Дневник благодарности

Глава 14. Последнее желание. Часть 1. Старые сказки

Несмотря на то, что я лег почти на рассвете и удалось поспать всего пару часов, просыпаюсь я абсолютно бодрым и полным сил, и впервые за долгое время точно знаю, чего я хочу. Я хочу гулять. Целый день бродить по городу, и меня не способны испугают ни густой туман, ни мелкая морось, ни грязь. Оставшись дома один, я тут же собираюсь и выхожу на улицу. Внутри все вибрирует и дрожит от предвкушения, будто я собираюсь не просто пройтись по городу, а как минимум найти где-нибудь тайный проход в волшебный мир.

Вообще, мне всегда очень нравилось ходить. Просто идти куда-то, ну или ехать, главное, перемещаться в пространстве, нигде не задерживаясь на длительное время. Какими бы тяжелыми не были мои мысли, они в такие моменты всегда, будто не поспевали за мной, и я мог быть уверен, что пока двигаюсь вперед, им меня не догнать. Мне нравилось бродить по улицам, пусть и без особой цели, и удивляться всему так, будто я пришелец с другой планеты. Порой я терял эту способность на время, но она всегда возвращалась рано или поздно. Может, в этом тоже кроется одна из причин моих частых прогулов школы и университета, ведь это было так легко и просто — встать на дорогу и позволить ногам унести тебя туда, куда им вздумается, а мир вокруг будет приоткрывать тебе свои тайны, одну за другой: как ранее не замеченный загадочный проулок между домами; увитая плющом калитка у реки, ведущая в таинственную усадьбу, тоже скрытую за зеленой изгородью; особенно красивая рябь на воде в самой обычной луже и отражающийся в ней кусочек неба; одинокий старый фонарь в пустынном дворе, или солнечный луч, преломившийся сквозь ожерелье капель на голой ветке.

Сегодня я позволяю себе окунуться в это странное пьянящее чувство с головой, и серый унылый город охотно становится таинственным лабиринтом, в котором, я точно знаю, спрятано некое сокровище, остается только его найти.

Есть и еще одна вещь, о которой я почти забыл, но в детстве она была моей любимой игрой — видеть только мне понятные подсказки и знаки, которые обязательно должны привести меня к цели. И сегодня я разрешаю себе полностью довериться им.

Вначале они приводят меня в центр города, на пешеходную улицу, вымощенную плиткой. Круглые шары фонарей, зажженные днем из-за густого тумана, наполняют пространство теплым оранжевым светом. Витрины по обе стороны похожи на окна в другие миры — синий свет из мира книг, розовато-сиреневый из кафе, зеленый от кинотеатра. Фигуры людей, идущие навстречу, вначале размытые, по мере приближения вырисовываются, словно наброски на бумаге, становящиеся полноценным рисунком.

Мигнувший фонарь на развилке подсказывает, что стоит свернуть налево, — там лестница к парку. На длинной аллее парка фонари не горят, зато их заменяют кроны еще не сбросивших листья деревьев — они и впрямь похожи на свечи, как и тот платан во внутреннем дворике университета. Аллея выходит к реке, и я не задумываясь перехожу через мост на другую сторону. Вскоре дорожка становится хуже, в асфальте появляются выбоины, из-за дождей наполненные водой и напоминающие крохотные озерца. Это место, где набережная постепенно из парка превращается в частный сектор, и с той стороны где я иду, начинаются разномастные заборы: глухие и высокие, каменные или из металлических кованых прутьев. На одном из них желтым написано — «Смотри в себя». Я ненадолго задерживаюсь рядом, пытаюсь заглянуть в себя и понимаю, что надо идти дальше. Вскоре дорога начинает отходить в сторону от реки, домики становятся все проще, заборы все ниже. Выйдя к развилке, я опять останавливаюсь в задумчивости, но мне помогает собака из крайнего дома: она начинает лаять, и я понимаю, что от частного сектора мне надо свернуть направо.

Только сейчас до меня доходит — куда именно я иду. Эта дорога давно осталась в прошлом, но мои ноги, видимо, хорошо ее запомнили. Из тумана впереди вырисовывается тень высокой башни, ее очертания напоминают маяк. Хотя нет, конечно же, это была никакая не башня и не маяк, а всего лишь недостроенное высотное здание на окраине, то самое, куда я частенько наведывался с приятелями, а иногда и один.

Тут очень тихо, только вдалеке из тумана доносятся звуки редких машин и лай собак. Мне вдруг становится немного страшно, все-таки я совершенно один забрел в такое место, о котором много разных слухов ходит, но густой туман придает мне уверенности. Я чувствую себя в нем так, будто завернут в мантию-невидимку. Даже если я и встречу какого-нибудь подозрительного типа, всегда можно будет дать деру и скрыться в тумане. Хотя сейчас, несмотря на некоторое беспокойство, внутри все равно есть уверенность, что ничего плохого со мной не случится.

Как только я подхожу к большой прорехе в железном заборе, окружавшем недостройку, и переступаю через гнутые прутья, неожиданный порыв ветра сдувает туман, а из-за низких облаков показывается краешек солнца. Думаю, это наилучший из знаков на сегодня.

При свете солнца, это место кажется совершенно другим, нежели в моих воспоминаниях. Нет, серые бетонные стены и торчащие из них прутья ржавой арматуры по-прежнему на месте, как и граффити, и под ногами при каждом шаге хрустят осколки стекла, словно галька, пару раз я даже замечаю шприцы, но все равно сейчас я не чувствую той тревоги, что всегда начинала мучить меня в этом месте. Может, дело в том, что на этот раз я не сбегаю сюда, и не ищу в этих серых холодных стенах, пахнущих сыростью и бычками, укрытия. Но все же что-то тянет меня в это место, словно здесь спрятана некая часть меня, одна из тех, что я пытаюсь найти и снова собрать воедино.

Кругом становится тихо: ни звуков машин, ни лая собак. Удивительно завораживающая вещь — недостроенные или оставленные дома, вроде с виду это все тот же дом, но без жильцов — просто пустая оболочка. Хотя этому еще повезло — девятиэтажка стала временным приютом для многих, кому не нашлось места где-нибудь еще. У меня появляется такое странное трепетное чувство, будто я зашел в гости к одинокому старику, который радуется визиту почтальона, словно это его родной внук. Ну да, я ведь тоже в какое-то время был одним из тех, кому это место стало не то чтобы домом, но как минимум временным укрытием от внешнего мира, привалом после долгой дороги.

— Привет. Давно не виделись, — здороваюсь я.

Здание отвечает мне гулом, низкой протяжной нотой заплутавшего в пустынных лестничных пролетах ветра.

Я вхожу внутрь. Мне не хочется забираться на самый верх, я поднимаюсь на второй этаж и сажусь на ступеньки, напротив пустого оконного проема с видом на пустырь, бездумно сую руку в карман, собираясь по старой привычке достать сигареты, но, конечно же, там ничего нет. В общем-то, мне и курить не хочется, просто здесь будто действительно открывается некий портал в другой мир, где я еще учусь в десятом классе и таскаюсь сюда, прогуливая уроки вместе с такими же неприкаянными и вечно ищущими что-то, ну или бегущими от чего-то, ребятами.

На гладкой стене сбоку кто-то нарисовал огромное цветное граффити, судя по всему, это какая-то надпись, точно какое-то слово, но я никогда не умел полностью разбирать эти странные витиеватые шрифты. Зато чуть ниже, вполне понятными буквами выведено: «Заболел жизнью? Помогу излечиться», еще ниже — «Еноты правят миром». Дальше парочка простых матов, чуть правее снова обнаруживается это «Смотри в себя», которое я уже видел на заборе, еще дальше кто-то зеленым баллончиком вывел: «Выйди из дома. Совершай ошибки.» Эта надпись мне нравится, я читаю ее еще раз и понимаю, что неверно разглядел, там оказалось не «совершай ошибки», а «соверши ошибку». Первый вариант нравится мне куда больше, так что я решаю его запомнить. Ну а выше всего этого, так высоко, что я даже не понимаю, как туда вообще смогли достать, красной и черной красками какие-то отчаянные фанаты группы «Алиса» написали ее название на полстены.

Внутри что-то сжимается, а я все никак не могу отвести взгляд от этого, совершенно обычного с виду, граффити. Будто что-то отчаянно пытается вырваться наружу, сердце бьется быстрее.

— Алиса, — шепчу я. В этом имени есть что-то такое… Черт, я даже ни одной их песни не помню, ну кроме той, что про осень. Тогда что?

Я не понимаю, что именно со мной происходит, но я повторяю его еще раз, а потом еще, пока вдруг не выкрикиваю его так, что оно эхом отражается от бетонных стен и уносится куда-то вверх, к девятому этажу.

— Али-и-и-са-а-а-а!

И тут внутри меня словно прорывает плотину, и воспоминания пестрым, бурным потоком хлещут в мою несчастную голову. Димка, Даша, Влад, Женька… Костя… Имена, лица, чьи-то голоса и фразы, все смешивается так, что мне требуется какое-то время, прежде чем все это приобретает некое подобие стройной понятной картины. Последней стала Она. Ее образ самый размытый и нечеткий, он напоминает мерцающее солнце за ветками деревьев, его тепло согревает меня на пару секунд, а потом внутрь закрадывается холод.

Я вспоминаю все: как попал в интернат, который сами его обитатели называли домом отдыха; как прожил там эти полгода, как подружился с Дашей, Димкой и Владом; но вместе со всем светлым, я вспоминаю и мой побег, злые слова Кости, как он кричал на меня за тот нелепый случай с Владом; а потом снова тепло — наши разговоры у моря, треск костра и песни; а потом опять холод — смерть Димки… Меня несет будто на волнах, я то взмываю на самый гребень, то оказываюсь внизу, рискуя быть погребенным под темной безжалостной водой. Самые мутные и непонятные воспоминания последних дней — поход и мой отъезд. Все это безумие застывает на острой холодной ноте — последний разговор с директором и Костей, его спокойный отрешенный взгляд, равнодушные слова… На какую-то секунду я думаю, что лучше бы не вспоминал, что мне плевать что там и как и почему я вообще все это забыл, что лучше бы мне потерять память снова, но я вовремя себя обрываю, потому что отчего-то вдруг понимаю — я стою на самой грани, стоит мне только пожелать, и память вновь покинет меня, только в другой раз вернуть ее будет сложнее.

