, как он гуляет по городам, снились люди, красивые дома, веселые праздники и фейерверки. Эти сны были очень реалистичными, но была в них одна особенность — никто из людей не мог увидеть Дракончика, он просто для них не существовал. Вначале он не говорил о своих снах Лису, но когда тот заметил, что с ним что-то неладное, Дракончик все ему рассказал. Лису никогда не снились такие сны, ему всегда снился Лес, ведь он был неотъемлемой его частью, и, конечно, его напугало, что подобное снилось Дракончику.

Наверное, все так бы и продолжалось: Дракончик продолжал бы видеть свои странные сны ночью, а днем — охранять лес и летать. Но в одном из своих снов он увидел девочку. С виду она была самой обычной, но что-то в ней сразу привлекло Дракончика, он почуял в ней что-то очень родное. Возможно, дело было в ее глазах, ведь они были серыми, словно грозовые тучи, и Дракончику показалось, что в ней живет гроза, а грозы и молнии были тем, что больше всего любят драконы, ведь благодаря им они появляются на свет. Когда Дракончик рассказал Таруне о своем сне, тот загрустил еще больше, ведь у живущих тысячу лет драконов есть одна уязвимость — если они кого-то полюбят, — это на всю жизнь. И хотя Дракончик еще сам не понял, что же с ним случилось, Лису уже все было понятно, и скорая разлука замаячила на горизонте.

Вначале он думал отговорить Дракончика, убедить его в том, что люди — вовсе не те, с кем ему стоит связываться, он рассказал ему о самых худших проявлениях людей, но Дракончик был упрям, каждую ночь он теперь загадывал увидеть во сне эту девочку; он смотрел, как она спит, как играет с друзьями, как ходит в походы со своими родителями; и с каждым сном тот мир казался ему все более реальным. Он все меньше хотел просыпаться и стал все дольше спать. А Лису стало совсем грустно. Лис пугал его тем, что если он слишком погрузится в сон, он может забыть себя и уйти в тот мир, который всегда будет ему чужд — его свободной душе будет там тесно и его будет разрывать на части. Люди живут очень мало, и ничего кроме боли неминуемого расставания это ему не принесет — девушка умрет, и одинокий Дракон с разбитым сердцем вернется в лес и будет страдать всю оставшуюся ему долгую жизнь. Но Дракончика не убедили и эти слова. Он видел сны, в которых девочка плакала, когда чувствовала себя одинокой, и ему хотелось защитить ее. В его снах она росла, становилась все более красивой, но в то же время все более одинокой. И сам Дракон и его любовь росли вместе с ней. Все больше ему казалось, что лес — это лишь сон, а он, настоящий, живет в том мире. Лису было так одиноко и грустно как никогда, ведь он понимал, что теперь уже точно потеряет друга.

В то время Ворон как раз вернулся из своих странствий и Лис, зная о его мудрости, рассказал ему все и попросил совета: «Как мне быть, мудрый Каварра? Я надеялся обрести друга, с которым разделю долгие-долгие годы, но вот и с ним мне придется расстаться.» А Ворон ему ответил: «Ты всю жизнь живешь в Лесу, и никогда не покидал надолго его пределов. Ты дух земли, оттого тебе так сложно это понять. Но знаешь, отчего я так люблю улетать далеко и надолго? Потому что разлуки всегда предвещают радостные встречи. Невозможно в полной мере познать все таинство дружбы, если никогда не расставаться, как невозможно и в полной мере полюбить свой дом, если никогда оттуда не уходить». Слова Ворона были откровением для Лиса. Он никогда не думал ни о чем таком. И тогда он решил отпустить Дракона и сказал ему: «Я не хочу с тобой расставаться, но я и не могу сейчас привести эту девушку сюда. Она родилась в том мире, и она его часть. Людям гораздо сложнее преодолеть подобные границы. Но я помогу тебе найти дорогу в тот мир и найти эту девушку в нем, но ты должен понимать, что когда там окажешься, то забудешь о том, кто ты на самом деле… Там у тебя будет человеческое тело, но твое сердце останется сердцем дракона. Ты будешь жить человеческой жизнью, и я буду оберегать тебя; ты не сможешь умереть, лишь проснуться на время здесь, ведь ты не полностью уйдешь в тот мир, — лишь уснешь драконом здесь, и проснешься там человеком. И я не смогу дать тебе в том мире ни родителей, ни дома. Все, что у тебя будет — это твоя любовь, которую ты должен будешь оберегать. Но тебе будет сложно, ведь тот мир чужд твоей природе, тебя будет разрывать на части, ты будешь метаться, и я не знаю, сможешь ли ты обрести счастье. Но я обещаю тебе, что если вы останетесь вместе до самого конца человеческой жизни, я помогу вам найти дорогу в этот мир.» Вот что пообещал ему Лис, а Дракон заплакал от счастья. И когда Таруна увидел его слезы, он понял, что поступил верно и что теперь у него, действительно, есть настоящий друг.

Алиса замолкает. Огненные блики играют в ее волосах и глазах и кажется, что они излучают теплое золотое свечение. Она отводит взгляд от огня и смотрит прямо на Влада, а тот смотрит на нее. И мне кажется, что ее история продолжается, только уже безмолвно и только для него. А я не могу оторвать взгляда от этих двоих, я словно подслушал секрет, случайно увидел то, что было только между ними. Я еще раз оглядываю лица сидящих у костра — Дашу, Костю, Машу и Женю, но мне кажется, для них это была просто сказка. Только Лена мечтательно улыбается. Мне вдруг вспоминается картина, которую она нарисовала на стене. Люди вокруг костра в лесу и дракон в небе. Вот они — мы у костра, и вот он — дракон. Какой же я дурак, почему я решил, что он похож на волка? Его глаза не волчьи, вот что в них — огонь, земля и небо, и вечная борьба этих стихий внутри. Даже сны у него были драконьи — о том, как он умеет летать. Я ни секунды не сомневаюсь, что эта сказка — вовсе не сказка, а правда. Вот она — его настоящая история. История о драконе, полюбившем девочку-грозу и поклявшемся ее защищать, и о том, как он смело отправился в чужой и непонятный ему мир. Я верю каждому слову этой сказки. Я даже знаю ее продолжение. Как Дракон стал мальчишкой-сиротой с драконьим сердцем, как забывал себя и свое прошлое, как метался между тем миром и этим, как цеплялся за обрывки воспоминаний, не зная, где реальность, а где сон; между жизнью в интернате и снами о таинственном лесе и его друге; между любовью, которую невозможно преодолеть, и чувством вины и тоской по другу-Лису. И не было никакого погибшего друга детства, это всего лишь попытки ума найти объяснения его тоске. А потом он все же нашел ту самую девчонку, неизвестно как перемахнув через забор психбольницы, потому что он всегда знал, кого ищет, даже если не помнил.

Я смотрю на Влада и по его глазам понимаю, что я прав. Прав во всем. И в то же время мне ужасно грустно от того, что, как мне кажется, только я понял о ком была эта сказка. Мне безумно жаль, что даже Даша не поняла. Влад, видимо, заметив мой взгляд, смотрит мне в глаза и едва заметно улыбается, так спокойно и светло, как не улыбался никогда. Я киваю ему, показывая, что я, хотя бы я, все понял. А потом замечаю, что за мной наблюдает Алиса. Она хитро улыбается, а затем прикладывает палец к губам, и я понимаю, что для всех остальных, — это останется секретом.

