Дневник благодарности

Глава 10. Память

Сегодня утром к нашему столу подошла Алиса, напомнить, что надо забрать из магазина канцтоваров ценный заказ — сто китайских бумажных фонариков. Мы с Костей решили, что эту поездку можно совместить с посещением музея, захватив еще троих ребят, которые там не были — Димку, Женю и Лену.

Опять вернулась жара, в городе душно и много машин. Мы опять застряли в пробке, а потом еще Костя долго искал место, где можно было бы припарковаться.

— В прошлом году было меньше фонарей, но половина долго не хотела зажигаться, — говорит мне Костя, пока мы дожидаемся продавщицу.

— Все равно было красиво, — отвечает Димка. А мы с Женей только внимательно слушаем. Для нас с ней предстоящее событие будет впервые.

Пока Костя расплачивается у кассы, мы разглядываем витрины. Лену больше интересуют кисточки и краски, а меня привлекает другая, на ней стоит множество блокнотов, всевозможных размеров и расцветок. Я провожу по корешкам подушечками пальцев и наугад достаю один из них с зеленой обложкой, а Димка тут же показывает мне на другой, с рисунком золотого поля в виде витража. Красивый. Понятия не имею зачем он был бы мне нужен, я и свой еще не исписал, но есть в нем что-то такое, что мне захотелось открыть его, и написать о чем-то счастливом. Или, может, это поле просто напомнило мне сон про маму.

А потом мы идем в музей. Снова по узкой улочке с сувенирными лавками, где мы были в прошлый раз.

Димка ненадолго тормозит у одной из лавок со множеством корабликов, я тоже останавливаюсь рядом, но внимание моего друга уже привлекает следующая лавка.

— Смотри! — он хватает меня за руку. — Тут такая же золотая рыбка, как на монетке.

Я приглядываюсь к небольшой картине, на которой действительно нарисована очень похожая рыбка.

— Это не золотая рыбка, — скучающим голосом отзывается молодая девушка за прилавком. — Это карп кои. Символ удачи и упорства в достижении цели. Покупать что-то будете? — девушка иронично изгибает бровь, и мы с Димкой, переглядываясь, спешим отойти от прилавка и продолжаем спускаться к набережной.

Чтобы не потеряться, Димка берет за руку растерянную Женю и меня, Женя протягивает руку Лене, а вот Костя опять уходит вперед, и я чуть ускоряю шаг, и тоже беру его за руку. Он вздрагивает от неожиданности, даже шаг замедляет, а я улыбаюсь и, не глядя ему в лицо, обгоняю и устремляюсь вперед, чувствуя себя эдаким ледоколом, прокладывающим путь через толпу неспешно идущих туристов. А потом мы с ребятами сидим на скамейке, пока Костя покупает билеты. Он только тоскливо оглядывается на нас, устроившихся в теньке, и утирает пот со лба.

«…Странное чувство, было так тепло, но не из-за жары, и спокойно. И мне захотелось запечатлеть все это. В последние дни я слишком хорошо понял, какая, на самом деле, короткая у нас память. У меня. И потому все чаще посещают мысли о том, что отчаянно не хочется все это забывать. Хочется ценить каждый момент, каждую секунду.

Запомнить, как Димка замирает у очередной картины — огромного холста на полстены, там было море, высокие штормовые волны и корабль с потрепанными парусами. И как Женя и Лена тоже замерли рядом. А мне было немного неуютно, казалось, что волна выплеснется на нас из резной деревянной рамы. Мне больше понравились маленькие картины с залитыми солнцем бухточками, старым портом, где повсюду лодки с рыболовными снастями, пришвартованные корабли и люди таскают какие-то тюки. Такая уютная, неспешная суета…

Мне даже хотелось бы запомнить, как Костя скучающим взглядом окидывал зал. Наверное, он был здесь уже не один раз. И как мы отстали от нашей экскурсионной группы. Женщина-экскурсовод в основном называла какие-то даты, события из жизни художника. Мне такое не очень нравится. По словам таких вот проводников выходит, что жизнь человека можно просто обозначить двумя цифрами — родился и умер, а все остальное в промежутках. Сплошные цифры, год свадьбы, первой выставки, учебы… Что мне скажет факт того, что в таком-то году он нарисовал такую-то картину? Ничего. Это скучно и немного грустно. По этим цифрам ты никогда не поймешь, что это был за человек, о чем он думал, что чувствовал, когда рисовал это. Нет, она, конечно, рассказывала и о таком, но все равно это лишь пересказы других людей, догадки, домыслы, испорченный телефон, по сути. И только иногда — какие-то записи самого человека. Вот он жил, и оставил после себя неразрешимую загадку в виде своих картин, а мы можем лишь гадать. Может, у него что-то вышло случайно, может, он до конца сам не понимал зачем это рисовал, а может, он вложил вовсе не тот смысл, о котором теперь говорят.

Я нечасто бывал в музеях, больше на экскурсиях в школе в старших классах, но каждый раз невольно задумывался — а что скажут обо мне? Теперь этот вопрос возвращается вновь. Я и сам забыл так много, а что будет, когда меня не станет? Взять тот же самый мой дневник, или мои записи на ноутбуке, обрывки, незаконченные мысли, идеи. Если вдруг кто-то возьмет их, что он подумает обо мне?

Да дело даже не в этом. Просто я никак не могу смириться с тем, что люди так легко исчезают, тают, забываются. Да, многие говорят, что это нормально, но я все равно не могу с этим смириться. Как капли акварельной краски в проточной воде, растворяются, исчезая без следа. Днем кажется, что время идет медленно, но стоит оглянуться, и ты с ужасом понимаешь, что на самом деле все происходит очень, очень быстро.

Иногда говорят, что люди живы, пока жива память о них. Об ушедших любят так говорить — «Он будет жить в твоей памяти, сердце, и т.д.» Бред. А если все действительно так, то это просто ужасно. Потому что, на самом деле, наша память слишком короткая, слишком ненадежная, а еще чаще — неверная. То, что мы видим, постоянно искажается, преломляется, будто все мы носим по три пары очков с толстыми линзами. Мне кажется, мы не видим по-настоящему людей при жизни, а когда они уходят, наша память о них искажается еще сильнее, остается лишь образ, больше придуманный, чем реальный. Как сохранить настоящую память? Наверное, это так же глупо, как пытаться удержать воду в ладонях. Она все равно утекает сквозь пальцы, как ты потом покажешь, что там было? Вот бы снять эти дурацкие линзы, и посмотреть на все чистым взглядом, тогда я бы постарался запомнить это, записал бы во всех подробностях, пусть даже вышло бы криво, но так хотя бы я знал, что имел в виду.»