— Не-е-ет, — шепчу я. — Ну уж нет. Еще раз у вас это не выйдет.

Не знаю, кого именно я имею в виду, но злость на неведомых злодеев помогает мне успокоиться, а потом я встаю на ноги и делаю шаг вперед. Просто обычный шаг, вряд ли он действительно реально может на что-то повлиять, я, наверное, мог бы просто сделать его в своей голове, мне достаточно принять решение, но мне очень хочется реальных подтверждений, доказательств. Я будто прохожу сквозь прозрачную преграду, невидимый портал между мирами, который я надеялся найти в этом месте и нашел. Теперь позади меня остался тот мир, где я полгода провел в стерильном до невозможности реабилитационном центре, а я вновь вернулся в этот странный и непонятный, где на окраине приморского городка стоит старое, дореволюционное здание, окруженное парком с соснами, где непонятного было больше чем понятного, где в сказках больше правды, чем в самой научной из научных книг, и где обитает необыкновенная девочка по имени Алиса.

— Алиса, — повторяю я вслух, будто это имя заклинание, придающее мне сил. — Алиса… Кто же ты, Алиса?

***

Смятение, нет, даже хаос в моей голове был таким, что я, наверное, проболтался бы по городу до глухой ночи, но звонок обеспокоенной тети, не заставшей меня дома, вернул меня в реальность.

Я приказал себе успокоиться и идти домой. Переступив порог квартиры, мне на какой-то миг показалось, что все случившееся со мной сегодня, было просто наваждением, разыгравшейся фантазией, но на моем столе лежала тетрадь с рисунком корабля, в ноутбуке была запись о моей первой встрече с Дашей и Владом — а значит, все-таки это правда. Это — было. Только что теперь мне делать? Тот шаг, что я сделал сегодня в недостройке, на самом деле, такая малость. Что мне делать? Первым порывом было немедленно броситься на вокзал и купить билет, а если не найдется билета, доехать автостопом до того городка, чтобы убедиться, что мои воспоминания не вымысел, что тот интернат и впрямь существует, как и его жильцы. Но воспоминания о моем отъезде, немного остужают мой пыл.

Костя… То, как мы расстались, так быстро, нелепо, холодно… Я все никак не могу отделаться от чувства, что он был рад моему отъезду, то как он говорил со мной — будто прогонял. Не знаю. Все, что было — и наши ссоры, и примирение, и те откровенные разговоры, я ни с кем никогда так не говорил… Но теперь мне все это кажется нереальным, ненастоящим, будто картонным… И воспоминания снова путаются. Если бы у меня были записи. Черт! Ну конечно! У меня ведь был дневник, я даже вспоминал о нем и пытался найти. Там ведь было столько всего… Я вдруг отчетливо вспоминаю, как писал в нем в ту последнюю ночь. Ну да, я уснул прямо с ним, а потом он, видимо, упал под кровать, а на утро из-за всей этой суматохи я напрочь о нем забыл. Он наверняка так и остался лежать под кроватью.

Воспоминания о дневнике увесистым грузом падают на ту чашу весов, что отвечает за то, что мне нужно вернуться. Возможно, если бы я прочел его, все было бы иначе, но мне просто страшно, что мои воспоминания, сейчас больше похожие на неясные расплывчатые картины, окажутся лишь моей выдумкой, обманом. Что, если я вернусь назад и все окажется чужим? Может быть, лучше ничего не менять? Просто продолжить жить новой жизнью, учиться, думать о будущем и не возвращаться к прошлому? Сейчас я, как никогда, чувствую, что мне будет легко все забыть и начать заново, с чистого листа, оставив позади плохое, мои обиды, злость и боль. Но ведь вместе с ними я оставлю и то хорошее, что было со мной. Или нет? И это теплое чувство останется где-то глубоко внутри, будет согревать и поддерживать меня. Может, и так. Может, это не то, что быстро исчезнет. Может, в этом и был смысл, некий ритуал исцеления, после которого надо просто жить дальше, я не знаю…

И все же, почему я забыл? Такое уже бывало раньше, когда какие-то вещи просто вылетали из моей головы, как некоторые моменты с отцом, авария, но полгода — это как-то уж слишком. А еще Влад, который зачем-то меня навещал… Вот же скотина! Он ведь даже не сказал мне ничего, пожелал удачи и смылся! А я думал мы поладили… Хотя с другой стороны, он явно понял, что я все забыл, и решил не делать из себя местного сумасшедшего и не пытаться вернуть мне память. Скорее всего, я бы просто не стал его слушать. А может быть, и стал бы. Черт, не знаю. Но зачем он вообще приезжал? Вот что странно, ладно я забыл, но ведь ни Даша, ни Женька, с которыми я уж точно поладил больше чем с Владом, так и не попытались связаться со мной. Мда, все-таки, если бы не приезд Влада, не наша встреча возле универа, я бы и сейчас мог подумать, что все эти люди просто причудились мне, что я их выдумал. Но он был абсолютно реален. Ерунда какая-то…

Мне снова кажется, что я оказался на перепутье, под моими ногами в разные стороны разбегаются дороги, и я опять не могу сдвинуться с места и выбрать одну из них. Я хочу знать наверняка, что ждет меня там, а так не бывает. И в то же время до меня наконец доходит простая и банальная истина — решение этой старой надоевшей мне головоломки. Сегодня, гуляя по городу, я слушал музыку в плеере, и когда вслед за очередной песней включилась следующая, я вдруг обрадовался и удивился, потому что эта песня была именно той, которую мне хотелось услышать после предыдущей. А потом, я едва не рассмеялся от своей глупости, ведь это был старый плейлист, который я сам же и создал почти два года назад, а значит, последовательность этих песен я сам выстроил так, как мне нравится. И сейчас я думаю, а что, если и в жизни так же? Нет, все сложнее, конечно, но сам принцип. Что, если все так же и с этими «билетами»? Просто в какой-то момент мы сами выбираем их, а потом забываем? Что, если никто никому их не выдает? А если все именно так, проблема не в том, что я его не получил, а в том, что до сих пор не выбрал, и мне просто надо сделать это сейчас.

Я делаю глубокий вдох, выдох, потом еще и еще, пока снова не обретаю так необходимое мне спокойствие. Ладно. По всему выходит, что разобраться в этом я смогу только тогда, когда снова вернусь туда. Неважно, что я узнаю; даже не важно, как мой приезд воспримет Костя; неважно, какое решение я приму после визита туда. Даже если я не найду ничего, если все мои обрывочные призрачные воспоминания окажутся ложью и выдумкой, а реальность будет куда прозаичнее и проще — мне это нужно. Потому что иначе, я просто не смогу жить дальше, а это вовсе не то, что я могу себе позволить. Просто, когда я вернусь, я точно буду знать, что делать дальше. Во всем этом надо хотя бы попытаться поставить точку, и еще — забрать дневник. А то, чего доброго, кто-то найдет его и будет читать, а мне бы этого очень не хотелось, к тому же я так и не исправил ту дурацкую надпись на обложке.

Принимать решения всегда здорово. Я окончательно успокаиваюсь, а потом вдруг вспоминаю свою вчерашнюю запись в новом дневнике и мне даже становится смешно. Что, хотел чуда? Вот тебе и исполнение желания.

Я иду на кухню. Тетя Таня еще не спит, пьет чай и читает какую-то книгу.

— Я завтра хочу съездить кое-куда, — я стараюсь говорить как можно спокойнее и увереннее.

— Куда? — удивленно спрашивает она. — Ты ведь только выздоровел, да и универ…

Как ей объяснить? Судя по всему, ни она, ни Настя, ни Вадим с Сашкой, не помнят где я провел последние полгода. Это странно и мне совершенно не понятно, как такое может быть, потому в объяснениях надо быть осторожным, чтобы лишний раз их не волновать. Да я и сам, если честно, не уверен в том, что все это было.

— Меня один друг пригласил, — уклончиво говорю я. — Мы в центре познакомились. Он очень просил меня приехать, говорит, что хочет мне что-то подарить на день рождения. А с понедельника я вернусь в универ, можно?

— Ну, если это так важно… — тетя смотрит на меня немного подозрительно, и я краснею. Не люблю врать.

— Очень важно, — со всей уверенностью подтверждаю я, хоть это правда.

— Хорошо. Все-таки, ты уже взрослый, — тетя вдруг улыбается, встает и треплет меня по волосам.

Уже вернувшись в комнату, я вдруг понимаю, что она могла решить, будто дело в какой-то девушке. Впрочем, это к лучшему, и я пока не стану ее переубеждать. Так, по крайней мере, мне не станут задавать слишком много вопросов.

***

Я просыпаюсь очень рано от странного беспокойства. Вчера я изучил расписание автобусов на сайте, до моего еще полдня, но я встаю, собираю рюкзак, зачем-то переодеваюсь пару раз, решая какую рубашку надеть. Не то чтобы меня это сильно волновало, скорее, просто так, чтобы убить время. Заметив меня, примеряющего рубашку у зеркала в ванной, Настя многозначительно хмыкает. Мда, видимо, своими догадками тетя поделилась и с ней.

Выезжаю я тоже раньше положенного и потом целый час сижу на вокзале, хожу туда-сюда и опять сижу в ожидании автобуса, все не решаясь выпустить из пальцев и положить в карман билет. Кто тут думал о том, что ему нужно выбираться из опостылевшего зала ожидания и что ему нужен билет? Что ж, теперь у меня, как минимум, есть один, а потом — будь что будет.