Ночью мне снятся леса и горы, просыпаюсь я очень рано, еще до рассвета. Вылезаю из палатки, стараясь никого не потревожить. Небо только-только начинает светлеть, еще даже не погасло несколько звезд. Я подхожу к озеру, в это время вода такая гладкая, словно стекло, нет ни ветерка, ни ряби. Я умываюсь, когда вдруг в отражении замечаю четыре размытые фигуры на том берегу. Три темные и одна светлая. Но когда я поднимаю голову, вижу только троих — Влада, рядом с ним Алису, неподалеку Олю. Странная компания. Хотя нет, видеть Алису и Влада рядом не странно, но вот почему с ними Оля? И кто был четвертый, и был ли он вообще? Я еще раз тру глаза, приглядываюсь, но ничего не меняется. Наверное, и впрямь показалось.

***

Все привычно разбредаются, занимаются своими делами, Лена рисует у озера, остальные ребята купаются и загорают, Влад с Дашей куда-то исчезли, а Костю снова отозвал в сторону Буров. Не знаю, что они там обсуждают, но лицо у Кости довольно страдальческое, и у меня такое чувство, что для него этот поход оказался ловушкой, в которую его загнал директор.

А мне все больше и больше кажется, что я теряю связь с реальностью, будто стою на самой грани между мирами, и граница такая тонкая, что стоит сделать шаг — и тебе откроется великая истина. У меня внутри что-то словно бурлит, нет сил сидеть на месте, так и хочется идти, бежать вверх по склону, все выше и дальше, к самым вершинам гор. Но почему-то мне кажется, что в этом возбуждении скрывается вовсе не радость, а печаль, словно перед разлукой.

В конце концов, я не выдерживаю, поднимаюсь от лагеря туда, где заканчивается буковый лес и начинается сосновый. Все вокруг такое яркое, непривычно четкое, я улавливаю мельчайшие детали: трещинки на сосновой коре, седой лишайник, клочьями свисающий с высохших веток; каждый шорох или трель птицы кажутся мне оглушительными, а запахи влажного мха, сосновых иголок — непривычно густыми. Я все иду и иду вверх, словно меня кто-то зовет. Солнце мерцает за ветками, как будто бежит вместе со мной, а весь мир — вращается, словно это я вращаю его каждым своим шагом, отталкиваюсь — и он проворачивается под моими ногами.

— Клим, — она окликает меня, — тихо, мелодично. Ее голос, как шелест морской волны и звон колокольчика. — Клим, — повторяет она, а потом исчезает за деревьями, и я, как зачарованный, следую за ней. Ее золотистые волосы напоминают мне солнце; она то появляется, то вновь скрывается за стволами, и я уже бегу, чтобы нагнать ее.

— Постой, — мне так много надо у нее спросить. — Подожди.

Она все же слышит меня и замедляет шаг на небольшой поляне, покрытой зеленым мхом, и солнце тоже замедляет свой бег, чтобы согреть ее теплым лучом.

— Мне уже пора, — немного грустно говорит она. От этих слов у меня сдавливает горло.

— Уже? — хриплю я, а сам думаю, что это очень странный вопрос, будто я вообще мог знать, что это случится. Почему я не спрашиваю: «Куда? Или почему?»

— Время пришло, — спокойно отвечает она. — Но мы еще встретимся, если ты захочешь, — и опять эта лукавая улыбка.

— Я так много хотел спросить… — говорю я.

— Ну что опять?! — недовольный резкий голос прерывает меня. Я с трудом отвожу взгляд от светящейся золотом фигуры и замечаю, что позади нее стоит другая, и словно тень поглощает весь свет.

— Идите. Я догоню, — спокойно отвечает Алиса. Я вздрагиваю, вдруг понимая, что это и вправду она. Хотя, чему я удивляюсь? Это ведь она и была. Или нет? Я моргаю, оглядываюсь. Кроме нас никого.

— А мы… — говорю я.

— Конечно же одни, — улыбается Алиса. — Ты что-то хотел спросить?

— Да, — я пытаюсь собрать свои мысли, вспомнить слова, но ничего не выходит. Я будто во сне, и все вокруг плывет.

— Иди сюда, — предлагает она и сама опускается на землю, опершись спиной на ствол дерева. Я тоже сажусь рядом, мох такой теплый и мягкий. — Я расскажу тебе еще одну сказку, раз уж ты пошел за мной, — говорит она тихо, и я киваю, не решаясь словами спугнуть ее.

— Это история об одном мальчике. Он жил со своими родителями в небольшом городке у моря. Его отец был рыбаком, а мама вязала рыбацкие сети. Их дом стоял на самой окраине, прямо за изгородью начинался лес, и мальчик любил ходить туда вместе с мамой. Они собирали грибы и ягоды, она рассказывала ему о разных растениях, а потом они возвращались и вместе ждали, когда отец вернется с моря. Это был очень счастливый и радостный мальчик, и звали его…

— Клим! Кли-и-им! Вот ты где. Я тебя обыскался.

Я резко открываю глаза и ошалело оглядываюсь.

— Уснул, что ли? — спрашивает Костя, внимательно оглядывая меня.

— Наверное, — мой голос звучит сипло и неуверенно. Что это было? Мне кажется, будто только что я был тут не один. Или это был сон?

— Уже солнце садится, а тебя все нет, — ворчит Костя, тяжело дыша, садится рядом и еще раз бросает на меня подозрительный взгляд. — У тебя веки красные, — говорит он.

— А? — удивленно тру глаза, на тыльной стороне ладони блестит влага. Я что, плакал? — Мне странный сон приснился, — говорю неуверенно. — Кажется, он был грустный.

— Не замерз?

— Да нет, — я еще раз оглядываюсь, будто пытаюсь найти кого-то. Уже и впрямь вечереет, солнце медленно опускается за горы, и косые лучи пронзают деревья, словно стрелы, и в них будто светлячки летают мелкие пылинки. Что-то щекочет мне кожу на щеке, и я снова стираю еще одну слезинку, а потом неожиданно для себя говорю:

— Мне было тогда лет шесть, как раз перед первым классом. Мы с мамой были у бабушки весной, а потом к нам приехал папа, и мы все втроем, еще с Джеком, нашим псом, ходили на озеро. Водохранилище, точнее. Такое же, как здесь, только поменьше. Оно было над поселком, рядом с виноградниками. Весной в него стекалось много ручьев. И чуть выше был такой маленький разрушенный колодец, часть водозаборной системы. Он очень смешно булькал, и мы назвали его водяным. А еще выше — заброшенное лавандовое поле и лес. Я помню, как папа на том поле показывал мне упражнения из тайцзицюань, которым какое-то время занимался. А еще выше, в лесочке, было место, которое мы назвали лунной поляной. Туда дожди смывали мелкую пыль с отсевных терриконов, и вся земля там была белая, потрескавшаяся на солнце, и сквозь нее прорастали невысокие кустарники. А еще там росло много примул, папа рассказывал, что ее можно есть, она очень полезная и мы насобирали целую охапку, а мама потом делала с ней салат. И еще папа пытался найти в лесу родники, которые помнил, когда еще был мальчишкой. Только их уже не было, зато мы нашли другие. Он ведь там вырос… Знаешь, он там был совсем другой, не такой, как в городе… И вспоминая это сейчас я думаю, что они с мамой, на самом деле, были не такими уж разными. Я помню, как он показывал нам ворона, тот так смешно кракал и кружил над лесом; камни, поросшие мхом, и как хрустит молодыми листочками шелкопряд. Он рассказывал, как они с сестрой в детстве ходили сюда, как собирали пятикосточку и грибы, как ели дикие кислые яблоки и таскали домой оставшийся после уборки виноград; а как-то раз нашли в лесу рога оленя… Если бы этого было больше, таких моментов, может, наши отношения сложились бы иначе, не знаю… До сих пор не понимаю, как так вышло, что мы потом отдалились. Все этот глупый подростковый возраст…

Костя молчит какое-то время, а потом поднимается на ноги и тихо говорит: « Пойдем, там ужин готов».