— Клим, тебе нравится? — спрашивает меня Димка, показывая на очередную картину, где опять море и корабли.

— Нравится, — я улыбаюсь. Нет, мне правда понравилось, и я безумно рад, что мы взяли с собой и Димку, и Женю, и Лену.

— Я хотел бы что-то похожее нарисовать на стене, — продолжает Дима. — Ну вряд ли так получится, но хоть немного…

— Попробуем, — я смотрю на Лену, и она серьезно кивает.

На обратном пути мы идем по другой улице, где расположилось множество художников.

Я разглядываю картины, когда вдруг слышу ворчливый женский голос:

— Сколько можно, каждый день одно и то же. Молодой человек, имейте совесть! — мне даже на какой-то момент кажется, что обращаются ко мне, но я оглядываюсь и понимаю, что дело совсем в другом.

В некотором отдалении от стендов с картинами на маленькой табуретке расположился светловолосый парень. Сидящие неподалеку тетки, продающие картины, косятся на него с явным неодобрением, и именно на него была направлена ругань одной из них.

— Воняет же, сил нет! И ваш огонь, между прочим, опасная вещь! Эй, вы меня слушаете?! — надрывается тетка, но парень не обращает на нее внимания, увлеченный процессом.

Его табуретка со всех сторон обставлена баллончиками с красками, плитка под его ногами застелена каким-то брезентом, а на нем лежит лист бумаги, на котором, в свою очередь, лежат несколько перевернутых мисок разных размеров.

— Приходить сюда надо с готовыми работами, как нормальный человек! Если это безобразие, вообще, можно назвать картинами… — не успокаивается тетка.

Парень тем временем встряхивает очередной баллончик и пару раз пшикает на бумагу. Потом берет другой, на этот раз пшикает в стаканчик, потом макает туда большую кисть и стряхивает на бумагу белые капли краски.

Все это действо заинтересовывает не только меня, я вижу, что к редкой толпе зевак, обступивших парня, уже присоединились Лена и Димка с Женей. Я подхожу к ним, и мне в нос бьет сильный запах краски, а парень тем временем достает очередной баллончик, чиркает зажигалкой, и струя какой-то жидкости из баллончика обращается огнем. Он аккуратно сушит таким образом картину, а потом ловко убирает те самые миски, и я понимаю, что это оказывается были планеты, а сама картина представляет собой какой-то космический пейзаж.

— Круто! — не сдерживая эмоции, комментирует Димка.

Парень наконец поднимает голову, обводя собравшихся вокруг скучающим взглядом, и спрашивает:

— Есть желающие приобрести картину?

— Сколько? — спрашивает какой-то мужчина.

— Тысяча.

Мужчина хмыкает и уходит. К моему разочарованию, толпа зевак начинает редеть, но парень, видимо, к такому привык, только усмехается, откладывает готовую картину в сторону и достает новый лист.

— Да вы что?! — вдруг возмущается Димка. — Если бы у меня были деньги, я бы обязательно купил! Это же круто!

— Вы так думаете? — спрашивает у него женщина, скептически поднимая бровь.

— Конечно! — повторяет Димка, а потом улыбается так, что отказать ему просто невозможно, я уже на своем опыте знаю эту улыбку.

Женщина оборачивается к другой, видимо, ее подруге, а потом вдруг достает из сумки кошелек.

— Давайте свою картину. Как раз племяннику не знала, что привезти, а он всякие эти штуки космические любит, — говорит она, обращаясь к художнику. Тот, видимо, не слишком-то верил в Димкин успех, а потому на его лице впервые появляется растерянная улыбка.

Когда картина упакована и женщины отходят в сторону, Димка, все так же улыбаясь, поворачивается к парню.

— Привет. Ты как раз тот, кто нам нужен.

Димка говорит с такой уверенностью, что даже я, пусть и не до конца понимая, что ему понадобилось от парня, думаю о том, что он именно тот, кто нам нужен.

— Нам надо расписать стены, — продолжает Димка. — Поможешь?

Парень, похоже, на пару мгновений теряет дар речи от такой обаятельной наглости, но потом встряхивает волосами и говорит:

— Нет, — правда, в его голосе чувствует скорее удивление, чем раздражение.

Судя по лицу Димы, отказ его совершенно не расстроил, скорее даже, наоборот.

— Так, стоило только вас из виду упустить, а вы уже людей достаете, — ворчит подошедший Костя. — Пойдем.

— Нет, — упрямится Димка, а потом снова поворачивает к парню. — Я Дима, а это Лена — она тоже рисует. А тебя как зовут?

— Артем, — все так же неуверенно отвечает парень.

— Здорово. Мы живем в интернате, который за городом. И хотим разрисовать стены.

Артем переводит взгляд с Димы на Лену, потом на Женю и на меня, а я замечаю, что Костя весь напрягается, между бровей появляется морщинка. Неужели этот парень подумал о чем-то, что Косте не понравилось?

— Пойдем, — уже строже говорит Костя, убеждая меня в моих догадках. Но Димка не обращает на него никакого внимания, и все так же обезоруживающе улыбаясь, говорит:

— Было бы очень круто, если бы ты нам помог. У тебя так здорово получается. Придешь?

Артем морщится, видимо, пытаясь сопротивляться Димкиному обаянию.

— Ну хотя бы обещай, что подумаешь, — просит Димка, которого недовольный Костя берет за плечи и подталкивает вперед. — Обещаешь? Мы и краски купим, дядя Леша, думаю, будет не против, пожалуйста. Я ведь тебе помог, — наконец Димка проговаривает самый весомый довод и подмигивает.

— Ладно, — сдается Артем. — Я подумаю.

— Ура! — Димка аж подпрыгивает. — Тогда мы будем ждать.

— Я сказал, что подумаю, — ворчит Артем, но Димка его уже не слушает.

Я еще раз оглядываю этого странного парня, и почему-то думаю о том, что он все же придет. Сопротивляться Димке, действительно, очень сложно.

