Дневник благодарности

Глава 6. Сосны и реки

Если бы не повязки на ноге и руках, вчерашний день мог бы показаться мне сном, настолько все это кажется нереальным. Мои неожиданные откровения, я ведь не собирался ничего такого рассказывать, но одно простое «расскажи» и слова вырвались помимо воли. И то, что он сказал… Вчера, когда мы возвращались обратно, пробираясь по темным коридорам, все казалось мне таким нормальным, естественным. А теперь мне невыносимо стыдно и страшно. Да, я до сих пор боюсь, что все же ошибся, и в груди все нарастает беспокойство, такое привычное, — «Что, если моя неожиданная откровенность обернется провалом?». Я будто чувствую себя голым, беспомощным моллюском, лишенным такой уютной раковины и выброшенным на берег. Я всегда боялся, что стоит мне показать кому-то свою слабость, этим непременно воспользуются, направят мои же слова против меня. Так уже было — я говорил то, что думал, а в итоге оказывалось, что мои мысли и чувства, просто слова глупого мальчишки, или еще хуже — ненормального.

Я разглядываю съехавшие за ночь грязные бинты на руках. Наверное, мне стоит их сменить, но идти к кому-то из врачей мне совершенно не хочется. Не хочу снова чувствовать на себе эти взгляды, они не скажут, но наверняка подумают, что я псих. Так ведь уже было… Нет. Я ни за что не хочу снова это чувствовать. Уж лучше пойти к Климову, хотя и это тоже — страшно. Вчера ведь он просто мог поддаться эмоциям, пожалеть меня. Да, ему ведь надо было вернуть меня назад. Может, он просто вел себя так, чтобы я доверился ему и вернулся. Ну да, он ведь говорил, что не хочет искать меня каждую неделю. В чем-то он прав. И сегодня вчерашние события могут предстать совершенно в ином свете. Я снова окажусь глупым мальчишкой, устроившим концерт на пустом месте.

Черт. Я сжимаю руку в кулак и зудящая боль разгорается в ладони.

На часах уже далеко за полдень, я проспал почти целый день. Обед уже прошел. Где мне его искать? Пойти в его кабинет? Стыдно. Теперь мне и самому все, что я вчера устроил, кажется неимоверно глупым.

Я все же встаю, колено простреливает иглой, но я одеваюсь, заглядываю в ванную. Ну вот. Мой синяк только-только утратил ярко-фиолетовый цвет и стал тускнеть, а я опять весь в ссадинах. И волосы уже так отрасли. Я пытаюсь хоть как-то привести их в порядок, но они все равно топорщатся в разные стороны. Бесполезно.

Я осторожно выглядываю в коридор. Никого. Наверняка в это время большая часть на улице, но мне это только на руку. Так как через коридор второго этажа я по-прежнему стараюсь не ходить, спускаюсь вниз и выхожу на улицу. На скамейках сидит несколько женщин, бдительно приглядывая за своими подопечными, а я стараюсь как можно быстрее пройти мимо, пытаясь не хромать, и натянув рукава так, чтобы не было видно рук. На меня никто не обращает внимание. В главном корпусе, как всегда, пустынно, я поднимаюсь на третий в лифте, сталкиваясь у выхода с каким-то незнакомым мне мужчиной.

— Привет, — он вдруг здоровается со мной и заходит в лифт, а я, как зашуганный зверек, проскакиваю мимо, скрываясь за поворотом. Ну что за глупость? Постукивания лифта стихают и в коридоре снова становится тихо. Из-за этого каждый мой шаг кажется громким и я стараюсь ступать потише, где-то в районе солнечного сплетения все снова сжимается. Я делаю пару вдохов и выдохов. Может его и не будет здесь? Я подхожу к двери и, зажмурившись, стучу, чтобы не передумать. Тихо. Наверное, его действительно нет. Я уже разворачиваюсь, чтобы как можно быстрее уйти, когда слышу тихий стук, будто что-то упало. Дверь резко распахивается, мне в нос опять ударяет запах табака.

— Ну что еще? — я замираю и вытягиваюсь как сурок, только вот у меня под ногами нет никакого пути к отступлению. Климов сейчас такой же, как при нашей первой встрече, весь помятый, всклоченный, глаза красные. — А, это ты… — говорит он, видимо, ожидая увидеть кого-то другого. Сегодня у него голос ниже и более хриплый, и еще я вдруг понимаю, что через плотную завесу запаха сигарет, от него исходит еще какой-то. Резкий, острый, я не могу дать ему название, но почему-то в голову приходит, что это запах боли.

— А я… Я просто… У вас голова болит? — я не знаю, что сказать.

Он устало трет глаза, потом сильно сжимает пальцы на переносице и говорит, явно через силу:

— Ты что-то хотел?

— Я, да нет, ничего серьёзного. Извините.

Я чуть отхожу, думая, что он сейчас же захлопнет дверь, как и в прошлый раз. Но он все еще не убирая руку от лица, сощурившись, смотрит на меня.

— Сходи на второй, — сипло говорит он, — найди там кого-то из персонала.

— Мне кого-то к вам позвать? — спрашиваю я. Неужели ему так плохо?

Мне кажется, он на пару мгновений забывает о головной боли, смотрит на меня удивленно. А потом даже слегка улыбается.

— Повязки смени, балда.

Вот же ж. Я и забыл зачем, вообще, приходил сюда. Он еще раз оглядывает меня с головы до ног.

— Ну и, думаю, на кухне тебе на этой неделе делать нечего, — заканчивает он и закрывает дверь.

Уже подходя к лифтам, я вдруг понимаю, что тоже слегка улыбаюсь. «Чему интересно ты радуешься?» — спрашиваю я себя.

***

В столовой без Бурова, Алисы, Даши, и даже без Влада, как-то очень пусто. Мне неуютно сидеть одному, кажется, что все только и делают, что на меня пялятся. Климов тоже не показывается, и я все никак не могу перестать думать о том, что почувствовал, когда ходил к нему. Он говорил, что такое периодически случается, но все же неужели это никак нельзя облегчить? А еще меня не оставляет назойливая мысль, что на этот раз именно я послужил причиной его приступа. Еще бы, если он искал меня целый день, то выходит тоже не спал практически сутки. Да и разговоры эти. Как бы там ни было, как бы он себя не вел, но мне кажется, что рассказывать такие вещи о Даше, Владе и особенно о себе, хоть он и сказал всего-то пару слов, но… Вряд ли это было приятно. Что, если ему стало хуже именно из-за этого? А вот мне стало, наоборот, — легче, но от этого еще сильнее стыдно.

Когда Климов и на следующий день не появляется на завтраке, мое чувство вины только усиливается. И в то же время я очень сомневаюсь, что мои переживания и беспокойства как-то ему помогут, особенно если я опять вздумаю наведаться к нему. Чтобы хоть чем-то себя занять, я решаю пройтись на улице.

После завтрака здесь практически никого нет, у кого-то занятия, у кого-то процедуры, только несколько взрослых в рабочей одежде копаются в клумбе напротив главного входа. Женщина стоит неподалеку, раздавая указания, где посадить цветы и какие кустарники надо подстричь, а двое мужчин (один пожилой, другой помоложе), молча выполняют ее указы.

— Степ, надо бы еще вот там подстричь, — говорит она и опять называет какие-то растения, неопределенно указывая рукой куда-то в сторону. Пожилой мужчина с седыми усами кивает, при этом не выпуская изо рта смятую сигарету. Парень помоложе закатывает глаза, пока женщина на него не смотрит.

— И скамейки бы покрасить.

— Да зачем? — отзывается молодой. — Покрасим и обязательно кто-то влезет, потом сами же ругаться будете.

— И забор. И бордюр побелить, — продолжает женщина, не обращая на него внимание.