Я встаю, делаю пару шагов, позади раздается тихий треск, я резко оборачиваюсь и успеваю увидеть, как из кустарника выпорхнула птичка, стремительно поднялась вверх и исчезла в солнечных лучах.

Мы проходим еще немного, тропинка резко уходит вниз по склону, и я опять невольно останавливаюсь. Внизу виднеется лагерь, между деревьев мерцает далекий огонек костра, а позади, в просвете между деревьями, видно горы. И странное ощущение охватывает меня, как будто наполняет свежей, чистой, родниковой водой. Костя, заметив, что я опять задержался, останавливается, но почему-то молчит. Солнечных лучей становится все меньше и меньше, будто кто-то срезает их тонким лезвием, а я не могу сдвинуться с места. Над нами высокое безграничное небо, — акварельная синева, переходящая в светло-розовые и сиреневые оттенки и полупрозрачные, словно прожилки перламутра, облака, выглядывающие из-за кромки гор. Сейчас они почему-то напоминают мне перья на самом кончике крыла огромной птицы. Горы, будто вырезанные фигурки из бумаги синих и зеленых тонов, в таком свете они кажутся плоскими, как декорации в театре теней, и невесомая дымка только подчеркивает это. Внизу, под нашими ногами, поют сверчки, их стрекот отдаётся оглушительным звоном в ушах, и у меня даже начинает кружиться голова. Мы молчим, но мне кажется, что в этой тишине гораздо больше смысла, чем во всех наших разговорах за последнее время. Медленно гаснет дневной свет, солнце уже давно скрылось за горами, уходят вслед за ним последние лучи. Они рвутся, словно струны, мне кажется я даже могу услышать этот звук.

— Забудешь, конечно. Голова вообще ненадежная штука, вечно все забывает. Зато сердце помнит все.

— Ты что-то сказал? — спрашиваю я у Кости.

— Пойдем, говорю. Что с тобой сегодня?

Что со мной? Я и сам не знаю. Последние дни, словно во сне…

Мы сидим у костра. Ночь накрывает нас и сквозь ветки видны россыпи звезд. Почему-то никто не спешит ничего рассказывать, все молчаливы, задумчивы. Влад и Даша сидят поодаль, парень что-то говорит ей на ухо, а девушка рассеянно улыбается. Буров хмурится и ломает в руке тонкие ветки, подбрасывает их в костер. Искры с шипением вырываются вверх, словно крохотные фейерверки и гаснут. А я думаю о том, как это красиво и в то же время грустно. Они загораются всего на пару мгновений, а потом незаметно опадают пеплом, который будет виден только при дневном свете. Я думаю о том, что мы тоже похожи на них. Что на них похоже практически все, что я знаю.

Раньше, я будто был слеп, и только сейчас, словно кто-то умыл мне глаза волшебной росой, я наконец увидел незыблемую, и в то же время такую хрупкую и недолговечную, настоящую красоту, что окружает меня. Я вижу это в каждом блике, в узоре теней, в каждой искре или языке пламени; мир будто стал прозрачен, и я вновь, как это уже было после похорон, могу заглянуть за грань простой грубой оболочки, увидеть суть. Я не могу объяснить словами каково это — видеть что-то, что одновременно существует всегда, и в то же время слишком изменчиво и быстротечно. Все, что окружает меня — словно искры, застывшие в воздухе, за мгновение до того, как белыми хлопьями опасть на землю, но не исчезнуть, лишь поменять форму. Такая вот печальная красота. И мне опять неудержимо хочется запомнить это видение. Был бы у меня волшебный сосуд, в который можно было бы собрать все это, сохранить, чтобы оно навсегда осталось со мной… Но искры гаснут, догорает костер, тускнеют звезды, и ночь становится днем.

А на утро, когда мы собираем вещи, садимся в автобус, я еще раз оглядываю уже пустую поляну и все никак не могу избавиться от странного чувства, будто что-то забыл и не могу вспомнить что.

***

— Какой-то ты совсем тихий в последнее время.

Костя садится рядом на скамейку. Мы только недавно вернулись, ребята разбежались рассказывать остальным и показывать фотографии; а я, закинув вещи в комнату и отмывшись в душе, вышел на улицу. Мне непривычно мало воздуха в помещении.

Из главного корпуса выходит Лена, а вслед за ней Артем. Они проходят по дорожке и, видимо, направляются к морю. Лена что-то спокойно рассказывает, а Артем кивает, и неотрывно смотрит на нее, из-за этого даже спотыкается о какую-то ветку, а я вспоминаю, что сегодня утром видел его у ворот. Похоже, он ждал нашего возвращения.

— И все-таки, я надеюсь, что все это — не просто так. Должно быть — не просто так.

— Ты о чем?

— Да обо всем, — я неопределенно машу рукой. — Я говорю о нас, об этом месте, о том, что мы, вообще, встретились. Мы будто притянулись друг к другу, сложились как пазлы. Значит, во всем этом есть какой-то смысл. В нашем существовании. В том, что я оказался здесь; в том, что ты пришел; что мы все, вообще, встретились. И наши способности, в этом тоже есть смысл. Понимаешь? У нас должна быть какая-то цель, миссия… Я не знаю…

— Мир спасти? — Костя усмехается.

— Может, и мир, — я пожимаю плечами. — Почему нет? Знаешь, все же мне кажется, что те, с кем случается подобное, ну сверхъестественное, что ли… Что мы уже не совсем люди. Глупо звучит, конечно, но вряд ли мы сможем жить обычной жизнью, если когда-нибудь вернемся. Я думаю, все те смыслы, которыми мы жили раньше, станут не важны. Что должно появиться что-то более важное, более значимое. Наше, настоящее. Как миссия, понимаешь? Как предназначение. Будто все вот это случилось для того, чтобы мы это поняли, чтобы мы пришли к чему-то важному, и потом мы сможем что-то изменить, по-настоящему сделать что-то для этого мира.

— Ох и романтик ты, Клим.

Он опять усмехается. Да уж, когда я думаю об этом, эти мысли кажутся не такими пафосными, а вот стоит сказать, и все упрощается, становится более плоским. Мне немного обидно, и я отворачиваюсь, но Костя вдруг спрашивает:

— То есть, по-твоему, все это произошло, чтобы привести нас к чему-то большему… А вот они, — он кивает на вышедших на лужайку санитарок, везущих коляски с кем-то со второго этажа. — С ними такое зачем?