***

«Раньше я не любил суету перед праздниками. Точнее не так. Дома, когда с нами еще была мама — это было здорово. Ожидание Дня рождения или Нового года, подарки. Но все эти школьные утренники, самодеятельность из-под палки, глупые номера, переделки песен… Мне это всегда казалось слишком вымученным, неестественным, неискренним, и потому я всегда старался избежать участия в подобном. А теперь мне даже нравится. Хотя, здесь все совсем по-другому.

Пару дней назад мы сидели под навесом у кухни — я, Димка, Маша, Женя, Катя и Даша. Я наблюдал, как девчонки самозабвенно кормят своих маленьких питомцев, как пушистые комочки ворочаются в их руках и периодически пищат. А потом разговор зашел опять о празднике. Девчонки спрашивали Дашу о том, будет ли она играть, и та с заговорщицким видом, поглядывая на Влада, курящего в стороне, сказала, что обязательно будет. А потом вдруг всегда тихая Женя сказала, что тоже бы сыграла. Оказалось, что она умеет играть на пианино. Кто бы мог подумать? Мы с Дашей сразу вспомнили про старый инструмент в старом корпусе. Даша сказала, что поговорит с Буровым о настройке.

Каким-то чудом она его все-таки нашла настройщика, и мы — Даша, Димка, Женя и, присоединившийся на этот раз, Костя, наблюдали за тем, как старому инструменту возвращают его голос. Мастер ругался, что инструмент запустили, выгреб из него кучу паутины и пыли, где-то поменял войлочные подушечки на молоточках, которые поела моль, но в конечном итоге после почти целого дня забот, пианино начало звучать как надо. Мне даже стало немного грустно, ведь теперь это совершенно обычный инструмент, без той странной магии, которая мне увиделась при нашем первом знакомстве.

Когда мастер ушел, Даша, проведя пальцами по клавиатуре и сразу нажимая на несколько нот, проверила инструмент, а потом пригласила Женю.

Она смутилась, но все же села на стул, пару раз нажала ногой на педаль, и пианино будто вздохнуло, а потом подняла руки и дрожащими пальцами дотронулась до клавиш.

Дима подошел к ней и сел на корточки, опираясь подбородком о край клавиатуры, а Женя стала играть. Я подошел к окну, становясь рядом с Костей, и подставил лицо теплым лучам. Мелодия была очень простая, но я люблю такие, когда нужно вслушиваться в каждую ноту. Иногда Женя сбивалась, но мне это нисколько не мешало, наоборот, эти паузы казались мне такими естественными, как паузы в разговоре близких людей, которые понимают друг друга без слов. Я прикрыл глаза, и солнечный свет теплым дождем пролился под мои веки, защекотал ресницы, золотое марево с тонкими желтыми прожилками будто окутало меня. А потом Женя вдруг сбилась, попыталась продолжить, но вышло что-то не то.

— Забыла, — сказала она грустно.

Но мы все стали уверять, что это было очень красиво, а Даша спросила, где она так научилась играть. Оказалось, что у нее играла на пианино мама, и сама Женя училась с пяти лет, а потом, когда попала в интернат, перестала, — не было инструмента.

А я слушал и разглядывал Димку. У него было такое непередаваемое выражение лица, полные восхищения глаза, что мне ужасно захотелось в этот момент узнать, о чем он думает. Хотя, догадаться было не сложно, и, судя по едва уловимой улыбке Кости, я не ошибся. А еще захотелось нарисовать его таким. И Женю, и Дашу, и Костю…»

***

«У меня наконец стало что-то получаться с макетом. Пять испорченных листов, два сломанных карандаша, но все же, кажется, я справляюсь. Снова вспоминаю каково это — рисовать. На самом деле это здорово, по крайней мере, пока я это делаю, я чувствую хоть какую-то свою полезность. А еще здорово, когда мысли во время процесса исчезают, и ты просто доверяешь все рукам. И почему я это бросил?

В художку меня отвела мама, вообще, я с детства любил рисовать, и отец не возражал, хотя мне до сих пор кажется, что он предпочел бы видеть меня на футболе или каком-нибудь каратэ. Я занимался два года, у нас была небольшая группа, занятия проходили вечером, часов в семь, и мама всегда приходила за мной. Мы часто делали какие-то выставки, и руководитель группы даже выделял меня среди других. А когда мы переехали, и я пошел в другую школу… Да, я почти полгода не ходил, а потом отец вдруг сказал, что мне надо вернуться. Я попал в другую группу, и там все было не так здорово. Я стал прогуливать, перестал делать задания. Я говорил, что хожу в художку, а сам тратил деньги на компьютерные клубы. Помню, когда отец узнал, он так злился. И в конечном итоге я ушел, а все свои рисунки я порвал и выбросил. Ничего, наверное, не осталось. Не знаю, сейчас мне кажется, что дело было вовсе не в этом, не в новой группе, и не в играх. Дело было в том, что это занятие слишком сильно напоминало о маме… А папа? Почему он, всегда относившийся к этому занятию прохладно и без особого интереса, вдруг стал уговаривать меня не бросать? Может, тоже из-за мамы. Потому что хотел исполнить ее желание? А я, выходит, только разочаровывал его…

Помню, классе в восьмом, когда я стал прогуливать школу, я снова стал рисовать, на этот раз комиксы. А когда отец узнал о прогулах, я сказал, что школа мне не нужна и я буду художником, что он меня не понимает и всегда был против этого. И папа так посмотрел тогда… Почему я больше всего помню именно ссоры? И каждый раз так хреново на душе. Неужели больше ничего и не было? Как можно запомнить все плохое и с такой легкостью забыть все хорошее? Не понимаю. Это несправедливо. И по отношению к нему, и ко мне.»

***

«Наконец я закончил рисовать, просидел чуть ли не сутки, только вот когда надо было показать другим, мне захотелось вырвать лист из рук Маши и порвать его на мелкие кусочки. Но всем понравилось — и Димке, и Жене, и Лене, и Маше и, самое главное, Алисе, которая у нас вроде как главный заказчик. Димка нарисовал, как и планировал, — море. Лена с Машей объединилась и вместе нарисовали две картины — одну со множеством всевозможных зверушек, а вторую, видимо, Лена рисовала больше одна, чувствуется ее рука. Она, на мой взгляд, и самая необычная, и самая красивая — река на переднем плане, будто смотришь со стороны воды, на берегу лес, а перед ним небольшая поляна и костер; у костра сидят какие-то люди, видно только фигуры, но я различаю, что один из них играет на флейте, а другие слушают, а над ними звездное небо, только с одной стороны, чуть касаясь верхушек, распласталась какая-то тень. Вначале мне показалось, что это просто облака, но приглядевшись, я понял, что это дракон. Когда я спросил Лену, почему она нарисовала именно это, она ответила, что это чей-то сон.»