У меня появляется настойчивое ощущение, что если она сейчас меня заметит, то и мне перепадет задание что-то покрасить, так что я тихонько скрываюсь за углом корпуса. Не люблю я все эти вещи. Так и вспоминаются субботники в школе, или летние работы в бабушкином огороде, к которым меня приставляли, как только приезжал отец. Мама сама особо такие вещи не любила, бабушке помогала, конечно, но меня не заставляла. А вот отец был другого мнения: «Что это он без дела шатается?»

Нет. Стоп. Не стоит это вспоминать.

Самая ухоженная часть территории находится с лицевой стороны главного корпуса и вокруг второго. Там чистые дорожки, новые скамейки, несколько фонарей и даже небольшая площадка со всякими шведскими стенками и турниками. А вот за третьим, заброшенным корпусом, все несколько иначе. Видимо, сюда руки «трудолюбивых» работников еще не дошли — на дорожках через трещины проросла трава, лохматые кустарники сильно разрослись, так что пройти между ними и не задеть невозможно, и скамеек тут почти нет. Но мне нравится это запустение. Тут очень тихо, и такое чувство, будто я попал в давно забытое и заброшенное место.

Я схожу с дорожки, ныряя в просвет между высокими кустарниками. Впереди какая-то постройка. Я подхожу ближе и понимаю, что это бассейн. Деревянный навес с прорехами, опорные столбы обвиты плющом, старые скамейки вокруг, а сам бассейн метра четыре в длину, два в ширину, глубиной примерно с мой рост. В нем нет воды, и все дно завалено листьями и иголками, кое-где обвалилась плитка, а в трещинах проросли мох и трава. Видимо, обслуживать его стало затратно, насколько я знаю, внутри здания есть еще один бассейн, да и рядом море, так что этот оказался никому не нужным.

Я сажусь на бортик, свешивая вниз ноги. Не знаю, дело ли в атмосфере этого места, или это мой срыв, побег и последующий разговор, прорвали некую плотину внутри меня; но мне невольно вспоминается, как я когда-то сидел примерно так же, только подо мной были не полтора метра, а гораздо больше. Как я цеплялся за ржавые поручни, боясь, что случайный порыв ветра может столкнуть меня вниз. А над городом поднималась луна. Мой телефон непрестанно вибрировал от звонков, но я почему-то боялся его выключить. Было холодно. А еще страшно, и я вздрагивал от каждого шороха. Но никогда я не чувствовал себя таким свободным. В тот момент моя жизнь принадлежала только мне. Нет, я не хотел прыгать, но я бы мог. Просто сделать один шаг и исчезнуть в непроглядной темноте, с тихим шорохом, будто птица. И осознание того, что стоит мне отпустить пальцы, просто наклониться вперед и все закончится… Это было потрясающе. Чувство, что я могу просто ускользнуть, легко вырваться из оков, и никому больше не достать меня, никому не угнаться. Мне кажется, только в такие моменты я чувствовал себя живым, настоящим. Но такое было возможно только ночью. Когда при свете дня я посмотрел вниз, у меня подогнулись ноги и я полчаса сидел, прижавшись к бетонному полу, и пытался заставить себя спуститься вниз по лестнице. Возвращался обратно — будто на казнь. И в то же время понимал, что слишком слаб, чтобы действительно не вернуться. Я всегда возвращался.

Стук упавшей шишки вырывает меня из воспоминаний, но в груди остается такой знакомый холодок. Зачем я опять вспоминаю об этом? Может, из-за слов Климова, что такое не лечится? Он ведь чертовски прав. Это действительно похоже на болезнь или въевшуюся привычку. Сколько раз я сбегал из дома? Честно, я и не помню. Но потом всегда возвращался. Ненавидел, презирал себя, но возвращался.

Все повторяется. Я был готов идти на край света, пока ночь надежно скрывала меня, окутывала со всех сторон, а наутро — я вновь становлюсь трусом. То есть самим собой.

***

Мне кажется, что пронизывающий меня изнутри холод, вырвался наружу. Но на самом деле — это всего лишь туман. Море греется и в первой половине дня мир вокруг — будто окунули в молоко. Промозгло, сыро, но мне нравится.

Заброшенный бассейн так и манит меня. Я даже решаюсь стрельнуть у Оли пару сигарет, чтобы посидеть там и покурить под завесой тумана. Климова нет второй день и, если честно, наш разговор все больше кажется мне просто игрой моего воображения. А вот воспоминания о прошлом все назойливей лезут, как сквозняки из всех щелей. Я все больше возвращаюсь к тем дням, когда бродил по городу, забив на школу, а потом и на универ, и эта меланхолия затягивает меня как трясина. Я все чаще думаю о том, что в какой-то момент все пошло не так. Что в прошлом была некая точка, развилка, когда я свернул не туда. Что все, что происходит со мной сейчас, просто последствия неправильного выбора. Что всего этого просто не должно быть. Я будто попал в серую зону, вышел за границы карты и теперь нет никаких ориентиров и указателей. Хотя, если подумать, было ли когда-то так, что я знал куда мне надо идти? Моя жизнь представляется мне таким вот блужданием в тумане. И под ногами постоянно разбегающиеся в разные стороны дороги, и я никогда не знаю какая из них верная. А может, проблема в том, что я просто не знаю куда мне хотелось бы идти. Эти дороги путаются, переплетаются и каждый раз заводят меня в никуда, водят кругами. Или это и вовсе не дороги, а горные реки, их холодные быстрые воды несут меня, словно щепку. Я, то пытаюсь сопротивляться этому, то смиряюсь, но, по сути, это ничего не меняет. Меня то прибивает к берегу, то вновь уносит, окуная в водовороты. И я не могу с этим ничего поделать. И когда ты чувствуешь, что течение становится сильнее, предвещая скорый водопад, ты можешь только с безысходностью наблюдать за тем, как мир обрушивается вниз с головокружительный высоты, разбиваясь на мельчайшие брызги, капли, осколки. Я только-только миновал очередной такой, но меня не покидает предчувствие, что вот-вот из-за поворота покажется следующий. И один из таких когда-нибудь станет для меня последним. Неужели это все, что я могу — просто наблюдать? Неужели не бывает таких людей, которые могут править этим течением, находить в себе силы преодолеть его и выбраться на берег?

Не знаю. Я не знаю таких людей. Все, кого я когда-либо встречал, так и живут. Просто у каждого своя река, со своим количеством водоворотов и водопадов. И все, кого я знаю сейчас — они такие же.

Сейчас мне кажется, что я могу понять Седова, что он чувствует. Если его изнутри рвет та же пустота, та же отчаянная обреченность, если он точно так же, только будучи на самой грани, чувствует себя живым и не может это прекратить… Я не могу из слабости, а он просто не может.

Черт, какой же я все-таки идиот. Почему я не послушал Климова? И наговорил столько всякой ерунды Даше? Не знаю, как теперь смотреть ей в глаза, когда она вернется.

И в то же время, я все никак не могу справиться с этой глупой детской обидой, что меня никак не хотят признать за своего.

Я до сих пор не понимаю, как это вообще — найти друга. По каким законам это происходит? Когда уместно о чем-то говорить, а когда нет, я не знаю. Может, во мне просто нет той необходимой детали, которая в нужный момент подает тебе сигнал — «Вот, смотри, это твой человек.» Было бы гораздо проще.

Могли бы они стать моими друзьями — Даша, Алиса, Оля, или даже Влад и Климов? Или правильней спросить, мог бы стать для них другом я? Что я могу им дать? Не знаю, раньше всегда казалось, что у меня нет ничего, что я мог бы предложить. Что я недостаточно интересен, недостаточно крут. А сейчас мне кажется, что проблема вовсе не в этом, а в том, что я просто никогда не хотел давать что-то взамен. Или не знал, как это сделать и что вообще нужно давать. Может Климов и прав, хотя он и извинился за свои слова, но я ведь действительно очень много думаю о себе. Вот даже он, хоть и рычит и ругается, но все равно умеет проявлять, пусть и порой агрессивную, но заботу. Он ведь столько раз мог просто наплевать на меня. Или Даша и Алиса. Сколько раз они сами подходили ко мне, а я до сих пор так мало о них знаю.