— И они, наверное, тоже.

— Что они-то могут изменить? Они как… ну чуть посложнее щенка, прости, конечно, но это так. Кто из них, вообще, выживет в этом мире? Да никто, они навсегда останутся в этих стенах, прикованные к своим нянькам.

— Но ведь меня они изменили.

— Ты ж с ними даже толком не общался.

— Не общался, — говорю я грустно. — Знаешь, а я опять вспомнил кое-что, вчера.

— Опять из твоего детства?

— Ага. Помнишь, ты как-то говорил мне о тех запахах, что я чувствую, и притчу ту, ну про голубя. Помнишь?

Костя морщится.

— Я думал, ты уже забыл. Я тогда был не прав, я уже говорил…

— Да нет. В том то и дело, что прав, — грустно говорю я. — Я вспомнил кое-что… Мне тогда как раз только исполнилось одиннадцать. На те зимние каникулы отец отвез меня к бабушке без мамы. Я не знал тогда, что ее скоро должны положить в больницу. Так вот, у меня там было несколько друзей. Бабушка жила в частном доме на окраине, невдалеке была площадка у пятиэтажек, и мы там зависали. Знаешь, я всех тогда привлекал, всем было интересно — я ведь такой крутой парень из города. Когда мы приезжали, ребята собирались вокруг отцовской машины — для них она была мегакрутой. И вот однажды мой друг пригласил меня на день рождения какой-то своей подружки. Вроде как мамы их дружили. Пригласил спонтанно, так что у меня и подарка не было, но были карманные деньги, и мы купили торт. Эта девочка жила в одной из этих пятиэтажек. И когда мы туда пришли я… Ну знаешь, был немного шокирован. Я вообще таких квартир и не видел. У нас была большая квартира в элитном доме с закрытым двором в центре города. Правда, потом мы переехали в другой район, на окраине, но это уже после было. А там была маленькая темная квартирка с облезшими обоями, затертыми диванами, старой мебелью. И запах. Я только недавно вспомнил, там пахло чем-то таким тяжелым, затхлым, может, просто квартира была прокуренная, и там нечасто делали уборку. Не знаю… Я не подал виду, но мне, если честно, было даже брезгливо садиться за стол. Такой старый стол с потрескавшимся лаком. И еда там была, ну такая, очень простая. Мой торт на фоне всего этого выглядел просто шикарно. Я помню маму, которая нас встретила. Такая, знаешь, уставшая, замотанная, в нелепой одежде, явно старой, волосы в тугом пучке, морщины. Она явно выглядела старше своего возраста лет на десять, и, наверное, иногда выпивала. Не знаю, может я и не прав, но мне так показалось. И я хорошо помню ее взгляд, когда она посмотрела на меня. Знаешь, у меня тогда были такие модные новенькие кроссовки, джинсы, куртка фирменная. Да и сам я, ну знаешь, разве что табличку на груди не носил — мальчик из успешной и хорошей семьи. И она на меня так посмотрела… Не с презрением, нет. Ей было стыдно. Очень стыдно за себя, за свой дом, и как я потом понял, за свою дочь. И мне тоже стало тогда очень стыдно. Та девочка… Симпатичная такая, милая. Я не сразу заметил, но у нее было что-то с ногами. Видимо, дцп в какой-то стадии. Она плохо ходила, но говорила хорошо и у нее были такие большие очень красивые глаза — зеленые, и светлая улыбка — искренняя, чистая. Я не знаю, но внутри меня что-то дрогнуло при виде этой улыбки. И я ей тоже понравился, я это сразу понял, по тому, как она на меня смотрела. А еще я понял, что она нравилась моему другу, который меня туда и привел. Мы занимались какой-то ерундой, телик, кажется, смотрели, а потом я вдруг предложил устроить дискотеку. Не то чтобы у себя в школе или среди друзей я был душой компании, но, на фоне этих ребят, я был более раскованным, уверенным в себе. И мне это так нравилось, если честно. От этого я немного потерял голову и предложил этой девочке потанцевать. Она была так рада. Знаешь, Кость, на меня еще никогда так не смотрели, будто я принц из сказки.

Костя усмехается.

— Нет, ну правда, — я тоже улыбаюсь, но улыбка выходит грустной. — Мы танцевали, нелепо, конечно, ей было непросто двигаться, но я ее поддерживал. И кроме этого, я видел лицо моего приятеля. Знаешь, тогда все смешалось. И обожание этой девчонки, и его зависть, мой триумф, первая победа. Чтоб ее.. Это все так вскружило мне голову, что я, когда мы уже уходили, задержался немного, и, когда ребята ушли вперед, поцеловал ее. Легонько так, в губы…

— Так ты еще в детстве чужих девчонок целовал? — снова усмехается Костя

— Да ну тебя! — я толкаю его локтем.

— Ладно, извини, я слушаю, — Костя пытается сделать серьезное лицо, но я вижу, как дрожат его губы.

— В общем, я ее поцеловал, — немного сердито продолжаю я. — И опять увидел это неземное обожание в ее глазах. Знаешь, так смотрят маленькие дети или нет… Щенки. Маленькие, глупые и доверчивые. А потом я взял ее номер. Через пару дней я уехал домой. Мне стоило тогда оставить все это, забыть. Но я позвонил ей. Нам особо не о чем было болтать; так, рассказывал ей что было в школе, а она в основном слушала. Наши миры, они были очень далеки друг от друга; может, она и не все понимала из того, что я говорил, но всегда слушала. И, как-то постепенно стала говорить все больше, рассказывала мне про своих младших братьев, про книжки… Это продлилось всего-то месяц. А потом мне стало скучно. Просто скучно, понимаешь? Она мне просто надоела. Было так здорово приручать ее, чувствовать ее восхищение, но потом я быстро понял, что мне совершенно не интересно ее слушать. Да и у меня там в школе были свои друзья, свой круг. В общем, в какой-то момент, а она на то время уже сама мне звонила, я просто стал писать ей смс, что устал, что занят и так далее, но так как это было вранье, мне становилось стыдно, и я перестал писать вообще. Она звонила мне несколько раз, но я не брал трубку. Потом она писала мне, волновалась — все ли у меня в порядке. Знаешь, я так ненавидел себя, мне было ужасно стыдно, я понимал, что поступаю очень плохо, но из-за этого только больше злился. В итоге я сказал ей, чтобы она отстала. Что она мне надоела. И попытался забыть об этом как можно быстрее, убедив себя в том, что она просто назойливая и глупая девчонка. С тех пор каждый раз, когда я видел на улице кого-то с похожим недугом, я стал обходить их стороной. А потом, маму положили в больницу, и я забыл обо всем этом. Вскоре мы переехали в другой район, на окраину, я перешел в другую школу. Мне говорили, что все будет хорошо, что мама выздоровеет, но через полгода отец, без лишних объяснений, отправил меня снова к бабушке, вначале сказал, что на неделю, потом еще… Я обижался, злился, боялся… Мне не нравилось быть там еще по одной причине — мне было ужасно стыдно, я боялся встретить того приятеля или, не дай бог, ту девочку или ее маму, так что практически все время сидел дома. Ну а потом, я уже говорил, что было… Умерла мама и все это стало неважным и стерлось из памяти… Но, видимо, где-то внутри этот стыд и отвращение к себе, он остался. Ты был прав. Этот запах, что я чувствовал, когда попал на второй этаж, я вспомнил что это — так пахла квартира той девочки. Это запах одного из самых постыдных, позорных поступков, которые я когда-либо совершал.