«Сегодня, ко всеобщему удивлению, к проходной пришел тот самый Артем. Димка сразу же стал его со всеми знакомить, а потом показал ему комнаты, где мы собирались рисовать. Больше всех его появлению был удивлен Костя, но, если честно, я был рад, что он оказался неправ насчет этого парня. Под допросом Димки, Артем рассказал и то, что ему девятнадцать, и что он рассорился с родителями из-за того, что не хотел находить нормальную работу или учиться, а хотел рисовать. Вообще, он довольно неплохо вписывается в это место, как мне кажется.»

«До праздника осталась неделя. Мы снова ездили в город. Артем показал нам пару магазинчиков, и мы накупили красок, валиков, разных кистей. Конечно, рисовать мы будем не одни, иначе мы бы и за месяц не справились — с нами еще Алиса, Влад и Даша. Мне было немного не по себе от мысли, что вновь придется вернуться на второй этаж, но Даша сказала, что ребят оттуда временно переселили в другой корпус, так что на втором будет пусто.»

«Запах краски кажется въелся под кожу, а мы только начали. Но мне он нравится, хотя бы потому, что он реальный, настоящий, в нем ничего сверхъестественного или пугающего.

Никогда не рисовал на стенах, в голове постоянно надо держать картинку целиком, это сложно. У нас по плану пять комнат, где какой рисунок определяла Алиса. Мой достался комнате, где, как сказал Димка, живет тот самый Илья, который (по словам Димки) может путешествовать в своих снах. За нашей работой, кажется, пришли посмотреть все, кто только мог, так что Даше даже пришлось выгнать их в коридор, — стало тесновато, да и отвлекает.»

«Сегодня картинка начинает складываться. Вначале мы делали фон, потом общие контуры домов и улицы. После обеда я среди зевак увидел Илью. Он просто молча разглядывал картину, а заметив, что я смотрю на него, улыбнулся.»

«Честно — я ужасно устал, и запах краски я просто уже ненавижу, но я все равно рад. Рад видеть восторженные глаза ребят; рад, что, погрузившись в работу, могу ни о чем не думать; рад, что после меня здесь что-то останется.

В последние дни я все чаще думаю о том, что будет, когда настанет момент моего отъезда. Я почему-то чувствую, что мне придется покинуть это место, и уже довольно скоро, потому что время идет слишком быстро. Когда я сказал Косте о том, что не знаю что мне делать в реальном мире, он успокоил, что мне пока не стоит думать об этом. Может он прав, но все равно я не могу не думать о том, что я здесь просто случайный гость, не более. И от того мне еще больше хочется запомнить все это, чтобы потом, оказавшись далеко отсюда, я не забыл…»

«Мы закончили две стены к концу недели. Получилось даже быстрее, чем рассчитывал. Я думал мы провозимся все две. Нам осталось еще три стены, но послезавтра уже праздник, так что доделывать мы будем после.

Праздновать решили в старом корпусе, там есть актовый зал и туда очень бережно перевезли пианино. Только вот старому инструменту переезд, видимо, не понравилось. Пришлось снова вызывать мастера, который опять ругался, и просил больше инструмент не двигать.

Желающих попробовать поиграть на пианино оказалось так много, что их пришлось прогонять Даше, так как тихой Жене это не удавалось. Пару дней назад я нашел ей в интернете ноты, распечатал, и теперь Женя часами сидит за инструментом, старательно разучиваю заново подзабытую пьесу.

Все оставшиеся дни мы вычищали зал, стаскивали туда столы и стулья, потом девочки решили все еще украсить гирляндами, которые достают на Новый год. В общем, теперь зал просто не узнать. А еще на праздник планируют снова сделать костер.»

***

«Уже полвторого ночи, но я не могу уснуть. Этот день… У меня никогда не было таких дней. Правда. Я надеюсь, что он и так отпечатается глубоко в памяти, но все же я ей не до конца доверяю, так что постараюсь описать все как можно подробнее….»

Первое, что я вижу утром, придя в столовую, это огромный стенд с фотографиями. Вокруг него уже столпились ребята, и я с удивлением отмечаю, что это совершенно свежие фотографии. Вот я и Даша замешиваем краски в небольшом ведерке. Вот несколько фоток, на которых Влад, измазав руку в краске и нечаянно покачнувшись на стремянке, оставил сбоку на стене отпечаток своей ладони; вот очередь (и моя лохматая голова в толпе), желающих тоже оставить отпечатки своих ладоней на картине — отпечатки разных цветов и размеров. Вот Димка, заляпавший майку и шорты синей краской, которая теперь еще больше подчеркивает его цветную прядь на волосах. Вот Лена, такая серьезная за работой, а рядом Артем, с которым они подружились. Вот Даша, которая снова по просьбе Алисы поет песню о грозе, а рядом Влад — смотрит на нее такими глазами… Я даже и не заметил, что нас кто-то фотографировал.

— Ник, ты как всегда крут, — говорит подъезжая ко мне Стас, и я вдруг замечаю парнишку прямо рядом со мной у стенда. Ник — маленький, худенький паренек, примерно возраста Димы, темноволосый и голубоглазый. Он смущенно улыбается похвале, и заметив мой взгляд, кивает.

— Хорошие фото, — говорю я. — Я и не заметил, что ты фоткал.

— А меня почти никто не замечает, — с гордостью отвечает Ник.

«Я не стал уточнять у него, что это значит, но потом спросил за столом у Даши. И опять еще одна грустная история — пьющие родители, лишенные прав, и два года мытарств по интернатам и побегов. Никите 13 лет, и он обладает странным даром незаметности. Оказалось, что еще до того, как попасть сюда, он чуть не оказался в колонии для несовершеннолетних, за то, что использовал свой дар, чтобы воровать кошельки у прохожих. Но за год здесь, он очень изменился, хотя до сих пор может неплохо напугать своим неожиданным появлением. Если бы я сам не видел, как он просто появился из воздуха — не поверил бы…»

После завтрака мы идем настраивать аппаратуру, притаскиваем колонки, а я свой ноут, чтобы включать с него музыку. А еще утром приехал микроавтобус с артистами. Костя сказал, что это передвижной театр, они ездят по всей стране, и для детских домов и интернатов показывают благотворительные спектакли. Сюда они уже приезжали и каждый раз с новыми спектаклями. Они устанавливают какие-то свои декорации в зале. Очень приветливые люди, спокойные такие, тихие. Вокруг них тут же собираются ребята, задавая какие-то вопросы и помогая, я тоже помогаю перенести пару коробок.