Я как-то писал в дневнике про Леньку, моего приятеля из школы. Да, мы не были закадычными друзьями, но по его ли вине? Да, мы болтали о всякой ерунде. И потом после школы, ведь он звонил и не раз, предлагал встретиться, но я почти всегда отказывал. А сам я почти никогда не писал и не звонил. Мне почему-то казалось это стыдным, неловким, будто я навязываюсь, и что ему это будет не нужно, что он не поймет, а потом я говорил себе, что и мне это не больно-то надо.

Я вообще всегда общался с людьми чисто ситуативно — если мы рядом, то да, а если нет, то и ладно. Но, на самом деле, мне всегда хотелось, чтобы бы в моей жизни появился хотя бы один человек, который бы меня выслушал, которому было бы не все равно, что со мной. Но при этом сказать об этом кому-то вслух, попросить — никогда, это же стыдно. Может, дело в том, что я просто трус? Всегда боюсь, что меня не примут и потому заранее пытаюсь отгородиться от людей, даже тех, кто оставался рядом? Как Сашка, как Леня… Ведь так проще — если ты так и не сблизился с человеком, расставаться будет гораздо проще. Видимо, я слишком хорошо усвоил только один урок, что терять — слишком больно. А расставание все равно случается рано или поздно.

Но даже если я сам виноват в том, что я совершенно один, я не знаю где найти силы, чтобы переломить это. Меня словно несет бурный поток. Кругом ничего не видно, ты то погружаешься в мутную воду, то на пару секунд всплываешь на поверхность, но только чтобы сделать пару глотков воздуха, а потом тебя снова бросает на камни, бьет обломками веток. Мне так хочется вырваться, чтобы кто-то подал мне руку…

Руку? Понятно. Я улыбаюсь пришедшей мысли.

Признай, ведь тогда, два дня назад, когда ты стоял в той бухте в холодной воде, ты ведь был рад, что Климов приехал. Что он нашел тебя, а потом сказал это «расскажи». Сбежать для того, чтобы кто-то тебя нашел, даже так, просто потому, что потом придется отвечать за твою пропажу. Сбежать, чтобы тебя нашли и потом не пришлось возвращаться домой одному… Как ребенок, честное слово.

Чтобы кто-то подал тебе руку, прочитал твои мысли; и тебе не нужно было бы мучительно подбирать слова, не зная, как начать разговор о том, что тебя действительно волнует. Мне всегда хотелось, чтобы такой человек появился сам собой, и чтобы мне не пришлось ничего объяснять. Глупо, не правда ли? Столько раз говорить о том, чтобы кто-то не лез в твою голову и при этом именно этого и хотеть.

Только вот заслужил ли я эту самую руку?

***

Я выхожу из лифта на своем этаже, намереваясь опять скрыться в своей комнате, но прямо там, на площадке, встречаю Димку. Он сидит на диване, низко склонившись над чем-то, а когда поднимает голову, услышав стук двери, я понимаю, что у него на коленях лежит гитара.

У парнишки сейчас какое-то бледное лицо, он весь словно потускнел, даже улыбка поблекла.

— Смотри, — говорит он грустно, указывая на инструмент.

Я подхожу ближе и вижу, что по медово-золотистому корпусу пошла глубокая трещина.

— Это Дашина? — желание немедленно уйти опять нарастает. Это ведь тогда из-за меня она упала.

— Ага, — Димка дотрагивается до струны, звук выходит каким-то глухим и пустым. — Даша привезла ее с собой, — продолжает он, вовсе не жалея меня. — Бедная, — он ласково гладит ладонью корпус, будто это не инструмент, а живое существо у него на коленях.

Я молча стою, не зная что делать. Уйти как-то неловко, стоять тоже.

— А ее можно как-то починить? — наконец спрашиваю я.

— Не знаю. Я не умею.

— А что, если ее заклеить? — я не могу оставить мысль, что инструменту уже ничем не помочь.

Димка поднимает голову и в его глазах загорается надежда.

— Можно попробовать.

— Вряд ли станет хуже, — я пытаюсь улыбнуться.

Почему-то сейчас мне это кажется очень важным. Я будто хватаюсь за соломинку. Хоть что-то я могу, если не изменить, то хотя бы попытаться исправить?

— Только чем? — Димка, видимо, тоже загорелся моей идеей.

— Ну скотч тут вряд ли подойдет, клей, наверное, тоже…

— Может пойдем к дяде Мише? Это наш завхоз, — предлагает Димка.

Завхоз обитает на первом этаже главного корпуса. У него именно такая комната, какую я себе и представлял — куча хлама, точнее сломанных, но так и не починенных вещей, стулья, мотки проводов, инструменты, разные банки с краской, метлы-грабли, в общем, запасы на все случаи жизни. Дядя Миша — высокий, полноватый мужчина, с редкими светлыми волосами, улыбается Димке, на меня смотрит немного удивленно, но тоже приветливо. Он чем-то напоминает мне моего соседа, его теску. Мы показываем ему гитару.

— Мда, — цокает он, разглядывая трещину. — Нехорошо получилось… Я Дим, тоже в таком не очень разбираюсь, — с сожалением говорит он. — Хорошо, что хоть трещина не через весь корпус пошла, а сбоку. Но тут, понимаешь, кусочка не хватает. Сюда бы что-то вставить, заклеить, может, тогда получится.

— А что вставить? — спрашиваю я.

— Ну деревяшку какую-нибудь, только тонкую. А из какого она дерева, вы знаете? Сюда бы такое же…

— Из сосны, — тут же отвечает Димка. — Мне Даша говорила.

— Сосна, это хорошо, у меня как раз есть такие деревяшки, — дядя Миша подходит к окну, заглядывая внутрь корпуса, — Ага, — потом пыхтя роется в столе, наконец найдя моток желтого бумажного скотча.

— У вас руки-то потоньше, — говорит он, протягивая мне скотч. — Хотя струны все равно надо будет снять. Смотри, тут, изнутри заклеишь, чтобы потом внутрь ничего не попало, — поясняет он.

— Вряд ли у меня получится, — я поднимаю руки с ладонями затянутыми бинтами.

— И я не смогу, — грустно говорит Димка, — я ее только доломаю.

— М? А ну еще кого-то поищите, — продолжает дядя Миша. — Я пока доски найду, клей и выстругаю что надо, — он трет подбородок. — И струны попробуйте снять, только аккуратно, они натянуты сильно, могут стрельнуть. У меня пальцы не такие ловкие.

Я киваю, и мы с Димкой выходим на улицу, где солнце уже рассеяло утренний туман, и садимся на скамейку. Я пытаюсь разобраться, как вообще развязать эти узелки, три из полупрозрачного нейлона, три вообще из металла. Димка вдруг встает, и я слышу знакомый голос:

— Что делаем?

— Костя! А мы тут Дашину гитару починить пытаемся. Ты умеешь струны снимать?

— Давай глянем, — Климов садится рядом со мной, и я передаю ему инструмент.

— Вы умеете?

— Нет. Но пару раз видел, как Дарья струну меняла.

Пока он внимательно разглядывает узелки, я разглядываю его. Опять рубашка в крупную клетку, спортивные штаны с боковыми карманами. Бледный, тени под глазами, небритый, и морщины у рта и между бровей кажутся более глубокими, но несмотря на это, он все равно выглядит куда лучше, чем два дня назад.

Тихий треньк, и он аккуратно отводит в сторону одну из струн. Да уж, в сравнении с лапами завхоза, руки Климова кажутся куда более изящными. Широкая ладонь, длинные пальцы, выступающие прожилки вен.

— Отцепить то я отцепил, а вот обратно вряд ли натяну, — хмыкает он. — Ну ничего, Дарья потом сама прикрутит. Главное, трещину заделать.