Я замолкаю на какое-то время, Костя больше не смеется, только едва слышно вздыхает. Наверное, он хотел сказать что-то вроде: «Ты был ребенком, ну подумаешь…», так что пока он не начал я продолжаю:

— Я боюсь их, Костя. Но не потому, что они как-то не так выглядят, говорят или ходят… Дело в том, что мне кажется, что они слишком слабые, слишком доверчивые, они так и тянутся к тебе за любой лаской, любовью, заботой. Только протяни руку, и они уже твои… Как щенки или котята… И я боюсь той дряни, что вылезает из меня при этом — ощущение власти над ними, моей силы, когда ты можешь привлечь их, завладеть их сердцем, но не потому, что любишь их, или они тебе интересны, а просто потому, что в этот момент ты чувствуешь себя сверхчеловеком, таким благородным, величественным, милосердным… И ты упиваешься этим, а потом тебе надоедает это обожание, просто приедается. Потому что этот момент сближения с ними, он полон азарта, ты приручаешь их, располагаешь к себе, заставляешь довериться тебе, а потом, как только достигаешь этого, эйфория заканчивается. Потому что все, что ты делал, было не ради них. Ты делал это ради себя. И сейчас я боюсь, что все повторится, что мне потом снова станет скучно, и я просто выброшу их, как надоевшие игрушки. И дело даже не в том, что они не справятся. Я не знаю, откуда у них столько сил справляться с этим. Все гораздо хуже — это я не хочу чувствовать себя дерьмом. Понимаешь? Все опять крутится вокруг меня же. Я не хочу ненавидеть себя. И от осознания этого, мне еще противнее… Я отвратителен сам себе. Так что эта притча про голубя, которую ты мне рассказал… Ты был прав, это про меня.

— Клим, — Костя осторожно кладет мне руку на плечо. — Ты…

— Только не надо мне опять говорить, что я был ребенком. С Димкой ведь было так же… Я ведь видел, что он тянется ко мне, но когда ему была нужна помощь, я… Черт! Да я даже не заметил этого!

— Я хотел сказать, что я тебя понимаю. Понимаю, о чем ты, — говорит он очень серьёзно.

Я вглядываюсь в его лицо, он чуть заметно хмурится, отчего кажется постаревшим лет на десять. Ну да, я все-таки исключительный эгоист. Наверняка он сейчас думает о своей жене.

— Не только о ней, — тихо замечает он, потом замолкает, глядя куда-то перед собой. — И все-таки, то, что ты это понял… То, что ты сейчас все это говоришь, показывает насколько ты изменился, — наконец продолжает он.

Но мне кажется, он хотел сказать что-то еще, но опять прервал себя.

Мы опять молчим какое-то время, но слова и вопросы бурлят во мне и долго я не выдерживаю, озвучивая то, что меня больше всего беспокоит.

— А еще я все время думаю, что будет, когда все закончится? Если… Когда уйдут наши способности, что мы будем делать? И если честно, мне немного страшно. Мне кажется, что я больше никогда не смогу вернуться к нормальной жизни.

— Тебе вовсе не обязательно все решать сейчас.

— Да, но время идет, я уже здоров и мне скоро восемнадцать. Что мне делать? Вернуться в университет? Если честно, я просто не могу себе это представить… Вот что бы ты делал, если бы мог уехать отсюда?

— Не знаю, — он задумчиво растирает в пальцах сосновую иголку, которая упала ему на рукав.

— Снова вернулся бы к практике?

— Ну, чисто формально, я и сейчас вроде как ее веду. Но если честно, мне как раз и нравится то, что это формально. Я устал, Клим. Устал от того, что в этом деле ты никогда точно не знаешь, помог ты человеку или нет, и помог ли ему ты. Я устал от того, что тут всегда все слишком зыбко, неясно, слишком легко ошибиться… Наверное, я просто никогда не подходил для этой работы. Мне хочется чего-то простого, ясного, логичного. Думаю, что даже работать консультантом в магазине мне бы понравилось больше. По крайней мере, сейчас я могу в прямом смысле угадывать мысли, — усмехается он.

— Но если вдруг твоего дара не станет? Я имею в виду, он ведь зачем-то был тебе дан… — осторожно продолжаю я.

— Я уже говорил тебе, что не считаю это даром. Это, скорее, похоже на выплату долга. Не более.

Я задумчиво прикусываю губу. Может, он и прав. Неужели и я тоже всего лишь платил по счетам?

— Ты неплохо рисуешь, я уже говорил, — замечает Костя.

— Да, неплохо… Но знаешь, этого мало. Да, здорово, но мало. Просто понимаешь, мне хочется сделать что-то, чтобы все плохое, что случилось, все эти смерти, чтобы они были не напрасны… Прожить эту жизнь так, чтобы им это понравилось… Ты ведь понимаешь меня?

— Может, книгу написать? — в голосе Кости слышится ирония, но эта идея вдруг не кажется мне такой уж глупой.

— А что, — говорю я. — Хорошая идея. Я ведь как-то рассказывал тебе, что в детстве придумывал разные истории, а потом, когда стал постарше, даже пытался что-то писать. Может, и книгу. Написать обо всем, что тут было, о них, — я показываю рукой на детей, которых нянечки сейчас спустили на мягкую теплую траву. В моем воображении начинают пролетать картины одна за одной, как я мог бы использовать свои записи в дневнике. — А что, мы могли бы вместе написать, — улыбаюсь я. — Я бы писал, а ты… Ты мог бы редактировать! А? — конечно, я улыбаюсь и тон мой звучит шутливо, но, на самом деле, эта идея не кажется мне глупой. Она даже начинает мне нравиться.

— Ага, — Костя почему-то не разделяет моего энтузиазма, даже в шутку. Мне вообще кажется, что он меня не слушает. Смотрит куда-то в сторону, немного хмурится.

— Ты чего? — уже серьезно спрашиваю я.

— А? Да нет, ничего, — он пытается сделать вид, что все в порядке, но от меня не укрывается странный холодок, проскользнувший в его голосе.

— Голова болит?

— Да, немного. Ты извини, я лучше пойду, таблетку выпью, — встает и уходит. Я смотрю на его напряженную спину и все никак не могу избавиться от неприятного чувства, что сказал что-то не то.

***

«Нам не дано знать, как наши решения влияют на других. Как влияют наши слова, мысли… А потому мы обречены делать ошибки, причинять боль, даже если будем стараться изо всех сил этого избежать. И мне нестерпимо от этой мысли, но…

Знаешь, а я ведь так и не писал толком чего-то обращенного к тебе. Уже полгода прошло, не знаю где ты сейчас, и с кем, но… Я такой тормоз, если честно. Мне столько всего надо было тебе сказать, но я опоздал. Безнадежно и бесповоротно опоздал.