На обед нас ждет роскошный стол с фруктами и огромным тортом, и Буров произносит короткую речь, о том как он рад, что все мы вместе, и что он надеется на долгое существование интерната. Приехали еще какие-то гости, вроде чьи-то родители, и среди них я мельком заметил моего старого знакомого — Дмитрия Ивановича. Все такой же нелепый, в очках, но по тому, как с ним здоровались ребята, я понял, что его здесь знают и любят. Костя тоже пошел с ним пообщаться, а мне стало как-то неудобно, так что я поспешил уйти.

А где-то через час после обеда, все жители интерната собираются в зале, чтобы посмотреть спектакль. Артисты привезли с собой специальные осветительные приборы, так что общий свет был потушен, и все внимание было приковано к импровизированной сцене.

К всеобщему удивлению и восторгу, Даша и Влад с гитарами садятся на краю сцены сбоку на высокие табуреты типа барных стульев.

Потом на сцене появляется какой-то человек в самодельных доспехах и человек в плаще и с мандолиной в руках, из-за ширмы раздается голос:

— Послушайте историю, что преодолев века, дошла до нас. О славном (а может, и не очень), рыцаре, что подвиг жаждал совершить — человек в доспехе машет рукой; а также верном (ну а может быть, не очень) спутнике его, — певец тоже машет рукой.

— Послушай же, певец, — начинает говорить рыцарь, его голос звучит преувеличенно надменно, так что даже из-за этого ребята в зале начинают смеяться, — мы собираемся великий подвиг совершить. Дошла молва до нас, что высоко в горах, в том месте, где некогда существовало северное царство Наагов, объявился один из них. Он сжигает селенья, запугивает людей и больше никто не решается подниматься в горы. И мы, из милости, решили, что сразим это чудище. А ты — отправишься с нами.

— Я плохой боец, ваша милость, — певец отвесил шутливый поклон.

— А мы и не просим тебя сражаться. До нас дошли слухи, что ты лучший в своем деле.

— Что верно, то верно, господин, — певец снова отвешивает шутливый поклон.

— Ты сочинишь балладу о нашем подвиге, да такую, чтобы она жила в веках.

— Полагаю, господин щедро заплатит.

— Можешь не переживать. Мы щедро тебя вознаградим.

Из-за ширмы снова доносится голос:

— И вот наш славный рыцарь собрал людей и двинулись они в дорогу.

На Дашу и Влада вдруг падает свет прожекторов, и они начинают наигрывать какую-то легкую шутливую мелодию, а потом девушка начинает петь:

Итак, спектакль входит в свой ритм. Главные герои — певец, рыцарь и его люди, все идут и идут куда-то, а когда делают привал, включается Даша с припевом о том, что им снится.

В очередной промежуток на них нападают бандиты и все люди рыцаря погибают, а певца и рыцаря в последний момент спасает какой-то парень.

— Мы благодарны тебе, — басит надутый рыцарь. — Как звать тебя?

— Хамир, — отвечает шутливо парень. — Я бродяга, брожу по миру, то туда, то сюда, вот так и прозвали. А что же такой благороднейший человек делает в этой чащобе?

Рыцарь снова рассказывает об ужасном чудовище.

— О, так я как раз знаю, где его логово! — восклицает бродяга.

— Что ж, тогда твоя награда будет в том, что ты проводишь нас, — опять раздувается рыцарь, и они снова отправляются в путь.

Но когда наступает время для очередного припева, и рыцарь с певцом ложатся спать у костра, сделанного из папье маше, бродяга спать не ложится, а достает небольшую флейту и начинает подыгрывать Даше и Владу.

Я не слишком слежу за сюжетом, периодически оглядывая зал, но понимаю, что в итоге, бродяга и певец становятся друзьями и вместе спасают нерадивого рыцаря из передряг. Они то встречают каких-то зверей, то ведьм. А вечерами, когда рыцарь засыпает, бродяга рассказывает певцу истории о местах, где он побывал, а потом играет на флейте. Каждый припев ребята в зале встречают взрывом смеха.

И вот, как и обещал, бродяга заводит их в горы, где должно быть логово чудовища. На сцене появляется что-то похожее на тушу чудовища, а рядом с ней сидит, скорчившись, какой-то человек.

— Но что же это? — раздается голос автора. — Вместо ужасного чудовища певец увидел его мертвое тело и ребенка.

— Вот и пришел наш час! — взревел рыцарь.

— Постойте! Что вы собрались делать? Чудовище мертво! — возразил ему певец.

— Ты что не видишь? — рыцарь, подняв руку, указывает на мальчика. — Это его отродье!

— Но это ребенок! Чем он опасен?

— Он один из Наагов, глупец. Когда он вырастет, он станет таким же, как его родитель! Он будет жечь деревни и убивать людей.

— Мы не жгли деревни, — отзывает ребенок. — Они сами напали на нас. Это наш дом.

Рыцарь только покачал головой, а потом поднял меч над ребенком, но певец встал у него на пути и выставил вперед, чтобы защититься от меча, единственное, что у него было, — мандолину. К моему удивлению, меч, казавшийся мне ненастоящим, бутафорским, разрубил мандолину, которая, похоже, и в самом деле была бутафорской, пополам.

— Ах ты предатель! — взревел рыцарь. — Ты ни копейки от нас не получишь! Уйди прочь с дороги, пока я тебя не убил!

— Наверное, наш нерадивый рыцарь, не знал о том, что кричать в горах не стоит, — раздался насмешливый голос автора. — И очень удивился, когда из-за его рычанья, с отвесных скал ему на голову свалился камень.

Рыцарь падает на землю.

— Ты предатель! — вдруг выкрикивает ребенок, указывая на бродягу, который все это время стоял в стороне. — Ты обещал помочь мне, а сам привел убийц.

— Ну что ты, нет, конечно, — улыбнулся бродяга. — Я привел тебе друга, — сказал он и указал на ничего не понимающего певца.

— Так значит ты с самого начала знал, что нас тут ждет? — удивился певец.