— Мы к дяде Мише ходили. Он сказал, что найдет что-то для нас.

— Мгм, — Климов опять склоняется над гитарой.

Мы с Димкой затаив дыхание наблюдаем за тем, как он ловко разделывается с оставшимися пятью струнами. А потом всей компанией возвращаемся к дяде Мише. Тот уже освободил часть заваленного стола и достал инструменты.

— О, Кость, они и тебя привлекли! — усмехается завхоз.

— Ага, — улыбается в ответ Климов.

Потом Костя заклеивает малярным скотчем трещину, а дядя Миша выстругивает из небольшого куска дощечки нужную нам по толщине планку. Двое взрослых колдуют над гитарой: там, где трещина широкая, вставляют выструганную планку, смазанную клеем, а там где маленькая, дядя Миша втирает древесную мелкую стружку от той же доски, и тоже заливают клеем. Потом дядя Миша укладывает на нее какие-то доски и стягивает все тисками. Мы с Димкой переминаемся с ноги на ногу, и наблюдаем за всем этим действом, как за сложнейшей операцией.

— Ну не знаю, что будет, но всяко лучше… Теперь ей сохнуть, — говорит дядя Миша. — Потом обстругаем лишнее и лаком покроем.

— А сколько ей сохнуть? — Димка внимательно разглядывает конструкцию, под которой сейчас и не разглядишь, что там лежит потерпевшая гитара.

— Ну, завтра, думаю, можно будет.

— Тогда мы завтра придем!

Мы втроем выходим в коридор.

— Здорово! — Димка даже немного припрыгивает на ходу. — Думаю, Даше понравится.

— Надеюсь, — я чуть улыбаюсь и замечаю на себе любопытный взгляд Климова.

— Я пойду Женьке расскажу, а то она тоже расстроилась из-за гитары! — говорит Димка, вприпрыжку убегая по коридору.

— Дима! — Климов чуть сурово окликает его. Тот оборачивается, они с Климовым переглядываются, и Димка немного грустнеет, потом кивает, и уже спокойным шагом уходит. Что это было, интересно?

— Ему бегать нельзя, — говорит Климов. — Но разве ж…

Он так и не договаривает, но мне и так понятно, что заставить усидеть на месте мальчишку, да еще и такого активного, задача практически нереальная.

— А почему нельзя?

— У него уже было две операции на сердце, — поясняет Климов.

Мы не сговариваясь выходим на улицу, но я все равно никак не могу перестать думать о Диме. Интересно, как давно он здесь? И что с его семьей?

— Он тут с девяти лет, — Климов, ничуть не скрывает, что опять лезет в мою голову, но сейчас я не злюсь. Честно, я и не знаю, как спрашивать такое вслух. — По поводу отца не знаю, вроде он выпивал, мама Димы от него ушла, потом вышла замуж и уехала, а Димку сюда, — Климов спускается по лестнице и сворачивает в ту же сторону, где я нашел заброшенный бассейн. — У нее новая семья, маленькая дочка от нового брака. Они далеко живут, на севере. Но приезжают сюда, раз в полгода примерно.

— А как же Дима?

— А что, Дима? Он с самого детства по больницам, ему постоянно нужны лекарства, уход, потом надо было две операции делать. Денег у них таких нет, времени тоже, да и климат и экология не подходят. А Алексей и спонсоров нашел и клинику…

Климов сворачивает с дорожки, и у меня не остается сомнений, что мы идем именно к бассейну.

— В общем, тут ему вроде как лучше. Да нет, лучше.

Мы наконец подходим к бассейну. Климов садится на одно из старых сидений, а я на привычное место на бортике. Какое-то время мы молчим, а потом Климов чуть усмехаясь говорит:

— Вот видишь, и тут достаточно мест, чтобы скрыться от людей. Необязательно через забор лезть.

— Да понял я, — говорю, стараясь не смотреть ему в глаза. — Как ваша мигрень?

— Прошла, как видишь.

Мы опять молчим. И зачем мы сюда пришли?

— А вы не знаете, когда они вернутся, ну Даша с Буровым и Алисой?

— В субботу. Послезавтра. Мне сегодня утром звонили, — Климов откидывается на сиденье, вытягивает ноги на бортик бассейна и поднимает голову вверх. Интересно, он сейчас выглядит таким расслабленным… — Краткая эйфория. — говорит он. — После того как два дня подряд хочется отрубить себе голову, чтобы не мучаться… Когда эта дрянь наконец проходит, можно даже немного полюбить этот мир.

Прямо над ним в навесе небольшая дырка, через которую видно сосны и небо, в нее сейчас заглядывает луч и падает ему прямо на глаза. Он жмурится и глубоко вздыхает. Я только сейчас замечаю, что он, в отличие от многих взрослых, работающих здесь, несмотря на седину и морщины, все равно выглядит моложе. Может, дело в худобе, а может, это из-за того, что он живет бок о бок с такими, как Даша, Влад и… Я вдруг понимаю, что слишком громко думаю, и что он, скорее всего, все это слышит.

— Да, думаешь ты громко, — отзывается он, не меняя позы.

— А вы не слушайте.

— Слушай, хватит уже мне выкать и по фамилии звать. Можно просто Костя, меня тут так все зовут, — он приподнимает голову. — Может ты не заметил, но здесь вообще это не принято. У Бурова правило, чтобы все общались на «ты». Как семья.

— Вы же сами так начали! — возмущаюсь я, но он это игнорирует и продолжает:

— К тому же, не такой уж я и старый. Мне всего-то… — он чуть задумывается, будто подсчитывая. — Тридцать девять.

— Старик, — бурчу я. — Это вдвое больше чем мне.

— Тогда тем более хватит пререкаться, — говорит он, снова откидываясь на спинку.

Я отворачиваюсь, разглядывая дно бассейна. И как с ним нормально общаться? Все же это ужасно неуютно, когда любую твою мысль могут прочесть.

— Ладно, — говорю я. — Я буду на «ты», но тогда — не будешь читать мои мысли. И на этот раз я абсолютно серьезно.

— Хорошо. Но ты преувеличиваешь мои способности, — говорит он наконец садясь нормально.

— То есть?

— Как ты представляешь себе мысли человека? Как передачу по радио?

— Ну, Даша что-то такое говорила…

— Ага, если бы, — он фыркает, — люди чаще всего думают образами, вспышками хаотичных картинок и все это пролетает с ужасной скоростью. Чаще всего это вообще бессвязные, понятные только самому человеку вещи. Адская смесь эмоций, воспоминаний и так далее. Разобраться в этом хаосе практически нереально. Я могу что-то понять, только если человек конкретно что-то обдумывает. Вот прям сидит и думает. Но это бывает редко. Вот ты, например, у тебя в голове такой же бардак, как и у многих. Я не вижу то, что у тебя в голове происходит, не понимаю, что ты чувствуешь. Только какие-то отрывки. Я говорил Даше, что слышу это как прерывающиеся каналы, обрывки каких-то фраз, слова. Когда я еще не знал, что с этим делать, я чуть с ума не сошел. Ладно, если рядом с тобой только один человек, но если их несколько — это просто кошмар. Сейчас я умею просто не слушать, убирать это в дальний угол, ну как если ты постоянно слышишь шум машин и постепенно перестаешь его замечать. Но это все равно влияет и рано или поздно как-бы накапливается, и приходят мигрени.

— Но ведь так получается, что вы… эм, ты и не знаешь, что думают люди.

— И да и нет. Вот если ты, например, сидишь и обдумываешь, как бы задать какой-то вопрос, и крутишь его в голове и так и сяк, тогда да, я его услышу.

— И какой в этом толк?

— А черт его знает! Никакого. Ну разве что я, может, пригодился бы в аэропорту, например, отслеживать каких-нибудь террористов. Но и это сомнительно, так как помимо одного придурка со взрывчаткой, там будет еще несколько сотен злых, усталых и постоянно думающих существ. Я уже давно не могу нормально посещать такие места.