Когда время подходит вплотную, мне даже начинает казаться, что автобус не придет. Но нет, вот объявляют посадку. Я занимаю место у окна в самом конце и, чтобы хоть немного отвлечься, включаю музыку. Мы едем очень медленно, каждая остановка кажется мне бесконечной, а я все никак не могу перестать проигрывать в голове то, что меня ждет.

Но какой бы бесконечной не казалась дорога, рано или поздно она заканчивается. Я выхожу на знакомой остановке, той самой, где мы с Костей однажды подобрали Влада. Потом вниз по улочке к морю, а вот и знакомые заборы, и магазинчик, сейчас за поворотом должна быть проходная, еще немного. Я подхожу ближе, а там… Ничего. Просто пустырь. Внутри меня все обрывается.

Автобус подскакивает на кочке — я резко открываю глаза и с невероятным облегчением понимаю, что все это был просто дурной сон. А за окнами уже мелькают знакомые домики, и через пару минут, прямо как в моем сне, автобус тормозит у той самой остановки. Я быстро выбираюсь на улицу, а потом замираю в нерешительности. Вдруг сон окажется правдой? Нет, как бы там ни было, мне все равно надо идти.

И опять, как в дурацком сне, я иду по той же самой улочке, вдоль тех же пляжей и заборов, мимо магазинчика, и наконец вижу стены знакомого здания, мелькающие между сосен. А вот и проходная. Шлагбаум, знакомый охранник в будке. Все такое же, каким было, когда я уехал. Те же дорожки, те же деревья, те же стены и двери. В груди что-то щемит, и я невольно вспоминаю, как оказался здесь впервые, и каким неприветливым показалось мне это место. Вот сказал бы мне кто-то тогда, что придет день, когда я сам так отчаянно буду стремиться сюда, я бы пальцем у виска покрутил. Но все же мне страшно. Меня раздирает два совершенно противоположных желания — немедленно бросится вперед и убежать без оглядки. Что, если я все-таки ошибся? Что, если меня сейчас не пустят, или я войду, но там не окажется никого знакомого: ни Бурова, ни Даши, ни Кости, никого? Или еще хуже — они там будут, но это будут вовсе не те люди, которых я помню? Что, если они даже меня не вспомнят? Или вспомнят и так равнодушно скажут: «И чего ты приперся?».

— Вы что-то хотели? — спрашивает охранник, подходя ближе и прищурившись, разглядывает мое лицо. Видимо, неподвижно замерший парень напротив ворот, показался ему достаточно подозрительным, чтобы выйти из будки.

В моей голове пролетает еще пара десятков беспокойных мыслей и вариантов ответов, среди них есть и трусливо-банальный — «Нет, я просто мимо проходил». Мне ужасно страшно, что вот сейчас он меня прогонит, скажет, что нечего тут всяким шляться, чтобы я проваливал, но он, сделав еще пару шагов мне навстречу, вдруг перестает щуриться и улыбается.

— А, это ты, — говорит он. — Извини, что-то я совсем слепой стал…

Я не уверен, правда ли он меня узнал, или принял за кого-то другого, так что снова не знаю, что сказать, но он добродушно продолжает:

— Забыл что-то или просто так заглянуть решил?

Я неуверенно киваю, хотя это вряд ли похоже на ответ, а потом вдруг спрашиваю:

— Так вы меня помните?

— Фу ты! Я хоть без очков плоховато вижу, но все-таки не зря тут сижу. Память у меня еще слава богу, — он стучит пальцем по лбу и продолжает уже не так возмущенно. — Конечно, помню. Я всех помню, кто тут был. Да и все вы рано или поздно возвращаетесь… Ты это, проходи, дождь скоро начнется, — охранник кивает на небо. Я поднимаю голову, — там и впрямь все затянуто низкими серыми тучами.

Я делаю пару неуверенных шагов, и, оглянувшись на охранника, который уже встал под крохотный козырек будки и достал сигареты, спрашиваю:

— А директор, Алексей Романович, у себя?

— Да куда он денется?! — машет рукой охранник.

Я вдруг улыбаюсь. Действительно, куда? Только разве что из моей дырявой башки…

Холл главного корпуса тоже пустой, впрочем, это не удивительно, сегодня будний день, наверняка большинство детей сейчас на занятиях. Я вновь вспоминаю как шел, а точнее ехал в коляске по этому коридору впервые, и вдруг думаю — а что, если я сейчас открою дверь, а там, как и в тот раз, на диванчике, подогнув под себя ноги, будет сидеть Алиса? И все станет нормальным, понятным, и я наконец получу все ответы на свои вопросы. Нет, это было бы слишком просто. Но если ее там нет, то тогда уж кто, как не Буров, сможет мне все объяснить. Нет, да он просто обязан!

Перед дверью я опять останавливаюсь, а потом, резко выдохнув, стучу.

— Войдите.

Я приоткрываю дверь, нерешительно заглядывая в кабинет. Здесь все так же, та же мебель, те же фотографии, даже маленький электрический чайник на подоконнике. Буров поднимает голову не сразу, вначале что-то дописывает, но когда я все-таки встречаюсь с ним взглядом, последние надежды на то, что он что-то мне объяснит, стремительно начинают таять. Он меня не узнал. И самое странное, что я даже не удивился, будто ждал чего-то подобного. Только вот в груди так щекотно, что кажется, будто я сейчас расплачусь. Нет, надо взять себя в руки.

— Вы… — начинает он озадаченно, потом немного хмурится.

— Это я, Клим, — говорю я тихо.

Он смотрит на меня несколько мучительно долгих мгновений, за которые от моей последней надежды почти ничего не остается. Но вот в его глазах что-то меняется, и он растерянно улыбается.

— А-а-а, Клим. Прости, что-то я… — он привстает со стула, опираясь рукой на стол, будто у него кружится голова. — Ты… Ты как тут? Что-то случилось?

Я еще раз делаю глубокий вдох и решительно захожу в кабинет, прикрыв за собой дверь.

— Здравствуйте, — несмотря на бурю внутри, я пытаюсь улыбнуться как можно более расслабленно и приветливо. — А я вот в гости решил заглянуть. Можно?

— Можно, конечно, — Буров все еще пытается прийти в себя, явно не понимая, что с ним только что было.

Ничего, господин директор, я во всем разберусь. Ну хоть попытаюсь.

— Ты проходи, — продолжает он, и я сажусь в кресло. — Чай будешь?

— Да, спасибо, — в его голосе все еще есть нотки замешательства и растерянности, так что пару минут на чай — это как раз то, что нужно, чтобы он немного пришел в себя. А еще мне надо кое-что проверить…

— Черный или зеленый? — спрашивает тем временем Буров, подойдя к такому знакомому шкафчику.

— А с земляникой есть?

Он уже открыл створки и разглядывает несколько железных банок на полке.

— Нет, я такой не… — он вдруг замолкает, и едва дрогнувшей рукой достает из дальнего угла ту самую баночку, из которой когда-то Алиса заваривала мне свой любимый чай.

— Странно, не помню, чтобы у меня такой был, — слышу я его бормотание. Но потом, видимо, берет себя в руки, так что когда он снова оборачивается, улыбка у него куда более уверенная. — Тебе повезло, гляди-ка, — говорит, встряхивая баночку.

А внутри меня будто рвется еще одна струна. Так я и думал. Еще в день отъезда меня преследовала мысль, что чего-то не хватает, что я что-то забыл. Значит, не я один… Я до последнего надеялся, что Буров, с которым она была так близка, не забудет ее. Но он забыл, и я вдруг очень ясно понимаю, что если попытаюсь ему напомнить, это будет без толку. Она ушла в тот последний день похода и забрала все воспоминания о себе, будто дверь за собой закрыла. Только почему я все вспомнил?

Буров наливает чай в кружки, снова садится за стол.

— Как ты себя чувствуешь? — участливо интересуется он.

— Хорошо, — я отвечаю односложно, все еще пытаясь успокоить рвущее меня изнутри отчаяние. Да, директор не сможет дать мне все ответы на вопросы, которые мучают меня, но все же на некоторые, тоже не менее важные…

— Знаете, я забыл кое-какие вещи, — начинаю я. — Спешил тогда и забыл. Я бы хотел…

— Ох, конечно, — Буров машет рукой. — В той комнате сейчас никто не живет. Сказать по секрету, я даже не уверен, что там кто-нибудь убирал, так что наверняка все, что ты забыл там и лежит. Забирай, конечно.

— Спасибо, — я улыбаюсь.

Между нами все еще чувствуется некая неловкость и не могу понять, связано ли это с тем, что Буров не сразу смог меня вспомнить, или есть что-то еще.

— Скажите, — я осторожно подбираю слова в надежде, что мне хоть в чем-нибудь повезет. — А Костя… Константин Климов, он… — я даже не успеваю договорить, а уже по лицу директора понимаю, что попал в точку. У него опять то же самое немного виноватое выражение, как и в день моего отъезда. — Он сейчас здесь?

Буров отводит глаза, обводит взглядом кабинет, мне кажется, у него сейчас такой же вид, какой был у меня в тот день. Он, как и я, будто ищет какую-то поддержку вовне. И я прекрасно знаю что. Я тоже оборачиваюсь и смотрю на диван. Там на подлокотнике по-прежнему лежит ярко-оранжевый шарф. Он не убрал его, а значить где-то глубоко внутри у него еще осталось что-то, какие-то отголоски памяти, тонкая золотая ниточка, которая связывает его и Алису. Я уверен в этом, потому что такая же была и у меня. Но я не тот, кто может помочь ему, потянуть за нее и вернуть память, это может сделать только он сам.

— Так он здесь? — повторяю я свой вопрос.

Буров вздыхает и отрывает наконец взгляд от шарфа. В его взгляде быстро гаснет рвущаяся изнутри тоска, но я успеваю ее заметить и мне тоже становится больно, а вместе с этим появляется раздражение. «Как же так? От того, что он не понимает причины своей тоски, боль не становится меньше. Разве это не жестоко?» — мысленно обращаюсь я к ней, но Она не спешит мне ответить.

— А Костя… Он уехал.