— Не обижайся на меня, мой друг. Я лишь хотел увериться, что не ошибся в тебе. Я привел тебя сюда, чтобы ты позаботился об этом ребенке. Ему нельзя оставаться в этих землях, иначе сюда снова забредет какой-нибудь любитель совершить бессмысленный подвиг. Я укажу вам путь, но пойти с вами, увы, не могу. А за то, что ты так храбро защищал этого ребенка, я сделаю тебе подарок — отныне каждая песня, что ты сочинишь, будет жить века, — сказал бродяга, и протянул ему, непонятно откуда появившуюся у него в руках, мандолину.

А потом артисты, раскланявшись, под бурные аплодисменты ребят, уходят; меняются декорации, и после небольшого перерыва начинается новый спектакль.

Вначале на сцене появляется высокое дерево, увешанное лентами и шарами. Вокруг него танцуют люди в красивых костюмах, и на этом фоне звучит голос:

— Давным-давно, когда еще не родились отцы наших отцов, и деды дедов, на зеленых и плодородных склонах гор, у берегов моря, расположилось одно прекрасное царство. Люди жили там в любви, мире и согласии со всем окружающим, а правили там добрые и благочестивые Царь с супругой.

На сцене появились еще двое, видимо, Царь и Царица.

— Много было прекрасного в том царстве — дворцы и храмы, реки и золотые поля. Но прекраснее всего было одно волшебное Древо, росшее на высоком холме, и видно его было за много миль. Ствол его был такой величины, что не охватить и вдесятером, корни опускались в самые глубины сердца земли, а крона могла укрыть под собой почти всех жителей царства. С веток этого Древа свисали чудесные плоды, их аромат и вкус настолько великолепен, что невозможно описать словами.

Я оглядываю зал — все слушают затаив дыхание.

— Раз в году проводился великий Праздник, на котором все жители царства собирались у Древа, и каждый получал по плоду, вкушая который, все их заботы, болезни и печали уходили, ведь Древо было величайшим подарком от одного волшебника, который странствовал по миру. Люди знали его под именем Хамир.

«Опять Хамир?», думаю я.

Все уходят со сцены и остается только один человек в белых одеждах, сидящий под Древом и играющий на окарине.

— А неподалеку от этого Древа, стояла маленькая хижина, в которой жил Хранитель. Говорили, что он ученик Хамира. Каждое утро он проводил специальные ритуалы, а потом брал два ведра и поднимался в горы к чистому источнику, в котором брал воду и поливал Древо. Несмотря на то, что он был очень стар, у него было много сил и он мог ходить так целый день, напевая песни о Хамире и Древе. А вечером он устраивался отдохнуть под кроной Древа и играл на окарине, и тогда ветви сами опускались к нему, поднося Хранителю свои прекрасные плоды, только ими он и питался. И еще Хранитель обладал одним даром — он мог видеть будущее.

Я так увлекся рассказом, что не заметил, как ко мне подошла Алиса. Они тихонько садится рядом и склонившись ко мне, шепчет:

— Это по историям Радима. Они в прошлом году приезжали, сидели с нами у костра и слушали эти истории, и пообещали в следующем году вернуться со спектаклем об этом.

— Радим? — переспрашиваю я, оглядывая толпу ребят.

— Его уже нет, — тихо отвечает Алиса. — Он сильно болел. Но он мог видеть другие миры и он много разных историй рассказывал, но больше всего любил про Хамира. Правда, он его разными именами называл, а еще говорил, что сам его видел, — Алиса улыбается и поворачивается к сцене, где продолжается история.

— Раз в год к Хранителю приходили Царь с Царицей и спрашивали, какое будущее ждет их царство, и какие советы он может им дать.

На сцене Царь в золотом одеянии и Царица в красном садятся у Древа рядом с Хранителем. Царь спрашивает:

— О, Мудрейший, поведай же нам, какие удивительные вещи приготовил нам нынешний год?

— Тяжелые времена идут, Царь мой, — отвечает им Хранитель. — Я вижу, как алчность и зависть сгущаются вокруг нашего царства, вижу, как планы коварные строит наш враг.

В это время на другой части сцены появляется ширма, затянутая белым полотном, а на нем — фигуры людей.

— Долго мы терпели этих напыщенных и чванливых соседей, — говорит вражеский царь. — Не могу я спокойно спать, пока мир и спокойствие на их земле. Обращался я к мудрецам и они сказали мне, что сила этого царства в Древе, ужасном Древе, которому они приносят кровавые жертвы, и которое дает могущество их Царю. Мы сожжем это Древо и подчиним себе эти земли.

Из колонок доносится тревожная музыка, в зале слышатся вздохи.

— Пришел конец нашему царству, как и всему приходит конец, — продолжает Хранитель. — Но, за упадком всегда следует расцвет. Не печальтесь, я вижу, что хоть план их удастся, но это несет и благо. Хамир, мой учитель, позаботится о вас. Я вижу, что вам придется уйти в изгнание, но странствуя по свету, вы найдете удивительных людей. Хамир проведет вас в тот мир, где живут те, кто вам поможет. Они помогут вам вырастить новое Древо, и новое Царство будет процветать.

А потом на сцене под музыку происходит нечто среднее между танцем и битвой, и на фоне этого, люди в красных костюмах бросают множество красных лент, видимо, показывая пожар.

— Все так и случилось, как сказал Хранитель, — говорит голос из-за сцены, — воины сражались изо всех сил, но потерпели поражение, и Царство пало, а Древо было сожжено.

На сцену выходят Царь и Царица, они стоят на коленях у сожженного Древа.

— Не печальтесь, — говорит Хранитель, подходя к ним. — Сохранились плоды. Я отдаю их вам. Моя окарина укажет вам путь сквозь миры. Разнесите эти плоды и отдайте их достойным, чтобы выросли новые деревья, несущие радость, свет и благо.

— Но как же ты, Хранитель? Ведь без плодов Древа ты умрешь, — говорит Царица.

— Мой час уже настал. Не печальтесь обо мне. Я уже давно жду, чтобы отправиться в бесконечное странствие с Хамиром.

Хранитель отдает им окарину и уходит, а Царь начинает играть очень красивую, грустную мелодию, а вокруг них танцуют люди в белых одеждах, с отрезками тканей, и кажется, будто Царь и Царица идут сквозь радужную дымку и туман.

А потом мелодия заканчивается и Царь, будто приглядываясь, указывает вперед.

— Смотри, кажется мы прибыли! — говорит он. — Но где же мы?