— А здесь? Тут же тоже много людей.

— Много, но… Понимаешь, тут по большей части дети. А они мыслят гораздо проще… Нет, не проще, но их мысли не так напрягают. Где-нибудь посреди мегаполиса я бы точно сдох… Кстати, а ты как?

— Я… ну, если честно, ничего не понимаю. Я то чувствую эти запахи, то нет. Никак не могу понять в чем суть.

— Может, ты так же, как и я, чувствуешь их постоянно, просто в какой-то момент игнорируешь, привыкаешь?

— Возможно. Иногда бывает прям очень ярко, но… Но было пару раз, когда я чувствовал их, а рядом никого не было.

— Мгм, — он кивает. — А ты не думал, что это твои эмоции?

— А, да. Вы… эм, ты, уже говорил это. Да, было пару раз, когда мне было хреново. Только я тогда не могу понять, то что я чувствую рядом с другими — это мои чувства по отношения к ним, мое восприятие, или нет?

— Может, и то и другое? — он пожимает плечами. — Знаешь, мне кажется тут нет какого-то однозначного ответа. Может, это вообще зависит от твоего состояния. Настроя. Цели. Ну как-то так.

— То есть когда я хочу почувствовать другого — я его чувствую, а когда я сосредоточен на себе… — я задумываюсь, перебирая в голове все случаи. Что ж, это вполне может быть правдой. Но могу ли я реально этим управлять?

— Ну да, может быть, — тем временем продолжает Костя. — И все же странно, что ты не ощущаешь весь спектр эмоций. То есть нет. Я хотел сказать, вот когда я слышу мысли, я, скажем так, вижу всю их хаотичность и непостоянство. А по твоим словам то, что чувствуешь ты, более стабильное, что странно.

— Но что тогда?

— Не знаю. Может, это что-то вроде некоего фонового состояния. Или что-то основное, некая эмоция, чувство, которое преобладает.

Я опять погружаюсь в размышления. Да, то что говорит он очень похоже, но остается один, главный вопрос.

— Только вот, зачем все это нужно?

— А зачем я слышу мысли? Дурацкие, глупые, непонятные. Мысли о том, как кто-то хочет есть, спать, в туалет? — он чуть усмехается.

— Ты и такое слышишь?

— Да сто раз на день! Вообще, человек, стремящийся в туалет, только об этом и думает. Или сидишь себе за обедом, например, а какой-нибудь дядя Вася в это время рассуждает о том, что у него третий день запор или геморрой опять достает.

Я прыскаю в кулак, представляя себе эту картину.

— Ничего смешного, между прочим, — Климов пытается сделать суровое лицо, но потом тоже не выдерживает, и мы уже оба смеемся, у меня даже слезы наворачиваются.

— Тяжелая у тебя жизнь.

— Ага.

— Я постараюсь о таком не думать, — обещаю я, и опять начинаю смеяться.

— По крайней мере за обедом. Я буду очень благодарен.

Когда смех наконец проходит, я вдруг задумываюсь.

— Слушай, но ведь тут есть дети, ну которые не могут говорить, — мне вспоминается мальчик, которого я как-то встретил с Алисой в коридоре. — Ты ведь можешь слышать их мысли и ну… помогать.

Костя вздыхает, ероша волосы на затылке.

— Понимаешь, в том то и дело, что… Как бы это сказать. У тебя проблемы зайти на второй этаж. У меня, можно сказать, тоже… Голова начинает болеть. Да и мысли некоторых для меня слишком непонятны.

— Да что ж это такое, — я хлопаю себя по ноге. — Ерунда какая-то…

— Ага, — Костя достает сигареты из бокового кармана брюк, я невольно бросаю на них взгляд. — Тебе не дам, — говорит он. — И нечего на меня так смотреть.

— А мне и не надо, — язвительно отвечаю я. У меня в кармане куртки лежит еще одна, Олина, правда, немного измятая и коробок спичек. Я достаю, но зажигать не тороплюсь. Костя хмурится.

— Что? Ты при мне куришь? Куришь. Между прочим, пассивное курение тоже вредно. Вот когда ты бросишь, я тоже, может быть, подумаю. И нечего на меня так смотреть.

— Тц, — он недовольно качает головой. — Делай что хочешь.

Опять тишина. Я все никак не зажигаю несчастную сигарету. Мне почему-то кажется, что тогда легкая, даже наверное, дружеская атмосфера, исчезнет. А мне этого не хочется. Костя молчит, и я уже думаю, что все еще злится, но он вдруг продолжает прошлую тему.

— Знаешь, чем больше я встречаю таких, как мы, тем больше убеждаюсь, что дело тут ни в каком не даре, не в проклятье и вообще ни в какой такой мистике. Всё это больше похоже на такое вот проявленное психическое расстройство.

— То есть?

— Посттравматический синдром, слышал? — я киваю. — Так вот, все эти видения, голоса в голове, запахи, если бы не было некоего доброго дядюшки в виде Бурова, который бы сказал, что это типа «дар», нас бы всех лечили в психушке. И если честно, иногда мне кажется, что это, действительно, происходит только в нашей голове.

— Как ты можешь это говорить? — я даже усмехаюсь. — Ты ведь слышишь мысли! Или как тогда ты объяснишь, что Даша видит то, что случится? А Влад, у которого вообще неуязвимость?

— Нет, ты неправильно понял. Я не говорю, что этого не существует, хотя мне, если честно, до сих пор в это не верится. Тебе вот в это куда легче поверить, а я мало того, что старше, так еще и по роду деятельности в подобные вещи верить ну… Не привык.

— А что за деятельность?

— Психолог, психотерапевт.

— Ого! — ну конечно, как я сразу не догадался. Есть в нем что-то такое…

— Я привык рассматривать все с другой точки зрения. Буров, хоть и почти коллега, — романтик. Алиса — ребенок. Даша… Ну Даша, по-моему, не особо думает, почему с ней происходит то, что происходит. Просто уходит от этого. Как и Влад. Оля, вообще тяжелый случай. Если честно, по мне, так ты больше всего склонен что-то анализировать.

— Так я у вас подопытная мышь? Хотите перетянуть меня на темную сторону силы? — я ухмыляюсь, пытаясь скрыть, что мне польстили его слова.

— Ну вроде того, — он тоже улыбается. — Вот взять, например, Диму. Он же ходячий детектор лжи.

— Да?! Ну тогда понятно, почему его в мафию играть не пускали.

— Ну да, он всех на раз вычисляет, — Костя улыбается, — но ведь подумай сам. Он рос в очень сложной семье, я как-то слышал, он оговаривался, что его могли часто оставить у бабушки или у соседей, сказать, что заберут и не забрать. Потом мама его тоже — когда отдала сюда говорила, что заберет. Что это на время. Да, сюда он уже такой приехал, но разве это не похоже на выработанный за годы навык?

— Ну, Буров говорил, что это вроде компенсации.

— Ну да, компенсация. Ребенок изначально находится в более уязвимом положении, ему надо как-то обезопасить себя. Получается такой вот защитный механизм.

— И что, у других так же?

— У каждого свой частный случай. Но дети да, схожи именно тем, что их способности больше направлены на то, чтобы помогать им выжить, эти силы как костыли, или те же коляски. Понимаешь?

— Да. Так у Влада тоже такая способность? И ты говорил, что он из детдома.

— Может быть. Не знаю. — Костя пожимает плечами. — Он и сам не знает. Думаю, в нем слишком велика тяга к саморазрушению. Может, если бы он хоть немного о себе рассказывал, можно было бы понять… — Костя достает еще одну сигарету. Я заметил, что когда он сильно увлекается, то делает это бездумно. — Но то, что у тебя, меня и у Даши — это совсем другое. Мы, наоборот, вывернуты наизнанку. Не защищаемся, а будто сами себя мучаем… — Костя вдруг замолкает, по его лицу пробегает тень, он продолжает говорить, но его голос немного меняется, становясь глуше, — Да. Именно так. Нет никаких призраков, которые нас прокляли. Мы сами себя наказали.