Из-за охвативших меня чувств, я даже не сразу понимаю, что именно сказал Буров, но вот до меня наконец доходит смысл его слов.

— А надолго? Когда он вернется?

— Не знаю, Клим. Боюсь, что возвращаться он не собирается.

— В смысле? — я не понимаю. Мне почему-то казалось, что Костя, это своего рода такая же незыблемая величина для этого места, как и Буров. — Как он… Он ведь не собирался никуда уезжать. А как же его…? — я дотрагиваюсь до головы, не зная насколько пострадала память директора. Как знать, может и о тех способностях он не помнит.

— Ты имеешь в виду его дар? Он исчез, Клим, — немного грустно поясняет Буров. — Еще в начале сентября. А Костя, как только это понял, сразу же собрал вещи и уехал.

— Куда?

— Не знаю. Он мне не сказал.

— И вы даже не догадываетесь?

— Ну… — Буров опять явно что-то не договаривает.

— Скажите, пожалуйста, — я решаю немного надавить на жалость. — Я… Понимаете, мы тогда так расстались, если честно, я хотел поговорить с ним.

Кажется, у меня получилось, потому что в глазах директора появляется сочувствие.

— Прости меня, Клим, — с грустной улыбкой говорит он. — Боюсь я сыграл во всем этом немалую роль, хотя, видит бог, я хотел как лучше. Костя, понимаешь, он… Не сердись на него, пожалуйста. Думаю, он вряд ли тебе рассказывал, но в прошлом…

— Я знаю о его жене.

— Он тебе говорил?

— Да, он рассказывал, как она умерла. Только я не понимаю, причем здесь это?

— Значит, он рассказал не все, что, впрочем, неудивительно. Он ведь не говорил тебе о причине ее самоубийства?

— Я думал, у нее была депрессия.

— Это да, но все же это случилось не на пустом месте. Костя наверняка не одобрил бы, что я все это тебе говорю, но раз уж ты вернулся, думаю, стоит все прояснить. Ну, насколько это возможно… Я и сам не все знаю. Он никогда особо ни о чем не просил, но в конце августа он пришел ко мне с просьбой, чтобы я помог отправить тебя домой как можно быстрее, и я не смог ему отказать.

— Почему? — я чувствую, как к горлу подкатывает ком. Да, я все же недооценил свои способности обманывать самого себя. Алиса, память, всякая мистика, но все же Костя, был одной из самых важных причин, почему я все-таки вернулся сюда. Я хочу все прояснить.

— Он не захотел мне объяснять, но я все же догадываюсь о причине. Когда я просил его присмотреть за тобой, я ведь не просто так это сделал… — Буров опять тяжело вздыхает, разглядывая чаинки на дне чашки, будто надеется увидеть там какие-то ответы. — Я знаю его довольно давно. Мы пересекались с ним еще когда его отец был жив. И я был немного знаком с его женой. Он довольно закрытый человек и мы редко с ним об этом говорили, так что я, по сути, знаю только сухие факты. Его жена, славная девочка… Они рано поженились и спустя какой-то короткий срок она забеременела. И она, и он были рады, но потом врачи сказали, что есть подозрения на хромосомную аномалию, надеюсь, ты понимаешь?

Я киваю.

— Ну и сказали, что лучше будет сделать аборт. Юля этого делать не хотела, но она очень доверяла Косте, у нее кроме бабушки никого не было, так что он и его семья… Мда. Он сомневался. Решил посоветоваться с отцом, он все же был близок к медицине. Ну а тот, понятное дело, стал убеждать его, что подобное им ни к чему, что будут у них еще дети, что такая ноша не для молодой семьи, что у них все еще впереди, а такой ребенок будет только помехой. Ситуация, конечно, непростая… Я и сам не знаю, как поступил бы на его месте. Костя, всего-то на четыре года старше тебя был, послушал отца, уговорил Юлю, и она сделала аборт. А о том, что аборт прошел неудачно, они узнали гораздо позже, и Юля… Она и так тяжело тогда все это пережила, а узнав, что детей у них быть не может, она… В общем… Ты знаешь, как все закончилось.

Буров опять тяжело вздыхает и наливает мне еще чаю.

— Ну а Костя, понятное дело, чувствовал вину, и за Юлю и, конечно же, за тот аборт, за то, что уговорил ее… Когда у него началась вся эта ерунда с голосами, и он думал, что сходит с ума, я предложил ему поработать в этом месте. И он ухватился за эту возможность как утопающий за соломинку. Немалую роль сыграло и то, какие именно дети здесь находятся, думаю, он считал это своего рода искуплением. Правда, оказавшись здесь, мне кажется, ему еще хуже стало. А когда появился ты… Честно, на тот момент я не знал, как его растормошить. А мне ведь твой дядя Вадим немало о тебе рассказал, вот я и подумал, что вы друг другу сможете помочь.

— Но почему он так хотел, чтобы я уехал? — преодолевая боль в горле спрашиваю я. Не то чтобы я уже не догадывался, но я хочу, чтобы кто-то это сказал.

— А ты не догадываешься, Клим? Тебе ведь восемнадцать только исполнилось, правильно? Тому ребенку было бы примерно столько же, и я хоть и не телепат, но очень сомневаюсь, что Костя об этом не думал, особенно когда вы стали ладить. Думаю, он привязался к тебе, а потом решил, что это неправильно. Ну а то, что он говорил — о том, что у тебя есть будущее и что тебе здесь не место, это, конечно, все верно, в какой-то степени. Но, думаю, все же главной причиной было то, что он… Ну как бы это сказать… Тебя от себя, что ли, спасал. Как-то так.

Буров разводит руками, а потом встает, подходит к окну и выглядывает на улицу. А я, пока он не видит, все же позволяю себе улыбнуться. Да, все это безумно грустная история, но я не могу сдержать рвущегося наружу бесшабашного счастья — значит, не все равно. Хотя и в другом я тоже был прав — он все же солгал мне. Врал, когда говорил, что не считает наши способности проклятьем. Именно так он думал. И все эти слова о том, что он простит меня, а я его — чушь. Он даже не думал прощать себя, а я, дурак, повелся. Обманул меня как ребенка. Хотя в его глазах я таким и был. Обманщик. А ведь мне тогда и впрямь стало легче, я ведь думал, что помогаю ему, только вот он и не собирался отказываться от того, что взвалил на себя.

— Так вы не знаете, куда именно он уехал? — взяв себя в руки спрашиваю я.

— Насколько я знаю, квартиру в столице он продал, так что… Да. Ему-то, собственно, кроме своей мамы не к кому ехать.

— Я знаю, что она у каких-то родственников, за границей.

— Да, он как-то говорил, в Италии, кажется. Но города я не знаю. И даже если вдруг захочу спросить у него, он не скажет, — отвечает Буров, снова возвращаясь за стол, и я вдруг замечаю в его глазах лукавые искорки.

— Но возможность спросить у вас все-таки есть, — медленно говорю я.

— Он очень упрямый, так что вряд ли станет говорить с тобой даже по телефону. Если что-то решил, его и сам черт не переубедит, — на губах директора появляется легкая улыбка.

— Я такой же, — улыбаюсь я. — Дайте мне телефон, а я уже сам разберусь, черт мне будет нужен или кто похуже.

Буров пару раз барабанит пальцами по столу, разглядывая меня, а потом все же дает мне свой мобильный. Я нахожу номер Кости и быстро переписываю, пока он не передумал.

— Знаешь, — вдруг немного мечтательно говорит Буров. — Я ведь все хотел уговорить его, чтобы он в будущем занял мое место. Я ведь не вечный, а мне бы не хотелось бросать все это на произвол судьбы. Думаю, из Кости вышел бы хороший приемник, но… Я уже говорил, что он жутко упертый? Если вдруг так случится, что у тебя найдется некое волшебное средство, замолвишь за меня словечко? — Буров вдруг подмигивает мне, и я не могу сдержать улыбки.

— Не сомневайтесь, господин директор, — говорю я весело, сжимая в руке теперь бесценный телефон.

— Ну и хорошо.

И уже направляясь к двери, я вдруг зачем-то спрашиваю:

— Скажите, а я могу переночевать здесь? Одну ночь?

— Конечно. Разве я не говорил, чтобы ты чувствовал себя как дома?

Из кабинета директора я вылетаю словно на крыльях, правда, они довольно быстро слабеют. Все же Буров прав, и Костя очень уперт, да и если он за границей, ему ничего не стоит просто выключить телефон, поменять номер и оказаться для меня совершенно недоступным. А значит, прежде чем звонить ему, мне нужно что-то… Если честно, я пока просто не знаю что. А еще неплохо было бы понять — что именно я от него хочу.

***

Я не успеваю выйти из коридора, когда слышу их голоса, на долю секунды замираю, а потом срываюсь на бег. Даша и Женя стоят в холле рядом с огромными, набитыми под завязку походными рюкзаками. Даша как раз заботливо пристраивает рядом с ними гитару в чехле.

— Привет, — я сбавляю шаг и подхожу ближе.

Девчонки оборачиваются и на этот раз недоумение в их глазах, такое же как до этого было у Бурова, меня не пугает. Теперь, по крайней мере, понятно, что они не связывались со мной не потому, что не хотели, а потому что просто забыли.

— Ой, Клим. Ты как здесь? — Женька узнает меня раньше Даши, ну а Даша, услышав мое имя, встряхивает головой, а потом на ее лице отображается смесь радости и возмущения.

— Ах ты! — восклицает она, подходя ближе, а потом резко обхватывая меня за шею начинает ерошить и без того лохматую шевелюру. — Мелкий негодник! Свалил и ни слова от тебя!

— От вас тоже, — хриплю я. Мне, конечно, немного обидно, что меня так легко забыли, но сейчас я ужасно рад их видеть, и рад, что рады они.