И тут Царь улыбается и опускает взгляд на зрительный зал, а потом подходит к тем, кто сидит ближе всего и уже у них спрашивает:

— Так где же мы?

Ребята начинают смеяться. Кто-то выкрикивает название города, кто-то даже улицы.

— Мы вас так долго искали, — говорит Царица, тоже подходя ближе. — И у нас есть для вас подарок.

Из-за ширмы выносят огромные корзины с яблоками и начинают раздавать каждому.

— Смотрите, чтобы всем досталось, и не забудьте про тех, кто не смог здесь быть. И пока не ешьте.

Яблоки переходят из рук в руки, мне тоже достается одно, гладкое, красивое как с картинки, с блестящим красным боком.

— А теперь, — говорит Царица, — загадайте что-то очень-очень хорошее.

Я разглядываю ребят, все сидят молча и, очевидно, пытаясь загадать. Я тоже пытаюсь что-то придумать, но мысли путаются, так что в итоге получилось что-то очень расплывчатое. А вокруг витают запахи яблок, травы, теплого песка и смолы. У меня даже начинает кружиться голова от такого многообразия.

— А теперь, подарите этот волшебный плод кому-нибудь, — продолжает женщина.

Я оглядываюсь вокруг — все уже начали дарить яблоки своим соседям.

— Вот, дарю, — улыбается мне Алиса, протягивая свое яблоко, а я протягиваю ей свое, и она вдруг обнимает меня.

А потом женщина говорит, что подарить яблоко надо еще раз, чтобы оно стало еще более волшебным, еще раз загадать и опять подарить, и так, пока не кончится песня. Заиграла музыка, заскрипели стулья, многие встают, чтобы найти тех, кому еще не дарили свои яблоки. Я тоже встаю, ища глазами знакомых. Вот Димка, но пока пробираюсь к нему, мое яблоко сменяется несколько раз. А музыка все не заканчивается, так что я опять оглядываюсь, и наконец вижу того, кого искал. Костя стоит в самом конце зала, тоже с яблоком, улыбается, но как-то грустно, и я устремляюсь к нему.

— Вот, — говорю я немного смущенно, протягивая ему свое яблоко, и думаю о том, чтобы прошли все его мигрени, и чтобы он простил себя. Костя немного медлит прежде чем брать его, и улыбка как-то совсем уж поблекла, наверняка он услышал, о чем я подумал, но мне все равно.

На последних нотах Костя все же берет мой подарок и протягивает свой. Не знаю, о чем он подумал, может, и не успел ни о чем, но мне все равно приятно.

«Когда после всего нам предложили эти яблоки съесть, мне даже стало немного жаль. Глупо, но хотелось его сохранить.

А потом, мы слушали Женю, она играла очень красиво, ни разу не споткнувшись и получила заслуженные аплодисменты, а Димка даже преподнес ей цветы, похоже, сорванные тайком с клумбы, но зал отметил находчивость мальчишки дополнительными аплодисментами. А потом все устремились на улицу, артисты привезли саженцы яблонь, и мы дружно их посадили, по очереди капая для них ямки.»

Выходя из зала, я замечаю, как Буров пожимает руку одному из артистов:

— Спасибо, Роман, вы, как всегда, потрясающие.

— К вам как не приедешь — одно вдохновение, душа отдыхает, — судя по голосу, это именно тот, кто читал закадровый текст. — Жаль, что не успели, когда Радим еще был…

До ужина все разбредаются кто куда. Ребята потащили гостей показывать им разрисованные нами стены, кто-то пошел проведывать тех, кто на спектакле быть не мог, а я выхожу на улицу, чтобы немного посидеть в тишине. Мне вдруг становится грустно, хоть все и радовались, но во всем этом была некая горькая нота.

— Чего не ешь? — спрашивает меня вышедший на улицу Костя. Я все еще сжимаю в руке целое яблоко.

— Да вот думаю, что ты там мне загадал и можно ли это есть, — я пытаюсь отшутиться.

— Ешь, не бойся, — улыбается он, но даже не думает рассказывать, что именно загадал.

После ужина мы все выходим на уже подготовленную для костра поляну. Я нахожу себе местечко под сосной, садясь прямо на теплую подстилку из хвои. Мне не хочется быть слишком близко к огню. Рядом со мной садится Костя, а неподалеку еще какие-то незнакомые парни, наверное, артисты.

Я опираюсь на теплый ствол и прикрываю глаза, вслушиваясь в разговоры. Ребята обсуждают спектакль, кто-то из взрослых хвалит смущенную Женьку.

— Вот бы в настоящий поход, — слышу я голос Димы и поддержавшие его одобрительные возгласы.

— Будет вам поход, — посмеиваясь, обещает Буров.

И вот наконец разжигают костер, а Даша берется за гитару. Как и в прошлый раз — вместе с Владом.

«…Ее попросили сыграть какую-то песню, судя по всему не ее, а каких-то других исполнителей. Я не запомнил слова, но она была очень красивая, что-то о солнце и тростнике. Один из артистов, в котором я узнал того, кто играл Хранителя, достал небольшую флейту и стал подыгрывать. Я смотрел на огонь, и мне казалось, что его языки тоже танцуют в такт музыке. А потом Даша и Влад стали петь вместе другую песню. У Влада оказался очень красивый чистый голос. Они пели о каких-то странниках, о маяке на острове посреди огромного моря и радужных мостах. Кто-то стал им подпевать, мне тоже хотелось, но я не знал слов. Песни шли по кругу, быстрые, медленные, грустные и веселые. Я слышал, как кто-то из гостей сказал, что Даша и Влад могли бы ездить с ними. И я подумал, как это красиво и романтично — уметь что-то такое. Петь, играть. Уехать в дальнюю дорогу с бродячими артистами. Как в сказке. Жаль, что я ничего такого не умею.

«Ты неплохо рисуешь,» — сказал мне Костя. А я только пожал плечами. Да, я неплохо рисую, но все равно у меня такое чувство, что при помощи этого, я не могу выразить все, что хотел бы.