Полгода назад, если бы кто-то сказал мне, что я буду благодарить того странного очкастого психолога за то, что он посоветовал мне писать дневник, я бы посмеялся. Я бы разозлился, если бы кто-то сказал, что у меня найдутся слова благодарности и для тети с Вадимом за то, что отправили меня в это место. Но — я им благодарен. Вот как смешно получилось, не правда ли? Ты бы, может, сказал бы, что я дурак, и был бы прав, но почему-то мне кажется, ты сказал бы это не зло.

Знаешь, пап, я благодарен и тебе. За то, что я есть. За все, что ты делал для меня и для мамы. И я бесконечно скучаю по вам обоим. Мне так не хватает вас.

Пап, знаешь, я всегда хотел поговорить с тобой, откровенно, честно, но у нас так ничего и не вышло. Нам мешало слишком многое, мне — глупость, тебе, — наверное, скорбь и чувство вины. Но сейчас, когда тебя нет, хоть это и звучит ужасно, но мне стало легче, потому что я вдруг кое-что понял. Здесь, в этом месте, у меня появился один друг. Может, вы встретитесь с ним, потому что он тоже ушел. Но как ни странно, именно он открыл мне секрет — мертвые ушедшие не любят, когда по ним страдают и плачут. Хотя мне пока трудно представить, каково это — радоваться, что близкий тебе человек отправился в новое удивительное путешествие, полное приключений, но при этом вы не увидитесь больше никогда. Мне пока что кажется это немного диким. Но раз вы так не любите, когда мы грустим — я постараюсь.

Он открыл мне и еще одну тайну — для вас все становится иначе, что этот мир и нас, тех кто остался, вы начинаете видеть по-другому. Может, это, конечно, самообман, но даже если так, я хочу верить, что когда ты оставил тело, ты смог увидеть настоящего меня. Увидеть то, что я сам еще тогда не видел и не понимал. Как я любил тебя, как я скучал по тебе. Я хочу верить, что в тот момент между нами разрешились все споры и недопонимания. И это примиряет меня со многим. С тем, что я так ничего тебе не успел сказать, что ты — тоже не успел. Пусть так. Так уж вышло. И этого не исправить. Пусть хотя бы так, но мы стали ближе. И я благодарен тебе. За все. Даже за то, что тебя больше нет рядом. Да-да, на это я тоже больше не злюсь. И не считаю, что ты меня бросил. Если бы этого не случилось, я бы никогда не стал тем, кто я есть теперь. Спасибо за то, что хотя бы так, ты смог изменить меня. Без этого я так и остался бы эгоистичным неблагодарным засранцем. Да, я знаю, это звучит странно, но все же, спасибо тебе. Я не знаю, что с тобой сейчас, где ты, но я надеюсь, что ты поймёшь, что я хотел сказать. Да нет. Ты бы точно понял. Но… мне все равно ужасно тебя не хватает. И мне жаль, что вышло так, что твоя смерть, видимо, лучшее, что могло случится со мной. Говорю же, ужасно звучит.

Прости меня за все. И… Я люблю тебя.

И, если ты меня слышишь, если еще слышишь… Подскажи, что мне делать дальше? Дай хоть знак какой…»

***

— Клим! Клим! Просыпайся, соня! — я подскакиваю на постели, кажется, что голос Даши раздается прямо над ухом. Но нет, она барабанит в дверь и продолжает — Кли-и-им!

— Сейчас! — откликаюсь я. Спина и шея неприятно ноют, я вчера опять долго не спал, потом писал прямо в кровати, и так и уснул, даже покрывало не убрал.

— Кли-и-им!

Да что ж такое! Я резко встаю, чуть покачнувшись от краткого приступа головокружения, отряхиваю мятые майку и шорты и иду открывать.

— Что случилось? — раздраженно спрашиваю, но тут же осекаюсь, так как за спиной Даши вижу Вадима.

— Привет, — улыбается он.

— Ну ты и соня, — Даша насмешливо оглядывает меня.

— Привет, — я тоже стараюсь улыбнуться.

— Можно? — Вадим кивает в сторону комнаты.

— А? А, ну да, проходи.

Я совершенно сбит с толку его неожиданным появлением, удивленно смотрю на Дашу, но та только пожимает плечами и уходит. Я прикрываю дверь, а Вадим уже проходит в глубь комнаты, останавливается у окна и тихонько хмыкает.

— Мда, хорошо тут.

Я быстро расправляю смятую постель и перекидываю на нее вещи со стула.

— Я сейчас, только умоюсь.

— Да не спеши, — улыбается он и приоткрывает окно.

От такого резкого подъема у меня все еще колотится сердце, и внутри все сжимается от беспокойства.

— Ты чего так внезапно? — осторожно спрашиваю я, выходя из ванной.

— В смысле? — Вадим смотрит на меня немного растерянно. — Я за тобой приехал.

— Как за мной?

— Ну, домой забрать. А ты, я смотрю, вещи даже еще не складывал. Ну ты не торопись, я подожду, воздухом подышу, — он улыбается.

— Как домой?

Мне кажется, что я стремительно падаю вниз. Что происходит?

— Уже 28-е ведь, через пару дней занятия начнутся. Я подумал, ты немного освоиться захочешь, а не сразу с корабля на бал. Да там и Сашка уже заждалась, и Таня с девчонками. Все уже по тебе соскучились.

— А разве мне можно ехать?

— Можно, конечно! Я же с Буровым говорил, он сказал, что с тобой все в порядке и можешь возвращаться к учебе.

Я сажусь на кровать, так как мне кажется, что без опоры я сейчас просто упаду.

— Что-то не так? — Вадим озабоченно заглядывает мне в лицо.

— Да нет, — тихо говорю я. — Все нормально, я просто встал резко.

— Ну, ты собирайся, а я пока на улице подожду.

Я выжидаю ровно столько, сколько мне кажется необходимым, чтобы Вадим дошел до лифта и выбегаю в коридор. Тут пусто, видимо, я опять завтрак проспал. На диванчике только сидят Даша и Влад, они замолкают, как только видят меня.

— Что-то случилось? — спрашивает Даша.

— А Буров у себя?

— Я-то откуда знаю? Что случилось-то?! — повторяет она свой вопрос, но я не отвечаю, быстро сворачивая к лестницам.

Как же так? Почему они снова все решили за меня?! Я не понимаю…

Пролет, еще пролет, коридор, я сбавляю шаг только в коридоре первого этажа, чтобы отдышаться, а потом громко стучу в дверь, и не дождавшись ответа, распахиваю ее. Они оборачиваются на шум.

— А, Клим, доброе утро, — улыбается Буров, и голос звучит как ни в чем не бывало. Но я на него не смотрю. Все мое внимание приковано к Косте. Тот тоже смотрит на меня, не улыбается, не злится, нет, он даже не удивлен моему появлению. Знал, что я примчусь? Ну, конечно, знал.

— Ты уже с Вадимом Олеговичем встретился? — спрашивает добродушно Буров.

— Встретился, — как можно спокойнее отвечаю я, стараясь взять себя в руки и прикрываю дверь.

— Ну что ж, хорошо, — Буров вздыхает.

— Почему вы сказали ему, что я могу ехать домой?