Даша вдруг выпускает меня и недоуменно хмурится, видимо, пытаясь найти в памяти опровержение моих слов, но их нет. Ну а я уже не смотрю на девчонок, пытающихся что-то вспомнить, я уверен, что некое оправдание происходящему их мозг найдет очень быстро, так что мне даже не придется стараться. Мое внимание приковано к Владу. Этот паршивец так тихо подошел, что девчонки его еще не заметили. И вот он стоит позади них и ухмыляется, гад! У него за спиной еще один огромный рюкзак, а в глазах ни намека на то, что он не знает, кто я такой. Я открываю рот, готовый немедленно выпалить кучу вопросов, да нет — я уже с кулаками был готов на него броситься, но он только качает головой, а потом прижимает палец к губам. Этот жест напоминает мне Алису и тот момент в походе у костра, и я быстро беру себя в руки.

— Приехал таки… А ты вовремя, — наконец говорит он, обнаружив себя и опять ухмыляется.

— Да, реально очень вовремя, — подтверждает пришедшая в себя Даша. — Мы вот уезжать собрались.

— И вы тоже? — мне не удается скрыть огорчение.

— В смысле тоже? — не понимает Даша, а потом на ее лице появляется понимание. — А, ты уже знаешь… Нет, мы только на время, — улыбается девушка.

— И, между прочим, сейчас времени у нас не так и много, — замечает Влад, глядя на часы.

— Ой! — вдруг восклицает Женька и быстро возвращается к лестницам. — Я забыла кое-что! Я сейчас! — кричит она на ходу.

— Вы втроем едете? — удивляюсь я.

— Ага. Женька теперь мой личный падаван, — смеется Даша. — Буров разрешил, чтобы она с нами поехала.

— А куда?

— Помнишь, ребята летом приезжали, со спектаклем на праздник?

— Конечно, помню.

— Так вот, они меня и Влада пригласили с собой во что-то типа тура по разным местам, у них какой-то спонсор крутой нашелся. Хотят поехать не только по детдомам, а еще по больницам, ПНИ, домам престарелых, и еще на какой-то фестиваль… В общем, мы месяца на три уезжаем, но потом, понятное дело, вернемся. А Женька очень просилась. После того, что было летом, мы и Буров решили, что ей будет полезно развеяться, к тому же музыка для нее явно в приоритете.

Даша говорит весело и быстро, я внимательно разглядываю ее и понимаю, что мне и спрашивать даже не надо, как у нее дела. Как у меня и у Кости, ее «дар» тоже пропал. Вот и все.

— Слушай, вы пока тут постойте, мне к Алексею надо заскочить, — вдруг прерывает себя Даша и уходит к кабинету Бурова, а мы с Владом наконец-то остаемся одни.

— Судя по твоему виду, ты собираешься меня пытать, — говорит он.

— Если понадобится, — улыбаюсь я.

— Не надо, — парень поднимает руки, изображая что сдается. — Пощади!

— Тогда не трать время, и пока мы одни, раз уж при других ты почему-то говорить не хочешь, объясни мне какого черта произошло. Ты ведь не забыл меня, да? И зачем ты приезжал? И…

— Тише, быстрый какой. Думаешь, я тебе вот прям все сейчас по полочкам разложу? Я и сам не все понял. Просто в какой-то момент заметил, что все вокруг начали тебя забывать и очень удивился. Сказать по правде, не сильно меня это беспокоило, но проверить я все-таки решил и приехал к тебе. А когда понял, что и ты все забыл, то решил, что значит так и надо, и что если надо будет по-другому — ты все вспомнишь и без моей помощи.

— Супер, — кривлюсь я. — А если бы я не вспомнил?

— Ну, ты бы вряд ли от этого страдал.

— Это как сказать…

— Но ты ведь вспомнил, — этот гад снова улыбается.

— Но почему эта ерунда, вообще, случилась? И почему ты не забыл?

Влад бросает обеспокоенный взгляд в сторону коридора — Даши пока не слышно; но он все же говорит тише:

— А ты как думаешь? Без нее не обошлось, скорее всего.

— Алисы?

— Значит, и это ты вспомнил, — довольно улыбается Влад.

— А другие ее забыли?

— Мгм.

— И Даша? И Женька?

— Все. Кроме нас с тобой.

— Но почему?! — Я не выдерживаю и повышаю голос. — Эй, если ты знаешь — объясни. Кто она?

Влад прикусывает губу, видимо, решая стоит ли отвечать, а потом качает головой.

— Нет. Во-первых, если ты сюда все же вернулся, то скоро сам все поймешь. А во-вторых… Будем считать, что это моя маленькая безобидная месть.

— За что?! — удивляюсь я, но он не отвечает. По лестнице вприпрыжку спускается запыхавшаяся Женька, прижимая что-то к груди.

— Вот! — она хватает меня за руку и вкладывает что-то в ладонь, и я вижу, что это та самая монетка, которую мне подарила Алиса и которую я потом отдал Димке.

— Но как такое возможно? Он ведь… — я осекаюсь.

— Дима показывал мне ее, говорил, что это твой подарок, и я подумала, что ты бы хотел, чтобы у тебя было что-то… От него, — смущенно говорит Женька.

— Спасибо, но ты уверена, что не хочешь оставить ее себе? — я все же немного сомневаюсь, стоит ли мне забирать ее обратно.

— Нет, думаю, это твое, — серьезно отвечает она, немного напоминая мне сейчас по интонациям самого Димку.

— Спасибо, — еще раз повторяю я и прячу монетку в карман.

— Ну что, ребят, идем? — к нам возвращается Даша. — Клим, проводишь?

— Конечно.

Я подхватываю один из рюкзаков, и мы выходим на улицу. Даша и Женька наперебой рассказывают мне о том, что нового случилось пока меня не было:

— Лена и Артем разрисовали коридор на третьем.

— А ты уже слышал, что Машку забрали?

— Как забрали? Кто?

— Помнишь того лесничего, ну который нас в походе провожал? Он видел, как она рано утром в последний день лиса кормила, представляешь? Настоящего!

— Да, она его, видимо, сильно зацепила. Он все у Бурова на обратном пути о ней расспрашивал. А потом через неделю к нам с женой приехал. Романыч бумажные дела всегда быстро решает, если ему все нравится.

— А еще Рому и Катю тоже хотят забрать. И Стас! Ты ведь его знаешь? Его родители за границу забрали, на какую-то операцию.

— Да, говорят, что есть шансы, что он будет ходить.

Ото всех этих новостей, от полного безумия этого дня, у меня начинает кружиться голова. Сцены, лица, все так быстро сменяет друг друга, что я не успеваю ухватиться за какую-то мысль и толком ее осознать, но несмотря на это — мне хорошо и спокойно, будто и не было никакой разлуки. Даже наоборот, — из-за нее мы стали еще ближе.

Когда начинается подъем, мы с Дашей немного отстаем.

— Даш, — тихо спрашиваю я. — А ты… Как твои видения?

— Знаешь, нормально. То есть видений нет. Не знаю временно или навсегда, но это началось еще в походе. Мне вдруг стало так легко…

— После той песни? — неожиданно, даже для себя, спрашиваю я.

Даша удивленно смотрит на меня, а потом пожимает плечами.

— Не знаю, может быть… Понимаешь, мне еще тогда такой сон странный приснился. Там была девушка в белом с красными лентами в волосах, и мы говорили… Поначалу я вообще про этот сон забыла, но потом он стал вспоминаться. Я даже песню-балладу написала…

— Здорово! Люблю твои песни, пришлешь?

— Хорошо, когда приеду… но пока только слова, — улыбается она. — А ты как?

— Да нормально. Я вернулся в универ, с родными вроде как порядок, так что…

— Сейчас вроде не каникулы, прогуливаешь? — девушка хитро улыбается.

Рассказывать о потере памяти, думаю, все же не стоит, да и учитывая, что им вот-вот садиться в автобус, у меня все равно не хватит времени все объяснить. Пока я думаю, что ответить, Даша уже продолжает:

— В общем, много что изменилось, как видишь. Дядюшка вот тоже свалил. Как и ты, кстати, тоже толком не попрощался, гад. Хотя я рада, что у него вся эта ерунда закончилась, может, и мигрени его пропадут.

— Ты тоже не знаешь куда он уехал? — без особой надежды спрашиваю я.

— Неа… Но знаешь, если бы не он, я, может, и не решилась бы вот так просто уехать, — Даша немного грустно улыбается. — А так, даже если он наконец из норы вылез! — она смеется. — Мы общались с ним немного, как раз перед отъездом, и он сказал мне такую фразу… Что иногда так выходит, что смерть близких — это лучшее, что может с нами случиться.

— Что?! — я замираю на месте от неожиданности. Эта фраза… Это ведь из моего дневника, я точно помню. Неужели он…

— Ну это в том смысле, что мы становимся лучше, пережив такое, — поясняет Даша, видимо, расценив неправильно мою реакцию. Я беру себя в руки.

— А, я понял. А еще он что-то говорил?

— Ага, о том, что нужно что-то сделать для них, — говорит девушка.

Я даже не знаю смеяться мне или плакать. Этот черт, по сути, пересказал ей мои слова! Но я даже рад, ведь я хотел однажды найти такие слова, чтобы ей стало легче, видимо, мне все же это удалось, пусть и таким вот странным способом.

— Только я с ним не согласна, — говорит вдруг Даша. — Я думала об этом, и знаешь, мне все же кажется, что жить так, как хотел бы кто-то, неважно — близкий или нет, живой или мертвый — это неправильно. Смерть, приходя в нашу жизнь, должна учить нас больше ценить свое время. И нет способа лучше ценить его, нежели как идти своим путем и делать то, что хочешь именно ты. Как думаешь?

— Наверное, — тихо отвечаю я.

Мне в голову вдруг приходит странная мысль, что спорить в подобных вещах с человеком, который видел смерть сотни раз очень глупо, и что, возможно, в этом и был смысл ее странного дара, пусть она и сама пока этого не осознает. Понять смерть, нет, даже не так — Смерть, с большой буквы. И ведь теперь каждое ее слово, сказанное об этом, или спетая песня, — будут иметь силу. Эти мысли напоминают мне тот странный рассказ, написанный ночью после Дня рождения. Как все-таки забавно моя память пыталась вспомнить все произошедшее со мной. Даша вот очень похожа на Баярда, а Змей, — конечно же, вылитый Влад…

Я не успеваю додумать, так как мы подходим к автовокзалу. Автобус уже ждет, и водитель деловито заталкивает чемоданы и сумки в багаж.