— Ты сказал, что Даша видела смерть друга и это был несчастный случай. Поэтому к ней подобные видения и приходят?

— Да. Думаю так. Возможно, она считает себя виноватой за то, что никак не смогла на это повлиять. И на то, что она видит — она тоже повлиять не может. Мне кажется, тут вполне прослеживается параллель.

Я ловлю чуть не сорвавшийся вопрос — «А ты?». Да, он сейчас наверняка его услышит, но пока я молчу у него есть право на него не отвечать, просто не обратить внимание. Да и дело даже не в этом. Мне почему-то страшно задать такой же вопрос себе.

— Я… как-то думал, что все было бы… проще, — говорит Костя, будто подбирая каждое слово. — Проще было бы — знать о чем думает человек. Но как видишь… Это совершенно не так, — он устало улыбается, одним щелчком забрасывая недокуренную сигарету в бассейн.

Мне хочется немедленно сказать, что я никогда не хотел подобного — чувствовать других, и уж тем более себя, но я глотаю эти слова. И так понятно, что это вранье.

— Но, если это так, просто воплощение наших желаний, спокойствия это не принесло.

— Прям как в историях про джиннов, — говорю я. — Или про сделки с демоном, когда любое желание обращается против тебя?

— Хм, ну да, — Костя кивает. — Как-то так.

Он прав, во всяком случае то, что говорит он, я чувствую, даже если и не во всем. Только вот, где бы найти того джинна, который забрал бы все это назад? Почему, даже понимая причину, он так и не избавился от этого бесполезного дара? Значит, недостаточно просто перехотеть. Недостаточно — просто взять и забрать свое желание обратно.

— Если ты прав, а это очень похоже на правду, как тогда избавиться от этого?

— Не знаю.

— И что тогда делать?

— Что делать… Может, жить? — он чуть заметно улыбается.

— И ждать пока само пройдет? — я хмыкаю. — Как простуда?

— Ну, по крайней мере, ничего лучшего я пока не придумал, — он пожимает плечами. — Может, действительно, просто нужно время.

— Сколько ты уже здесь? Три года? Это я к тому, что мне тут столько же сидеть?

— Ну почему, пока тебе нет 18-ти может и да, а потом… Я тут по собственной воле. Мои способности плохо подходят для социума. Даша иногда выезжает, как видишь, Влад так вообще может месяцами не появляться, да и ты тоже, может, освоишься. Научишься абстрагироваться и все.

— Может, — мне почему-то не очень-то в это верится.

Телефон Кости не мог зазвонить в более неподходящий момент. Он берет трубку, мне не слышно, что там говорят, но он только говорит короткое «Да, сейчас» и встает.

— Мне надо идти.

Когда его фигура скрывается за кустарниками, я все же прикуриваю уже порядком измятую сигарету.

Просто жить? Продолжать плыть по течению, значит…

***

На следующий день с моих ладоней наконец снимают бинты. Большая часть ссадин затянулась и покрылась коркой. Только пару самых глубоких мне залепляют пластырем. Колено тоже уже почти не болит.

— Надеюсь, ты свой лимит ранений в этом году исчерпал? — спрашивает Костя, бросая взгляд на мои руки, когда я сажусь за стол на завтраке. Я только хмыкаю.

Мы уже заканчиваем завтракать когда к нам подходит Димка, а за ним идет девочка, выше Димки на полголовы, с каштановыми вьющимися волосами, стянутыми в тугой хвост.

— Привет. Идем гитару смотреть?

— Ага, — мне тоже не терпится посмотреть, как там наша пострадавшая. Я бросаю короткий взгляд на девочку.

— Это Женя, — представляет ее мне Димка. — А это Клим, ну я рассказывал, — говорит он, уже оборачиваясь к ней. Интересно, что он обо мне рассказывал?

Климов невозмутимо допивает чай, прекрасно видя, что мы ждем его.

Золотистая пыль вылетает из-под крохотного рубанка, дядя Миша аккуратно снимает стружку, пока планка не ровняется с корпусом. Мы с Димкой и Женей заглядываем ему через плечо, а Климов стоит в стороне, прислонившись к стене. Вообще, он мог с нами и не ходить, но, наверное, ему тоже интересно. Когда планка идеально выровнена, дядя Миша еще и зашкуривает ее и немного снимает лак рядом, разглядывая едва заметный зазор; то, что там была щель, можно понять только по отличающемуся рисунку древесных прожилок. Потом все это покрывается лаком и опять остается сохнуть.

— Вообще, по-хорошему надо бы весь лак снять, — говорит завхоз, — но у меня инструмента нет, а вручную долго очень и неаккуратно будет.

— Ничего, — Димка так низко склоняется над гитарой, что мне кажется, что он вот-вот влезет носом в свежий лак, а Женя только аккуратно проводит пальчиком по грифу, поднимает на меня глаза, но тут же отворачивается, заметив, что я тоже ее разглядываю.

Когда ребята уходят, мы с Климовым снова остаемся наедине.

— А что у Жени? — спрашиваю я.

— В смысле?

— Ну что за способность?

— Не знаю. Она приехала за пару недель до тебя. И я так и не слышал от нее ни единого слова.

— Ну тебе ведь это не обязательно.

— Ха, — он усмехается, проходя вперед. — Ты держишься в стороне ото всех, так что не знаешь, какие обо мне истории придумывают. То меня оборотнем считали, ну из-за мигреней, то из-за моей способности — вампиром. Я вообще не очень лажу с детьми. Меня, разве что, несколько ребят вообще не боятся, как Дима, например.

Я не могу сдержать улыбку, вспоминая, что сам в первый раз подумал, что он какой-то демон. Мы опять выходим на улицу, здесь еще прохладно, но солнце уже пробивается сквозь легкую дымку.

— Это что-то вроде такой игры, — продолжает Костя. — Они знают, что я могу читать мысли и начинают думать при мне специально о всякой ерунде. А кто-то, наоборот, боится и только и думает, как бы я не прочел его мысли. Вот Женя боится — это я сразу понял. Когда она меня увидела в первый раз, я ей кого-то напомнил из детдома, я полагаю. Но ты ей понравился, — Костя вдруг оглядывается, хитро улыбаясь. — Она подумала, что ты симпатичный.

— Пф, и не стыдно тебе? — смущаюсь я.

— Ты сам спросил.

Мы опять молчим какое-то время.

— У меня до обеда есть пара часов, — говорит Костя. — Если хочешь, можем пройтись.

— Боишься, что если оставишь меня одного, я опять сбегу?

— Ага. Как лучше, чтобы я за тобой присмотрел или жучок на тебя повесить?

— А у тебя есть?

Мы обходим корпус кругом, но как-то неосознанно все равно опять сворачиваем к пустому бассейну.

— Я смотрю, тебе здесь понравилось, — замечает Костя, занимая то же место, что и вчера.

— Ага, — я сажусь на бортик, только на этот раз рядом со столбом, опираясь на него спиной. — Мне всегда нравились такие заброшенные места.

— М?

— Ну знаешь, недостроенные здания всякие, такое…

— Рядом с моим домом такого не было. А если и было, то все закрывали заборами и была охрана с собаками.

— А ты откуда вообще?

— Из Кенигсберга, то есть Калининграда.

— Ого… Далеко.

— Правда, мы потом перебрались в столицу.

— Круто…

— Да ничего крутого. Тут гораздо лучше. А ты что, все детство по пустырям лазил?