— Эм, — директор чуть заминается и стараясь скрыть эту заминку, проходит к столу и садится. — Ну ты ведь себя уже лучше чувствуешь, да и первое сентября скоро. Вадим Олегович сказал, что уже обо всем договорено, и ты можешь вернуться в университет…

— Вы же сами мне говорили, что дело не в ногах. Вы ведь сказали, что пока мои способности… Пока я… — от волнения я запинаюсь, но так и не продолжаю, заметив странное выражение на лице Бурова. Будто смущение и стыд. Он отводит глаза, трет переносицу. Я снова бросаю короткий взгляд на Костю, но тот смотрит куда-то мимо меня. Да что с ними? У меня такое чувство, что со вчерашнего дня их будто подменили. Будто это вовсе не знакомые мне Костя и Буров, а какие-то другие, совершенно чужие.

— Клим, думаю, ты и сам понимаешь. Тебе ведь уже лучше, не правда ли? — мягко говорит Буров.

— Вы-то, как можете быть уверенны? У вас ведь нет… — Я осекаюсь, снова смотрю на Костю. Ну, конечно.

— Клим, — начинает Буров ласковым голосом и мне невольно вспоминается наша с ним первая встреча. — Ты абсолютно здоров и можешь вернуться к нормальной жизни…

— Нормальной? Вы серьезно? То есть по-вашему, после всего вот этого, я могу вернуться к нормальной жизни, вот так вот просто? Костя, — я умоляюще смотрю на него. Он поворачивается ко мне, взгляд такой спокойный, даже слегка равнодушный.

— Я тоже считаю, что с вами уже все в порядке, и вы вполне можете ехать домой.

Вами? Он сказал «вами»? От чувства полной нелепости происходящего, мне даже становится смешно.

— Вы сговорились, что ли?

— Клим, послушай… Помнишь наш разговор полгода назад. Ты ведь сам спрашивал меня, как долго все это продлится, хотел вернуться домой.

— Да, — я не могу это отрицать, но за эти полгода многое изменилось. — Я просто не понимаю, почему я не могу остаться здесь, хотя бы до совершеннолетия.

— Но тогда тебе придется пропустить месяц университета, а тебя взяли без экзаменов. Это глупо, Клим, отказываться от такой возможности.

— Да к черту этот универ! — не сдерживаюсь я. — Я, я ведь говорил, что не хочу там учиться. Я бы мог…

— Что? — вдруг спрашивает Костя. Да нет, не Костя. Меня спрашивает Климов. А Кости будто и не было никогда. — Что могли бы? Писать книги? Жить тут до старости? То, что с вами происходит — нормально. Вы просто боитесь покинуть место, к которому привыкли, но поверьте, пройдет пара недель, и все будет хорошо.

От его голоса меня начинает трясти, так что я просто поворачиваюсь к Бурову.

— Но ведь вы говорили, что многие могут просто оставаться здесь столько, сколько хотят. Я могу работать здесь: на кухне, или еще что-то делать…

— Вы — не такой, — жестко отвечает Климов. — Вы не из тех, кто…

— Костя, — Буров оглядывается на него, и Климов смолкает и отворачивается к окну. — Клим, послушай, конечно же, я буду рад, если ты приедешь сюда, будешь навещать нас иногда, но сейчас тебе нужно учиться, встать на ноги, и для этого тебе нужно вернуться в семью, — Буров говорит куда мягче Климова, но его слова напоминают мне сейчас сладкий яд. — Клим, к моему сожалению, Костя прав, ты не можешь оставаться здесь вечно. Но это и хорошо. Понимаешь? — Буров заглядывает мне в глаза. — Тебе повезло, Клим. У тебя есть семья, родные люди. И потому ты должен жить нормальной жизнь. В отличие от большинства тех, кто здесь живет, у тебя есть будущее. Перед тобой открыты все дороги. Ты вернешься в университет, будешь учиться, заведешь новых друзей, ну или снова станешь общаться со старыми. Поверь, не пройдет и месяца, как все наладится. Все будет хорошо. Ну, а если совсем загрустишь, ты ведь всегда можешь приехать сюда, погостить, отдохнуть. Наши двери всегда для тебя открыты.

Он все говорит и говорит, но я почти его не слышу. Смотрю на Костю, его спина кажется странно расслабленной. Я все надеялся, что он вот-вот вздрогнет, обернется и скажет, что все это шутка. Но он молчит. Я чувствую, как у меня начинают дрожать губы, а потому больно прикусываю нижнюю. Должно быть что-то, чем я мог бы им возразить. Я растерянно оглядываюсь, будто в этом дурацком кабинете может быть что-то, что поможет мне. Но все слишком обычное. Рисунки на стенах, грамоты какие-то, фотографии, на которых я толком не могу разглядеть лиц. Шкафы с книгами, немного потрепанный диван. Только одна вещь привлекает мое внимание и кажется какой-то чужеродной — ярко-оранжевый шарф на спинке дивана. Пушистый такой, с кисточками. Вряд ли он принадлежит директору. Но кому? Что-то крутится в голове, но я никак не могу уловить. Этот шарф почему-то кажется мне очень важным. Или, может, мне просто хочется, чтобы он был таким. Я не знаю…

— Клим, я понимаю, что это вышло немного неожиданно, но ведь и твои родные заждались тебя, я уверен. Ты ведь наконец возвращаешься домой, разве ты не рад?

— Да, — тихо отвечаю я. — Рад, — странно, его слова сейчас действуют на меня как гипноз. Я понимаю, что соглашаюсь не совсем добровольно, но и не могу противостоять этому. Они проникают все глубже и глубже, и вот мне уже кажется, что все так и есть. Только вот Костя… У меня такое чувство, что между нами выросла нерушимая стена до самого неба. Что он — это вовсе не он. А может все дело в том, что я просто все это придумал? Может, и наша с ним дружба, всего лишь… Фарс? Постановка? Просто, чтобы мне стало легче? От этих мыслей больно сжимает сердце. А мысли все спутываются, переплетаются, в такой безумный клубок, который мне никогда не распутать.

— Костя, — в последний раз говорю я. Я просто хочу услышать это от него, а он будто только и ждал этого.

— Помните наш вчерашний разговор? — спрашивает он, поворачиваясь ко мне. А я не могу понять — это доброжелательное выражение на его лице, настоящее или нет? Я словно бьюсь в глухую стену. — Вы сказали, что хотели бы сделать что-то хорошее, чтобы все это было не напрасно. По-моему, это прекрасный исход и правильное стремление. Так что действуйте, у вас теперь есть шанс воплотить свои слова в реальность. Думаю, ваш отец хотел бы, чтобы вы получили образование и жили с семьей, а не в какой-то глуши…

— Хватит. Я понял, — прерываю я его и встаю. — Спасибо. За заботу. — Наверное, в моем голосе сарказма получилось слишком много, но я не собираюсь исправляться. Хватит. Как же они меня достали. — Видимо, мне и вправду пора.

Я подхожу к двери и уже выходя, все же еще раз оборачиваюсь и спрашиваю, глядя на Климова:

— Когда ты понял?

Он молчит пару секунд, мне даже кажется, что он сейчас спросит «Вы о чем?», но нет, он все же отвечает:

— После похорон.

— Так что же сразу не доложил? — спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза. «Предатель» — это единственное слово, которое сейчас крутится в моей голове. Думаю, он все прекрасно «услышал», так что не стал отвечать.