— Ну что, друг мой, не прощаемся, — улыбается мне Даша, а потом обнимает. — Номер свой дай, а то опять пропадешь.

Я диктую ей номер телефона, а еще электронную почту на всякий случай. Потом настает очередь Женьки, и она тоже меня обнимает. Девчонки поднимаются в салон, и Даша, напоследок улыбнувшись, говорит: ” Алонси!» — и я не могу сдержать улыбку.

Мы с Владом вновь остаемся одни. Он придерживает рюкзаки, ожидая, когда подойдет их очередь к загрузке; а я, понимая, что это мой последний шанс хоть что-то у него выспросить, пытаюсь что-то сказать, но ничего не успеваю; он сам оборачивается ко мне и вдруг говорит то, что я совершенно не ожидал от него услышать:

— Кстати, я уже давно хотел поблагодарить тебя. Спасибо, что вернул меня тогда.

— Да не за что, — мне кажется, я даже немного краснею. — Да и это ведь не я, а Костя…

— Пф, да без тебя он бы и пальцем не пошевелил, так бы и держал нейтралитет, — фыркает Влад, потом протягивает мне руку и еще раз говорит очень серьезно. — Спасибо.

— Может, все-таки объяснишь? — я сжимаю его ладонь покрепче и не даю ее вырвать. Водитель уже берется за рюкзаки, так что времени совсем мало. — Пожалуйста, — я умоляюще смотрю на него, но он улыбается, а в глазах снова загораются лукавые искорки.

— Я же сказал, что это маленькая месть.

— За что?! Объясни хотя бы это!

— Скажем так, за то, что случилось со мной, я не в обиде, сам виноват. Даже больше скажу, думаю, что я склонен тебя поблагодарить. Но вот за нее, — Влад кивает на автобус, видимо, имея в виду Дашу. — За то, что пришлось так долго ее искать, и за то, что случилось пока меня не было рядом… Тут уж извини.

— Да о чем ты?! — что он, черт возьми, несет?!

— О том, что Спутник всегда и все будет делить с тобой пополам. Запомни это, Хронист, — очень серьезно говорит он и хлопает меня по плечу. — Ну, бывай! До встречи!

Он успевает запрыгнуть на ступеньки, перед тем, как закрывается дверь. Из окна мне машут улыбающиеся Даша и Женька, я тоже машинально поднимаю руку.

Автобус уже давно уехал, на его место встал другой, стемнело и зажглись фонари, а с неба начинает накрапывать мелкий дождь, когда я наконец нахожу в себе силы сдвинуться с места и пойти обратно.

Если честно, не помню, как я вернулся, даже не помню, как поднялся наверх в свою комнату. Кажется, со мной кто-то здоровался, но я не помню кто именно, и что я отвечал.

Как такое возможно? Он ведь не мог видеть мои записи… Почему он назвал меня так? Это ведь не может быть правдой?! Какая-то глупая шутка… Это ведь просто рассказ, выдумка, сказка, попытка вспомнить, да что угодно, но только не… Правда?

Дверь открывается с легким скрипом, меня окутывают такие знакомые запахи дерева и старой бумаги. Я скидываю обувь, рюкзак, валюсь на кровать, и сон мгновенно затягивает меня.

***

Я даже не удивляюсь, когда вновь оказываюсь в лесу у костра. Кажется, за эти дни я порядком устал удивляться. Только на этот раз я точно знаю, что мне все же придется побороть страх и оставить костер, иначе я просто не найду ответы, который так ищу.

Я снова бреду по лесу. Ноги утопают во влажном мху, кроны высоченных деревьев скрывают небо. Ему словно нет ни конца ни края. Я уже давно потерялся, а костер исчез из виду, но я все равно продолжаю идти.

— Что ты здесь делаешь? — мягкий тихий голос раздается за моей спиной.

Я оборачиваюсь и вижу, как из-за дерева выходит лис. У него серая шерсть, его хвост путается в тумане, словно является его частью, а глаза — абсолютно человеческие, серебристо-серые, как и он сам. Нет, это не просто лис.

— Я знаю тебя! Ты — Хранитель Леса?

— Верно, — говорит он спокойно и повторяет свой вопрос — Так что ты здесь делаешь?

— Я… Наверное, сплю. Я не знаю, как оказался здесь. Я просто хотел найти кое-кого. Может, у нее совсем другое имя, но я знал ее как Алису.

— Я знаю о ком ты, — мне кажется, что Лис слегка улыбается. — Но встретиться с ней в твоем мире, как это было раньше, лицом к лицу, ты уже не сможешь. Время вышло, и такие, как она, еще не скоро проявятся в твоем мире в том облике, который могут увидеть человеческие глаза.

Я пытаюсь скрыть разочарование, а он продолжает.

— Но ты каким-то чудом оказался на самом краю моего мира, что довольно странно. Мой мир хоть и близок к человеческому, но так легко найти сюда дорогу, пусть и во сне, мог разве что тот, кто уже некогда здесь бывал.

— Я не помню, чтобы когда-то был здесь, — растерянно говорю я.

— Это пока не так важно. Времени у тебя немного, так что нам стоит поспешить. Тебе повезло. Здесь ты можешь с ней поговорить. Я проведу тебя.

— Спасибо, — я благодарно улыбаюсь.

— Ты — друг моего друга, — спокойно отвечает Хранитель.

Мы идем по лесу. Деревья становятся все выше, а их стволы уже так огромны, что их не смогли бы обхватить и десять человек. Густой туман стелется под ногами, воздух становится гуще и плотнее.

— Вот мы и пришли, — говорит Лис, когда мы выходим на небольшую поляну, от которой тропинка начинает подниматься на невысокий холм. — Иди прямо. Тут она выглядит иначе… Впрочем, ты сам все увидишь.

— Спасибо. Я могу как-то отблагодарить тебя?

— Просто передай моему другу, что мое обещание в силе, — говорит Лис и исчезает в тумане.

Я поднимаюсь по тропинке и вскоре выхожу на поляну в центре холма, на которой растет огромное раскидистое дерево, а на одной из веток сидит Золотая птица. Я растерянно замираю, вспомнив свою сказку про мальчика. Быть этого не может. Но я все же делаю еще несколько шагов вперед, птица открывает глаза, а потом стремительно слетает с ветки, и я не успеваю даже заметить, как это происходит, — но передо мной уже стоит девушка.

Она почти не изменилась, только волосы стали длиннее, лицо немного взрослее, и теперь на ней не джинсы, кеды и свитер какой-нибудь яркой раскраски, а длинное золотистое платье. Кажется, я, как и мальчик из моей сказки, потерял дар речи, только улыбаюсь, и она улыбается в ответ.

— Так это все правда, — наконец шепчу я. Даже встреча с Лисом не так поразила меня, как осознание, что мои странные рассказы могут оказаться правдой. — Не может быть…

Алиса улыбается еще лучезарнее. У меня вдруг начинает кружиться голова, а предательские ноги слабеют, и я, не выдержав, сажусь на траву и опускаю взгляд. Почему-то на нее очень трудно смотреть.

— Ой, прости, — говорит она. — Так привычнее будет?

Я снова смотрю на нее, — передо мной уже та самая девчонка, которой не дать и шестнадцати, в джинсах, кедах, и яркой оранжевой футболке. Она подходит ближе и садится напротив меня, скрестив по-турецки ноги, как она всегда любила это делать.

— Я рада, что ты нашел меня, — говорит она и кладет мне руку на колено, и мне сразу становится легче.

— Так значит, все это правда? — повторяю я. — Та сказка о Золотой птице… Это ты и есть?

Вопрос совершенно глупый, но она не смеется надо мной, а просто кивает.

— Да, правда. Это была наша с тобой первая встреча. Тогда ты родился в этом мире, и, скорее всего, именно потому, что этот мир стал истоком твоего пути, так легко смог найти дорогу сюда и на этот раз.

— Меня провел сюда Лис. Тот самый, из сказки про Дракона?

— Да, он самый, — улыбается она.

— Значит, и это правда… А Маяки? Тоже?

— Тоже, — снова кивает она. — Все это как разные страницы одной и той же книги.

У меня такое чувство, что я резко поглупел лет на десять, что веду себя, как маленький ребенок, задаю очень глупые вопросы, но иначе я просто не смогу уместить все это в своей голове.

— И ты — Золотая птица, — повторяю я, неотрывно глядя в ее глаза, — а я… Странник?

— Верно.

Мои сумбурные мысли вдруг прерывает звук рассекаемого крыльями воздуха. Я поднимаю голову и вижу, что оказывается в тени на той же самой ветке сидела еще одна птица. Черная. И вот она теперь слетает вниз и тоже принимает человеческий облик. И первая моя мысль, как только я вижу ее лицо — «Какой же я идиот! Как я мог забыть о ней?!»

— Все же нашел нас… Вот же морока, — знакомый резковатый голос, словно окатывает меня холодной водой. Ольга, точнее та, кто называла себя этим именем, тоже немного изменилась: стала выше, ее черные волосы касаются земли, только глаза остались прежними — темные, будто поглощающие свет, только вот холод из них ушел, осталась только легкая насмешка. Она чуть склоняет голову набок, прямо как птица, и хитро улыбается.

— Что, не ожидал и меня тут встретить?

Я перевожу взгляд с одной девушки на другую и снова теряю дар речи.

— Не пугай его, — с улыбкой говорит Алиса Ольге. — Ему трудно видеть этот облик.

Та немного морщится, но тоже становится похожей на прежнюю себя, какой я видел ее в интернате.

— Видишь, я же говорила, что он придет, — радостно говорит Алиса.

— Это ты его привела, — недовольно отзывается Ольга. — Ты всегда делаешь то, что тебе вздумается. Особенно, когда дело касается твоих любимчиков, а их число все растет и растет.