— Ну не все детство, — я улыбаюсь. — Когда в центре города жили, там такого не было, да и… В общем, все по-другому было. А потом мы переехали на окраину, я пошел в другую школу и там уже познакомился с ребятами из старших классов. Они меня как-то пригласили… Знаешь, недалеко от реки было такое здание, этажей девять. Пустая бетонная коробка, с торчащими отовсюду арматуринами, заваленная мусором, среди которого даже шприцы встречались. Со стенами, изрисованными граффити, пустыми шахтами лифтов и кое-где отсутствующими лестницами. И не было ни забора, ни собак.

— Кошмар. И вы туда ходили? — Костя морщится, но даже несмотря на это, я вижу, что ему интересно и продолжаю говорить.

— Ага. Старшаки приносил туда сигареты и пиво. У них там было что-то вроде базы. Я тогда впервые это и попробовал. Мне нравилось там бывать. Было так просто — достаточно взять в руки сигарету, и ты уже свой. Хотя и не сказать, что те ребята были моими друзьями… Мы жгли костры из мусора, пару раз к нам присоединялись ребята уже окончившие школу. Я помню, как один парень с такими, знаешь, длинными нечесаными волосами, в затертой косухе, играл на гитаре песни с матами и рассказывал страшные истории, как по ночам здесь орудуют бомжи-наркоманы, как они ловят и едят кошек и собак, и сбрасывают их кости в колодец. Но я в это не верил, — я улыбаюсь этим странным, не сказать, чтобы веселым, но и не таким уж грустным воспоминаниям.

Я запрокидываю голову, разглядывая темные от сырости доски, с широкими щелями.

— Если честно, там было хорошо. Лучше, чем в школе или дома. Я иногда приходил туда один. Знаешь, мне нравилось представлять себя героем фильмов про конец света, разгадывать настенные письмена, граффити; вылезать на самый верх по железной лестнице, прикрученной к стене. Там было довольно высоко, так что при взгляде вниз кружилась голова. Но все равно было круто. Хоть и страшно.

— А когда это было?

— В девятом-десятом классах.

— Школу, небось, прогуливал, — Костя даже не спрашивает.

— Ага, еще как. Я тогда мог неделями не появляться.

— А отец?

— Да он… Ну знаешь, как это бывает? Вначале я в школе говорил, что болел, даже какие-то записки делал, типа от отца. А потом моя классуха встретила его в городе. Все выяснилось…

— Понятно.

— Он мне тогда позвонил и прямо по телефону наорал. А я решил, что домой не приду. Сидел на крыше до самого утра… Оттуда было видно рассвет. У меня из квартиры ни рассвет, ни закат не было видно, солнце просто за дома заходило.

— И не страшно было?

— Да не особо. Если честно, не помню… Я вообще немного смутно помню и что тогда было, и раньше. То что-то всплывает, то туман. Но ты вообще-то был прав. Ну по поводу того, что я из таких, кто из дома бегает. Я потом еще раза три сбегал.

— И все туда же?

— Ага.

— И отец не знал где ты был?

— Я пару раз говорил, что у друга ночевал, Леньки, но его предупредить забыл, и отец все выяснил, да еще кто-то ему сказал, что видел меня в компании каких-то подозрительных ребят. Ну и когда мы ссорились, я проговорился… Он сказал, что я чокнутый. После этого за каждым моим шагом следил: из школы — сразу домой; зайти к соседке, чтобы та сама ему позвонила; учить уроки под надзором. Жесть, короче. И так до универа. Хорошо хоть Сашка была, иначе я бы чокнулся. Это дочка соседей этих.

Костя молчит. То ли ждет, что я дальше буду говорить, то ли просто о чем-то думает.

— Что, тоже думаешь, что я ненормальный?

— Да нет. Я и похуже видел, — он слегка улыбается.

— Это хорошо еще, что я ему не сказал, как один раз вообще на самом краю сидел.

Улыбка Кости быстро исчезает.

— Да нет, — я машу рукой. Блин, и зачем я сказал? — Я не собирался прыгать, ничего такого, — я пытаюсь оправдаться, и Костя, кажется, немного расслабляется. — Просто нравилось.

— А ты еще про Седова что-то говоришь, — замечает он.

— Да… В этом я его понять могу.

Мысли о Владе снова напоминают мне наш последний неудачный разговор с Дашей.

— Слушай, — говорю я. — А куда он уезжает?

— Да черт его знает. Вроде какие-то подработки находит, нелегальные, скорее всего. То с какими-то дружками по туннелям метро лазят, то по высоткам, то вообще в горы уедут. Один раз, судя по виду, после драки какой-то заявился.

— Думаешь, он вернется?

— Да куда он денется.

— Ну просто они поссорились и…

— Клим. Когда я сказал, что все это из-за тебя, я несколько преувеличил. Они часто ссорятся. Ну, может, в этот раз сильнее, чем обычно, но этот конфликт давно уже назревал. Ты просто его… Ну, ускорил, что ли.

— Класс.

— Не переживай. Седов вернется, а Даша, так вовсе не из тех, кто будет долго злиться. Тем более на тебя.

— Ты не знаешь, я ей столько гадостей наговорил, ну уже после.

— Уверяю тебя, Даша, скорее всего, уже забыла. И вообще, ты…

— Слишком много думаю о себе?

— Слишком много на себя берешь. Знаешь, я, конечно, сейчас противоречу сам себе, — Костя улыбается, — но ты точно не причина всех бед этого мира.

Он бросает взгляд на часы, видимо, ему уже пора. А я опять остаюсь один и мне почему-то кажется, что он имел в виду не только ссору Даши и Влада, а что-то еще.

***

Как бы там ни было, и что бы он не имел в виду, эти странные разговоры что-то меняют.

На следующий день я встаю довольно рано, подхожу к окну, широко раскрываю створки и первые пару минут даже не могу понять, в своей ли комнате я спал. Разве из моего окна открывался такой вид? Высокое небо с полупрозрачными нитями облаков, пушистые кроны сосен, похожие на махровые шарики. Как такие большие помпоны на шапках. Так и хочется протянуть руку и потрогать их. А внизу — свежая трава, извилистые дорожки, выложенные рыжей плиткой. И в теплом, нагретом солнцем воздухе, витает терпковато-сладкий аромат хвои и смолы. Я вдыхаю полной грудью. И все такое яркое, чистое, невозможно оторвать глаз. Как я раньше не замечал, что тут так красиво?!

Неужели мне стало так легко из-за нескольких простых разговоров? Или, может, я просто выспался, наконец?

Внизу небольшая группка ребят идет к скамейкам, и я замечаю среди них светлую голову Димки. Он, будто почувствовав мой взгляд, поднимает голову, а потом улыбается и машет рукой. И я тоже поднимаю руку в приветствии. Сегодня суббота, так что все, скорее всего, выйдут гулять.

Есть мне не хочется, внутри какое-то беспокойство, нет, скорее, радостное предчувствие, будто перед праздником. Нет сил сидеть на месте — в комнате, в стенах; хочется вырваться на волю. Я складываю в рюкзак ноутбук, блокнот, куртку и быстро иду на улицу.

На участках под соснами вся земля усыпана плотным слоем коричневых иголок, они пружинят под ногами и тихо похрустывают. Только кое-где из-под плотного ковра пробивается трава и какой-то мелкий кустарник. Подложив куртку, я сажусь прямо на землю, и опершись спиной на ствол, достаю из рюкзака блокнот и ручку. Впервые за последние дни мне хочется что-то написать. Я пролистываю страницы, пишу дату и надолго задумываюсь. Слова не идут совсем. Почему-то, когда мне хорошо, кажется, что писать совершенно нечего. В голове совершенно пусто. Но при этом что-то написать хочется. Странное чувство. Я опускаю руки, разглядываю открывающийся мне вид на стройные сосны, потом смотрю вверх. Снизу их кроны не кажутся такими пушистыми, как из окна. Наоборот, видны прожилки веток, облепленные шишками, и старые, еще не опавшие, коричневатые пучки иголок, будто кисточки.