Вроде я даже хлопнул дверью выходя, но мне уже плевать. Я злюсь так сильно, как не злился уже давно. И в то же время я понимаю, что это глупо, что я опять веду себя как мальчишка. Все же вроде логично, правильно — я, действительно, не могу оставаться тут вечно, и никто не выбрасывает меня на улицу, я еду домой. Все правильно, но от осознания этого, я злюсь еще сильнее.

Я захожу в комнату и, даже не закрыв дверь, начинаю заталкивать вещи в сумку. К двери подходят Даша с Владом.

— Ты чего? — спрашивает девушка.

— Еду домой. Учеба вот-вот начнется, — сухо отвечаю я. На самом деле, я просто боюсь расплакаться, так мне обидно.

— Уже? — голос у Даши расстроенный, но не настолько, как бы мне хотелось. Я сглатываю ком.

— Значит, уезжаешь… — говорит Влад. Я мельком бросаю на него взгляд. Выражение его лица кажется мне каким-то неправильным — не расстроенное и не радостное. Он едва хмурит брови, ерошит волосы на затылке, а потом на выдохе говорит, будто приняв какое-то решение. — Ну, удачи тебе.

— Спасибо, — бурчу я. От его пожелания становится еще хуже.

— Да ладно тебе, мы ведь не прощаемся, — Даша подходит ко мне, заглядывает в лицо, а потом обнимает. — Ты всегда можешь приехать. Мы еще встретимся, я уверена.

Я мягко отстраняюсь, ее воодушевляющий голос просто бесит.

— Клим, — Даша снова окликает меня немного растерянно. — Ты…

— Да все нормально. Я просто недоспал, и все так внезапно… Нормально все.

На этаже скрипят створки лифта, я слышу шаги, и к комнате подходит Вадим.

— Ну как, собрался уже?

— Собрался. — Я поднимаю сумку, которую только что с трудом закрыл, быстро оглядываю комнату. Вроде все взял. И иду к выходу, не поднимая взгляда от пола.

— Эм, ты уже что ли… — говорит Даша.

— Ага. Еще увидимся, — бросаю я и ускоряю шаг. Быстрей. Быстрей. Только бы никого не встретить.

Да, мой уход больше похож на бегство и мне ужасно стыдно, но так хотя бы проще. Не хочу… Нет, я просто не могу смотреть на них всех. На Дашу, на Женьку, Машу или Ромку, даже на Влада. Снова прощаться. Я устал. Не хочу. Лучше вот так, уйти быстро и безболезненно. Раз — и все. И будто ничего этого и не было.

Мне везёт. Я никого не встречаю. Только охранник смотрит на меня немного удивленно, но ничего не говорит. Я сажусь в машину, захлопываю дверь и пристегиваю ремень. Быстрее. Ну быстрее же!

Вадим заводит двигатель.

— Ты как?

— Все хорошо, — коротко говорю я и отворачиваюсь к окну.

— Эм, а прощаться ни с кем не будешь?

— Нет. Поехали, пожалуйста.

— Ну хорошо, — тот пожимает плечами, не спорит. Тихо шуршат камешки под колесами, я сжимаю руки, ногти впиваются в ладонь; а за окном мелькает забор и сосны, машина набирает ход, я прикрываю глаза. Только бы не плакать. Ну не маленький ведь уже.

Черт, а что я думал, в конце-то концов? Что человек, который может читать мысли, не поймет, что со мной происходит? Я надеялся, что если не буду думать об этом, не буду хотя бы при нем, то он не узнает. Я не хотел, чтобы кто-то знал, боялся этого, и, видимо, не зря. Этот черт понял все раньше меня. Я вот только вчера это осознал, что больше не чувствую никаких запахов. И ведь молчал, даже мне не сказал, чтобы потом вот так… Предатель.

— Там Татьяна такой стол собирается накрыть, — говорит вдруг Вадим. — Наверняка соскучился по домашней еде?

Предатель. И в то же время, вряд ли он считает себя таким. Черт, не надо было говорить, что я боюсь отъезда, скорее всего, он решил это вчера, после нашего разговора, решил вот так вот мне помочь. Решить все за меня. За моей спиной. Поступить так, как я больше всего ненавижу. Он ведь знал это и все равно… Предатель. Не сказал мне ничего! Сразу пошел к Бурову, небось еще и сказал ему, что дольше держать меня здесь просто вредно, а тот, видимо, уже созванивался с Вадимом, вот они все и решили. Нет, я мог бы, конечно, попытаться поговорить с Вадимом, но… Нет. Не мог бы. Он бы просто не понял. Да и оставаться здесь, после того, как Костя так поступил со мной, я и сам не хочу. Просто, как надоедливого щенка, выставил за дверь. Все, поиграл и хватит? Мне вдруг отчетливо вспоминается один наш разговор с Костей, один из тех редких моментов, когда мне казалось, что он со мной полностью откровенен:

«— Когда я стал вести практику. Это было недолго, но все же… Нас всегда учили, что мы должны держать дистанцию с пациентами. Не включаться эмоционально, не думать об этом слишком много. И с одной стороны — это правильно, можно так включиться в проблемы людей, что захочешь повеситься. Но мне как раз таки, это всегда легко давалось. Наверное, даже слишком легко.»

— Мда, — шепчу я. — Слишком.

— Ну и хорошо, — весело говорит Вадим. — Татьяна тебя откормит, не сомневайся.

За окном проносятся столбы, деревья, дома, перекрестки, и все повторяется вновь.

Мне вдруг вспоминаются, как он искал меня целый день, когда я сбежал, как шел потом со мной пешком, когда я не хотел садиться в машину. Как мы сидели на пляже, как давали друг другу те дурацкие обещания. Может, все-таки не надо было сбегать вот так? Может, надо было припереть его к стенке, заставить ответить… Хотя бы нормально попрощаться? Но вот передо мной опять его взгляд в кабинете Бурова. Доброжелательно-отстранённый. Так смотрят на знакомых, на коллег, пациентов, но не на тех, кто тебе дорог. И то, как он поступил, так не поступают с друзьями и близкими. Черт! Да с чего я, вообще, взял, что что-то значил для него? Да, он был со мной дружелюбен, помогал, разговаривал. Но ведь по большей части он слушал, и я почти ничего о нем не знаю… Черт! Да и какая теперь разница — притворялся или нет? Я уехал. Сбежал. И вряд ли мы когда-нибудь еще встретимся. В конце концов, я же хотел, чтобы мне подали знак. Может, мне и стоит поблагодарить его за то, что он принял это решение за меня. Я слышал где-то, что так иногда учат плавать — бросают в воду и смотрят — поплывет или нет. А меня даже не в море бросили, так, в мелкую лужицу. Ведь я возвращаюсь домой, не правда ли? Разве это не то, чего хотели бы для меня мои родители? Нормальной жизни. Простой, понятной, рядом с близкими мне людьми.

— Предатель, — едва слышно, так что Вадим меня даже не слышит, шепчу я. Уже не зло, скорее тоскливо. — Чертов предатель.

За окном проносятся столбы, деревья, дома, перекрестки. Вадим рассказывает что-то о своей дочке и улыбается. Наверное, это правильно, хорошо. Наверное, так и должно было быть. Все эти дни, что я провел здесь, они похожи на искры. Прекрасное, но недолговечное волшебство. А лето вот-вот закончится, вслед за ночью наступит утро, и золотые искры станут просто пеплом, который смоет осенний дождь.