В этом мире она куда разговорчивее, чем в нашем.

— Ну, может, я и помогла, но только самую малость, — Алиса задорно улыбается.

— Кто ты? — неожиданно для себя спрашиваю я, глядя на Алису. Конечно же, я имею в виду не то, что она Золотая птица из моих призрачных воспоминаний, а то, кто же она на самом деле. Я смотрю ей прямо в глаза и вдруг понимаю, что ко мне начинает приходить ответ. Видимо, он зрел уже очень давно. Воспоминания, все наши встречи, словно осколки разноцветной мозаики начинают складываться в понятную картину, и я наконец могу взглянуть на нее целиком. Алиса молчит. Видимо, она ждет что я скажу.

— Ты… — я пытаюсь подобрать слова, которые лучше всего бы подошли. — Ты… Ты, как золотая рыбка из сказок, — наконец выпаливаю я.

Ольга фыркает и закатывает глаза. Немыслимое буйство мимики для нее. Я краснею, но упрямо продолжаю:

— Нет, ты и есть она. Это все ты, ведь так? Ты нашла меня в больнице, это из-за тебя я попал в интернат и это ты вылечила мой позвоночник! И ты дала все эти способности! И забрала, когда ушла! И это из-за тебя я все забыл!

— И из-за нее все вспомнил, — дополняет иронично Ольга. — Ага, все она, — девушка опять фыркает. — Нет, ты только глянь? Твои любимчики совсем уж зазнались. Он меня даже не спрашивает. Я уж не говорю про младшую, о ней вообще предпочитают не думать и не говорить. И не боится совсем!

Ольга делает шаг вперед, смотрит прямо в глаза, и я вдруг чувствую, что меня как будто придавили каменной плитой. Я и так уже сижу, так что мне остается только склониться еще ниже, а Оля все надвигается на меня, в ее глазах горит пламя, а каждое ее слово придавливает меня все больше к земле, а по спине и лицу бежит холодный пот.

— Ты не спросил, но я, так и быть, отвечу. Потому что большую часть из того, что ты назвал, сделала я. Ведь я одна из тех, кого вы любите называть наказанием. Возмездием. Карой. Вы называете меня судьбой и неизбежностью. Я есть во всех мирах, моя воля властвует везде, кроме тех мест, что вы зовете Золотым Городом и Маяками. Вы, Странники, часто бежите от меня, иногда пытаетесь сражаться со мной, но вы даже не представляете, скольких из вас я сбила с пути и вновь вернула к стенам Белого Города. Кто-то из вас верит, что однажды ступив на свой путь вы избавились от меня, но это было бы так, если бы вы никогда не покидали Маяки. Но стоит вам ступить хотя бы в один из миров, вы попадаете в мою власть. Я, та, кто дал тебе это тело, твое имя; та, из-за кого умерли твоя мать и твой отец…

— Ну-ну, — вдруг прерывает ее Алиса. — Тише, радость моя, а то Клим ненароком решит, что ты главный злодей и с тобой, действительно, стоит сражаться.

— Пусть попробует, — хищно улыбнувшись, отвечает Ольга. — Это будет забавно. Особенно если учесть, что я утрачу свою силу лишь когда наступит последняя Ночь.

— Не бойся, — говорит Алиса. — Просто ей нельзя заводить любимчиков. И хотя всякого рода проверки и испытания — ее хобби, она вовсе не злая и не страшная. Она — справедливость.

— Я даю только то, что вы заслужили, — отзывается холодно Ольга. — А вот она, — Ольга кивает на Алису, — одно из воплощений того, что вы называете жалостью.

— Любовью, — мягко поправляет Алиса. — Ну или удачей.

— Ох, сойдемся на сострадании, — тихо ворчит Ольга, но мне удается увидеть, что ее губы на долю секунды дрогнули. Неужели пытается скрыть улыбку?

— Не стоит преувеличивать, мне доступны лишь маленькие чудеса. В масштабах вселенной, разумеется, — уточняет Алиса.

— Ты и с ними можешь много чего наворотить.

— И они ограничены лишь желанием человека, — продолжает Алиса, а потом подмигивает мне. — Но я всегда найду дорожку для тех, кто ко мне приходит, пусть она и будет трудной и непонятной.

— Вы Боги… Богини? — вопрос вырывается у меня сам собой.

— Ну… Можно и так сказать, — отвечает Алиса, — Хотя, если смотреть в суть, мы не сильно-то с тобой отличаемся. Просто, скажем так, я в дороге куда дольше, чем ты. А то, что ты назвал божественным, это, скорее, как… — она чуть заминается, видимо подбирая понятные мне слова, — Ну как должность, или работа.

— Ох и любишь ты все упрощать, — Ольга опять морщится, а потом наконец тоже находит себе место, садится у дерева, откидываясь на ствол, и продолжает, уже обращаясь ко мне:

— Я — первая дочь Хозяина Белого Города, Отца Справедливости, одного из столпов, на которых стоят миры. Я — его слово, закон и приговор.

— Ну а кто я такая, думаю, ты и так знаешь, — отвечает Алиса. — Ты ведь уже не раз слышал эту историю.

— Песнь Великого Странника? — спрашиваю я.

— Верно.

— А кто такой этот Великий Странник?

— Он, если говорить словами моей названной сестры, — Алиса кивает на Ольгу, — тоже один из столпов, на которых держатся миры. Истории о нем ты тоже слышал, хотя, возможно, и не думал, что это именно о нем, так как он постоянно меняет лица и имена. Но одно из имен ты слышал совсем недавно. Господин Дорог, Хамир.

— Тот спектакль… — потрясенно говорю я. — И это правда?

— Ты скоро поймешь, что в твоем мире сказки оказываются правдой гораздо чаще, чем научные книги, — отвечает Ольга. — Деградация, короткая память, потрясающее невежество…

— Постой, и о нем пела в той песне Даша? В походе, — от озарения я даже не замечаю, что только что перебил это немыслимо грозное существо, называвшее себя некогда Ольгой.

— Верно, солнце мое, — Алиса опять одаривает меня лучезарной улыбкой.

— А потом Даша избавилась от своих видений… — продолжаю я.

— Во всех мирах нет никого, кто любил бы песни об этом ее Господине больше, чем она, — иронично замечает Ольга, кивая на Алису. — Так что куда уж тут без ее любимого маленького чуда. Хотя, если вспомнить, кто именно прямо-таки заставил спеть ее…

— Но, несмотря на это, она все же смогла растопить и твое сердце, — Алиса снова смотрит на Ольгу.

— У меня тоже есть маленькие слабости. Там пелось о моем доме, как-никак. Так что да, может, мое сердце и растаяло, как ты говоришь, и пришлось немного ослабить хватку.

— Значит, наши способности все же были наказанием? — грустно спрашиваю я.

— И да, и нет. Все не так просто и однозначно. Я ведь тебе уже говорила, помнишь?

— Ты о монетке?

— Рада, что ты запомнил. Благословение и наказание неотделимы друг от друга. Одно предвещает другое, порой самая страшная кара в итоге обернется подарком, а самый драгоценный подарок — страданием, которое вновь-таки приведет к счастью, рано или поздно. Это как две руки одного человека. И мы с ней, — Алиса снова кивает на Ольгу, которая наконец перестает кривиться и становится серьезной, — хоть мы и кажемся противоположностями, но мы очень тесно связаны. Мы и есть те самые две стороны. Там, где есть я, всегда есть и она, и наоборот. Ее дороги ведут ко мне, мои к ней. Так и то, что было с вами, каждый из вас был волен сам решать, чем в итоге для него все это обернется. Кто-то принял это как искупление, и избавление потребовало некой платы, а для кого-то это стало даром.

— Но ведь почему-то все это случилось, — говорю я.

— Неважно с чего все началось. У свершившегося никогда не бывает лишь одной причины. Их всегда так много, что, боюсь, я не смогу тебе объяснить абсолютно все. У каждого события, неважно, считаешь ты его плохим или хорошим, так много причин, что для того, чтобы сосчитать их, не хватит цифр известных тебе. Бесконечное переплетение долга, свободы выбора, удачи… Когда людям кажется, что что-то происходит из-за них — это лишь крохотная часть. Их выбор — лишь одна ниточка, которая привела их к случившемуся, но она — лишь одна из тысяч. — И что привело к тому, что я все забыл?

— Много чего, — на лице Алисы снова появляется детская озорная улыбка. — Видишь ли, когда я уходила, мне хотелось напоследок все же оставить каждому из вас какой-то подарок, ты ведь знаешь, что я люблю исполнять желания.

— И порой перегибаешь палку, — ворчит Ольга.

— Вот Даша, например, попросила кое с кем встретиться, Влад — вернуть свою драгоценную память, которую, между прочим, именно с твоего легкого слова он потерял.

— Я не нарочно. Ну, может, немного. Он мне, кстати, спасибо сказал, — я смущенно отвожу глаза.

— Кто-то хотел родителей, кто-то — навсегда остаться со своим даром, кто-то — здоровье, в общем, желаний было много. И я исполнила их в той мере, в которой смогла, а если и не исполнила, то приблизила. Я заглянула к каждому, не только к тебе, если ты, конечно же, помнишь наше прощание.

— Помню. Но не помню, чтобы просил все забыть.

— Нет, не просил. За тебя это сделал кое-кто другой.

— Костя! — вдруг выкрикиваю я.

— Ага. Он самый.

— Но как… Зачем? Ему что, было мало меня из интерната выпихнуть? — от возмущения я чуть не подскакиваю на ноги, но насмешливый взгляд Ольги меня остужает. — Зачем? — повторяю я уже более спокойно.

— Ну как же зачем? — удивляется Алиса. — Конечно, он хотел как лучше, впрочем, так всегда и бывает с подобными неприятными неожиданностями. Но, как я уже сказала, у свершившегося не бывает одной причины.

— Да уж, тут надо отдать должное твоему чувству юмора, вышло все-таки забавно, — отзывается Ольга, глядя на Алису.