Сегодня со мной и вправду что-то не так. Не так, как обычно. Всю прошлую неделю, я будто провел во сне, постоянно казалось, что все что окружает меня, совершенно нереальное, ненастоящее. А сейчас, наоборот, я начинаю замечать какие-то мелкие детали, будто воздух вокруг стал прозрачнее, или это мое зрение изменилось. И мне совершенно не хочется ни о чем думать. Хочется просто наблюдать.

Я разглядываю ствол дерева на который оперся. Никогда раньше не замечал, что у сосен на самом деле кора вовсе не серая. Такой теплый цвет, что меня так и тянет прикоснуться к ней. Она и впрямь теплая, и будто сделана из множества кусочков мозаики. Неглубокие шершавые впадины и гладко-бархатистые чешуйки — рыжие с серебристым налетом. Будто это вовсе не дерево, а древний змей. Дракон. Я прижимаю ладонь сильнее и мне кажется, что я чувствую едва ощутимое биение пульса. И такой свежий сладковатый запах. Я подковыриваю ногтем тонкую пластинку-чешуйку и разглядываю замысловатый узорный и тонкий край. Она очень приятная на ощупь, теплая и гладкая. Я несколько раз провожу по краю, а потом беру ручку и обвожу ее на листе бумаги. Потом бездумно делаю пару штрихов, еще… Начинает вырисовываться нечто похожее на кору. Я задираю голову, стараясь запомнить каждый изгиб ветвей и тоже пытаюсь перенести это на бумагу. Получается так себе, по мне так, совсем не похоже, но это занятие увлекает меня. Мне тепло и уютно, кажется, что кроны окутывают меня со всех сторон, как пушистое одеяло. Хочется свернуться клубочком прямо на хвойном ковре. Я откладываю блокнот, прижимаюсь к стволу, продолжая разглядывать небо и вдруг замечаю, что кроны сосен не касаются друг друга, между ними всегда остается небольшой зазор, сквозь который видно небо. Будто по плотной скорлупе идут трещины, и я смотрю изнутри этого кокона. Ощущение сонливости проходит. Желание заглянуть туда, вырваться из теплой оболочки всё растет, пока не становится нестерпимым. Мне тесно, душно, я тянусь вверх изо всех сил, и мир неожиданно переворачивается. Я будто вырываюсь на поверхность и теперь смотрю не вверх, а вниз с высоты птичьего полета, и кроны уже вовсе не кроны, и не скорлупа, а холмы; далеко внизу поля и горы, а голубые прожилки — это реки…

— Белка! — громкий крик рушит мое видение. — Белка! Вон, смотрите!

На дорожке трое ребят — две девчонки и мальчик, одна из них указывает куда-то вверх, я поднимаю голову, тоже стараясь разглядеть, но в тени крон ничего не видно. А потом вдруг краем глаза замечаю какое-то движение. Маленький шустрый зверек быстро взбирается по стволу, пробегает по одной из веток, а потом одним лёгким прыжком перепрыгивает на соседнее дерево и скрывается из виду.

— Ты ее спугнула, — говорит мальчик разочарованно.

— Ничего подобного. Это она вас испугалась. Она меня знает. Это ее мы осенью кормили, — отвечает девочка.

— С чего ты взяла, что это она?

— Я ее запомнила, — настаивает девочка на своем. Я зачем-то разглядываю нарушителей моего покоя. На вид им лет 10—12. У девчонки, испугавшей бедную белку, светлые волосы до плеч и она самая высокая, в куртке, явно чуть большей по размеру, джинсах и в ярко малиновых резиновых сапожках. Мальчишка чуть пониже, темноволосый, с серьезным и немного недоверчивым выражением лица, тоже в великоватой для него спортивной куртке; а третья девочка, видимо, самая младшая, держится чуть в стороне, и внешне чем-то похожа на паренька. Может, сестра? Разглядывая ребят, я не сразу понимаю, что они меня тоже заметили. Девчонка, гроза белок, вдруг улыбается и делает пару шагов ко мне. Я чуть смущенно отворачиваюсь, но она уже говорит:

— Привет. А ты видел белку?

— Видел, — говорю я. Девочка улыбается шире и делает еще пару шагов. Мальчишка и, как я подумал, его сестра, смотрят на меня настороженно и пока не подходят.

— А что ты делаешь? Рисуешь?

Она вытягивается, пытаясь заглянуть в мой блокнот. Я невольно прикрываю его.

— Да так, ерунда всякая.

— А белку можешь нарисовать?

— Вряд ли, — я невольно улыбаюсь.

— А, эм… дельфина?

— Нет, извини. Я плохо рисую.

— Жаль, — она вздыхает. — А я тебя видела, ты живешь на нашем этаже в конце коридора. — говорит она, немного гордо.

— Да.

— И Дима говорил, что тебя зовут Клим. Это правда?

— Да.

— У тебя странное имя, — говорит она, чуть пожимая плечом, а мне впервые почему-то совершенно не обидно, что мое имя сочли странным. — Мне нравится, — добавляет она. — Ты иностранец?

Парнишка и вторая девочка тоже подходят поближе и я замечаю, что парень прихрамывает, будто подволакивая за собой одну ногу.

— Нет, это русское имя, — поясняю я

— А, — девочка, похоже, немного разочарована, — а я думала, что ты из другой страны. А почему ты тогда ни с кем не общаешься?

От неожиданного вопроса я впадаю в ступор.

— Эм, ну я общаюсь, — неуверенно начинаю я.

— А, ты просто стесняешься? — высказывает она свою догадку. Говорить, что мне не хотелось ни с кем общаться было бы грубо, так что я решаю кивнуть.

Она подходит совсем близко, все еще не оставляя попыток заглянуть в мой блокнот.

— Врешь, ты рисуешь! — вдруг восклицает она. — Ну дай посмотреть.

Я чуть отодвигаю руку, она присаживается рядом со мной на корточки, низко склоняясь над блокнотом. От девочки пахнет какими-то ягодами. Похоже на ежевику. Она довольно долго разглядывает мой рисунок, так что мне уже хочется закрыть блокнот.

— Красиво, — наконец говорит она. — Ты рисуешь прям как Лена из пятой. Она тоже взрослая, как ты.

— А тебя как зовут? — неожиданно для себя спрашиваю я.

— Я, Маша. А это Катя и Ромка, — она указывает на притихших ребят позади. Я улыбаюсь им. Катя неуверенно улыбается в ответ, а вот Ромка остается серьезным.

Из-за угла вдруг выбегает какой-то парнишка

— Маш! Идем!

— Едут?! — Маша вскакивает так быстро, будто у нее внутри пружина.

— Да! — выкрикивает парнишка и опять убегает.

— Приехали, — повторяет Маша уже мне, еще раз улыбнувшись, и я замечаю, что у нее ямочки на щеках. — Ты встречать идешь?

— Да, сейчас, — я улыбаюсь в ответ. Спрашивать, кого именно ждут с таким нетерпением, смысла нет.

Ребята, не дожидаясь меня, уходят; Маша чуть забегает вперед, обгоняя прихрамывающего паренька и продолжая что-то ему говорить, а Катя хвостиком идет следом и еще пару раз на меня оглядывается.

Странно. Они… совершенно обычные. Ну если не считать, что у этого Ромы что-то с ногой, обычные дети. Такие же, как и все. Непонятно, почему они здесь? То есть, да, они, скорее всего, либо без родителей или чем-то болеют, но почему они именно здесь? Непохоже чтобы у них были какие-то способности. Во всяком случае, так сразу этого не видно.

Я задумчиво прикусываю ручку, а потом все же записываю пару строк.

«Сегодня познакомился с Машей, Катей и Ромкой. Примерно по 12 лет, хотя Катя, наверное, младше. От Маши пахло ежевикой… Что это значит, интересно? Опять мое или нет?»

Я добавляю пару штрихов к моим соснам, а потом встаю, складываю вещи в рюкзак, отряхиваю куртку и направляюсь в сторону главного входа.