— Он решил, что начать новую, нормальную жизнь будет для тебя лучшим исходом, — говорит Ольга, обращаясь уже ко мне. — Это, конечно, совершеннейшая глупость по отношению к вам, Странникам. Но я даже была удивлена, что он не попросил чего-то для себя. Степень его самобичевания даже меня поразила. Но, так называемое предательство тебя, стало его спасением. Он шел и шел по моей дороге, а потом сам не заметил, как перед ним открылась ее. — Ольга указывает на Алису.

— Да, он мог попросить что угодно, — улыбается Алиса, — и выбрал такую ерунду. Но в итоге оказалось, что для него подобное решение было самым верным. Самопожертвование, вот чем это было для него.

— Но как же моя свобода? — удивляюсь я. — Нет, я конечно рад, если моя потеря памяти в итоге смогла ему помочь, но что было бы, если бы я не вспомнил?

— Вряд ли что-то страшное, ты и так опять все забудешь, — фыркает Ольга.

— Как забуду?! Опять?!

— Ну, по твоим меркам не так скоро, а вот по моим — твоя память не длиннее, чем у аквариумной рыбки.

— Не переживай, ты ведь уже проходил это, — успокаивает меня Алиса. — Самое важное всегда останется с тобой. А что касается Кости, думаю, ты и сам понимаешь… Он другой, не такой, как ты, Влад или Даша. То, что для тебя стало волшебством, для него так и осталось наказанием. Он был уверен, что в какой-то мере спасает тебя от этого странного, иллюзорного мира и от самого себя.

— Он не Странник, — шепчу я.

— Пока что нет, но мог бы стать им.

— Ты сказала, что причин для потери памяти было несколько. Желание Кости, а что еще?

— Как что, глупый? Твое желание, конечно же!

— Как я мог такое попросить? — изумляюсь я.

— Ну попросил ты не совсем это, но подобный способ решения был наиболее простым.

— И что же я попросил?

— Да то же, что и в прошлый раз, — смеется Алиса. — Мне так нравится твое постоянство.

— Найти дорогу? — неуверенно спрашиваю я, уже зная, что прав.

— Забавные у нее понятия о свободе выбора, правда? — спрашивает Ольга. — То она только сокровенные желание исполняет, то выворачивает слова потерявшегося в лесу мальчишки так, как ей хочется.

— В любом из миров много дорог. Откуда мне было знать, что он имеет в виду какую-то там тропинку? — пожимает плечами Алиса, но в ее глазах столько лукавства, что мне невольно вспоминается, как Даша называла ее лисой. Вот уж точно, что лиса.

— Ты попросил найти свой путь, — Алиса уже смотрим прямо мне в глаза. — А свой путь определяется тем, что ты сам его выбираешь.

— Значит, если бы я не забыл, у меня не было бы выбора? — удивляюсь я, но тут же понимаю, что все совершенно правильно. — Я бы не дал тому миру ни шанса.

— Ну вот, ты все понял. Ну, а другие стали тебя забывать, во-первых, чтобы им не было больно, а во-вторых, чтобы ты действительно выбрал сам. Влад был прав, когда не стал тебе помогать.

— Да уж, это я уже понял, — немного ворчливо отзываюсь я. Мне все же немного обидно, что Змей стал первым, кто разобрался во всем. Впрочем, на то он и Дракон с долгой памятью.

— Ну, а тебя-то почему забыли?

— Ой, ну зачем им помнить всякую ерунду! — отмахивается Алиса. — Кому надо — сами вспомнят. Вот как ты, например. А не вспомнят сейчас, так потом, или на каком-нибудь Маяке. Не обязательно что-то помнить, чтобы это было с тобой.

Мне вдруг вспоминается Буров, будто поблекший, с той невыносимой тоской в глазах.

— А как же Буров? — спрашиваю я. — Ладно другие, но мне кажется, он особенно страдает, и даже не понимает почему.

— А ты что же, еще не понял, кто он такой? Тоже ведь один из твоих знакомых.

Я пару секунд пораженно смотрю на нее, а потом до меня вдруг начинает доходить.

— Постой, он что, тоже Странник?

— Ага, и особый любитель терять память.

— Старик?!

— Он самый. Мы с ним старые друзья. И он уже научился заглядывать куда дальше, чем пока что умеешь ты. Для него, любовь в разлуке — одна из самых прекрасных вещей, так что могу тебя заверить, все что ты назвал страданием, когда-нибудь он назовет счастьем. Хотя вы все в этом немного похожи. Недаром мою дорогу зовут дорогой прощаний. Но рано или поздно дорога расставаний приводит к встречам, вспоминается давно забытое…

— И наоборот, — грустно говорю я.

— Да. И так тоже. Все повторяется, рано или поздно. Это будто морские волны.

— Но в чем тогда смысл?

— Ну ты ведь плывешь не к волне? Твой курс лежит к берегам. А волны всего лишь волны.

Поверь себе чуточку больше. Если однажды ты вышел в море, разве ты бы выбрал курс к какой-то волне? Или не выбрал его вовсе? Я уже говорила. Пусть голова не помнит, сердце помнит всегда. Все идут верным курсом, просто со стороны порой кажется, что кто-то выше, а кто-то ниже, кто-то попал в шторм или штиль. Главное, помнить куда держишь курс ты.

— Я хотел встретить тебя. И понять — кто я.

— Ну вот ты меня и встретил, а вскоре узнаешь и второй ответ, — улыбается Алиса.

— А чего хочешь ты?

— Ничего особенного. Того же чего и ты — быть той, кто я есть. Я — песня, путеводный огонь, и мне нравится вести, указывать вам путь. И для меня нет большей радости, чем то, когда вы сами становитесь огнем, когда разжигаете сердца других; когда вы, Странники, становитесь частью Песни.

— Значит, я им стану, — обещаю я. — Я буду очень стараться.

Ольга опять тихонько фыркает.

— Какой храбрый мальчик. Ты это перед лицом моей младшей сестры повтори.

Я смотрю на то, как она смеется, запрокинув голову и разглядывая что-то среди веток, и тоже смотрю туда, и мой взгляд неожиданно натыкается на еще одну птицу — белую, которая, видимо, давно уже наблюдает за нами. Заметив, что я смотрю на нее, она склоняет голову набок, будто приветствуя меня. Я не знаю насколько это уместно, да и вообще довольно странно обращаться к птице, но я все же тихо говорю:

— Простите… А вы…

Я не успеваю договорить, как она расправляет крылья, плавно опускается на землю.

И вот, передо мной стоит еще одна девушка. Белое платье, очень светлая кожа, глаза такого теплого цвета, будто мед, а волосы прям как у Ольги, такие же черные и длинные, только вот в них вплетены ярко алые ленты. У меня вдруг возникает такое чувство, что я где-то видел ее раньше, только вот где… Стоп. Это же она! Это она, она была там на озере! Я тогда почему-то толком не смог ее разглядеть, но сейчас я уверен — это была она. Я продолжаю рассматривать ее и мне вдруг вспоминаются слова Даши о ее странном сне. Девушка в белом с красными лентами. А потом память подбрасывает еще одни слова, сказанные не так давно Ольгой — «Я уж не говорю про младшую, о ней вообще предпочитают не думать и не говорить». Неужели… Та, с кем попросила встретиться Даша? Та, что всегда незримо присутствует в нашем мире… Та, с кем каждому предназначена встреча. Значит, я не ошибся, когда думал про еще одну незримую обитательницу интерната.

От осознания, кто именно стоит передо мной меня, бросает в дрожь. Нет, от нее не исходит той придавливающей к земле силы, как от Ольги, она не выглядит ни злой, ни страшной. Нет, ее облик прекрасен. Только вот от одной только мысли, кем она является — внутри все холодеет. Это какой-то животный страх, слишком укоренившийся, он принадлежит моему глупому телу и совладать с ним у меня нет сил, даже близость Алисы не помогает. Той, кто называла себя Ольгой, можно покориться, но можно и пробовать бороться. А вот от Нее… От Нее хочется только сбежать, исчезнуть, чтобы она никогда не нашла тебя, и в то же время тебя затапливает отчаяние, потому что ты понимаешь, насколько это глупо. Во всех мирах не существует таких убежищ, стен, дверей и засовов, чтобы спрятать тебя от смерти.

Она делает шаг навстречу, а я не могу сдвинуться с места. Смерть медленно подходит ко мне, а потом вдруг опускается напротив, улыбнувшись, протягивает ко мне руку и нежно проводит по волосам.

— Ну чего ты испугался, глупый? — мягко спрашивает она. — Я не сделаю тебе ничего плохого. Не надо меня бояться.

Тишину, повисшую на поляне, прерывает резкий смех Ольги.

— Ох, вот за что я тебя люблю, сестричка, так это за то, что как бы кто не храбрился перед тобой, он всегда показывает свое истинное лицо, — со смехом говорит она. — И всегда это — «Уже? О нет, только не сейчас!»

— Неправда, — с мягкой улыбкой говорит Смерть. — Клим вовсе не трус. Правда? — спрашивает она у меня.

Но я не могу ей ничего ответить и опускаю глаза, потому что Ольга права, я подумал именно то, что она сказала.

— Не сейчас, — тихо отвечает мне Смерть. — Конечно, когда-нибудь, и еще бесчисленное количество раз позади и впереди, но не сейчас.

— Рассвет скоро, — вдруг говорит Алиса. — Время заканчивается, Клим, тебе уже пора возвращаться.

Я поднимаюсь. Они стоят напротив меня, такие далекие, непонятные…

— Мы еще встретимся, — говорит мне Алиса. — Не грусти.

— Надеюсь, ты не станешь бояться меня в следующий раз, — говорит Смерть.

— Не стану, — обещаю я.

— Не обольщайся, — с иронией говорит та, кого я знал под именем Ольга. — Со мной ты тоже еще не раз повстречаешься.

Я неожиданно для себя широко улыбаюсь и говорю:

— С радостью! — а потом — просыпаюсь.