А когда закончились песни и на улице стемнело, все собрались на открытом пространстве перед главным входом, а потом небольшими группками направились к пляжам. С нами были и те, кому тяжело передвигаться, кого-то подвезли на машине, а тем, кто на колясках, помогали преодолеть путь ходячие. И там, у моря, из рук в руки передавались фонари и зажигалки. Фонарь дали и мне. Зажигать и отпускать в одиночку не получилось бы. Я опять стал искать Костю, который отстал по дороге, заговорившись с кем-то. Большинство уже разбилось на пары, а я, пробираясь сквозь толпу, вдруг вновь стал ощущать запахи. Наверное, так пахнут мечты, желания…»

Мне вдруг вспоминаются слова Даши — «Все они о чем-то мечтают». Все. Только вот суждено ли этим мечтам сбыться? Меня будто сносит волной всевозможных запахов, я не знаю чьи они, и не всегда вообще могу вычленить из этого водопада что-то конкретное, но мне кажется, что это и какие-то специи (я улавливаю запах корицы, мускатного ореха, бадьяна…), а еще травы и фрукты… Я даже прикрываю глаза, так как в них начинает искрить.

— Клим, — Алиса, которая каким-то чудом всегда находит меня в толпе, берет меня за руку. — Илье вот пары не досталось, — говорит она улыбаясь, а я замечаю рядом с ней того самого парня в коляске. Я замираю в нерешительности, насколько я могу понять, руки у него плохо двигаются, только кисти и пальцы, которыми он своей электро-коляской и управляет.

— Присядешь на корточки? — вдруг говорит он. Я послушно присаживаюсь, и оказавшись близко к нему, вдруг чувствую, что от него пахнет абрикосами. Такой свежий, немного сладковатый запах. Я ожидал совершенно другого, думал, что мне станет плохо, опять как на втором этаже. Илья улыбается мне, и в свете фонарей я четко вижу его ясные, живые глаза с длинными ресницами. Я расправляю фонарь, стараясь успеть за остальными, и Илья чуть подрагивающими руками берется за другой конец. Из-за ветра зажигалка никак не хочет работать, но вот, наконец мне удается зажечь фитиль. Кто-то громко ведет обратный отсчет, вокруг зажигается все больше и больше огней, освещая лица. Я так засматриваюсь, что даже забываю загадать что-то, и когда отсчет заканчивается, чуть запоздало разжимаю пальцы и наш фонарик присоединяется к остальным. Сотня огней взмывает в небо. Ветер несет их к морю и мне кажется, будто под водой проплывает стая золотых рыбок. Фонари поднимаются все выше и выше, уменьшаются, будто становясь звездами, а их отражения словно погружаются на дно.

— Мне очень понравился твой рисунок, — вдруг говорит Илья. — Спасибо. Я как будто побывал там. Не только во сне.

***

«Мне кажется, впервые за долгие годы я наконец чувствую лето. Я и забыл каково это…

Сегодня объявили, что вода достаточно прогрелась и можно купаться. Наш пляж огородили с двух сторон невысокими заборами из сетки, чтобы сюда не заходили посторонние. На гальку постелили специальные дорожки, чтобы можно было подвести коляски, а в воде в паре метров от берега натянули буйки. Детей собирались сопроводить туда вечером, но для нас это было слишком долго. Так что я, Даша, Влад, Дима и Женя, и Костя, которого пришлось чуть ли не тащить, пошли днем.

Оказалось, что Женя не умеет плавать и Влад с Дашей занялись ее обучением. Димка плескался у берега, тоже далеко от них не уходя. Костя остался сидеть в тени зонта. А я, скинув кеды и майку, прямо как есть, в шортах, кинулся воду, нырнул, поднимая целую волну, и вынырнул уже за буйками.»

— Если будешь тонуть, делай это тихо! — кричит мне в спину смеющийся Влад, а потом, судя по возмущенным крикам, Даша толкает его в воду.

А я все плыву и плыву, и мне кажется, что у меня достаточно сил доплыть до самого горизонта. Смотрю как ладони рассекают упругую прозрачную водную гладь. Сегодня почти нет волн, но вода еще неравномерно прогрелась и в ногах чувствуется холод. Я возвращаюсь, и мы плещемся, брызгаемся на мелководье, а потом, с посиневшими губами выбираемся на берег. Я ложусь на горячую гальку, а внутри бьется неожиданное, искрящееся счастье. Небо надо мной — прозрачная синева и нежные, невесомые облака, похожие на перья и струйки дыма.

— Смотри, прям дракон, — говорит Даша, поднимая руку и указывая в небо.

— А вон там корабль, — говорит Димка.

Одно из облаков и впрямь похоже на корабль. Его паруса раздувает ветер поднебесных сфер, они то растворяются словно дым, то снова обретают форму. А рядом с ним, делая большие круги парят чайки. Мне кажется, что они похожи на воздушных змеев. Словно их кто-то запустил в небо и теперь держит на тонкой ниточке. А что будет, если их отпустить? Они совсем улетят? Или нет, если представить, что чайки вовсе не змеи, а фигурки оригами, которые подвешивают под потолок, и если нить вдруг порвется…

«…Я лежал, слушал размеренный шум волн, как море то слизывает мелкие камушки, то выбрасывает обратно на берег. Вдыхал и выдыхал с ритмом волн, и неожиданно для себя понял, что несмотря на те, в общем-то безрадостные обстоятельства, что привели меня в это место, сейчас я абсолютно, безмерно, беззаботно счастлив и не променял бы эти мгновения ни на что другое. Будто впервые за много лет, сегодня я почувствовал себя свободным и живым. А еще мне кажется, что начинаю ощущать что-то непонятное, непривычное для меня, такое чувство, будто все это уже видел. Не совсем дежавю, но нечто близкое. Будто когда-то кто-то показал мне в волшебном зеркале мою жизнь, и теперь я начинаю вспоминать какие-то моменты и дороги, те самые бесчисленные дороги, которые постоянно разбегались под моими ногами, и узор, который раньше казался совершенно непостижимым, случайным, теперь понемногу становится ясен. Будто я наконец научился читать эту странную карту, и среди множества нитей я вижу ту, что принадлежит только мне.»

***

«Вчера и позавчера так и не успел ничего записать. Мы полдня возились со стеной Лены, потом ходили на море, а вечерами ребята устраивали посиделки, о которых рассказывал Дима. В этот раз пригласили и меня. Все собирались в игровой, открыли все окна, впуская прохладу, и под стрекот сверчков и шепот ветра слушали истории Ильи. А потом две ночи мне снились города, в которых я никогда не был.

Сны были настолько реальные, живые, может я просто слишком впечатлился рассказами Ильи, но все же эти сны отличались от обычных. В них не было хаотичности, или всех присущих снам законов, когда ты оказываешься непонятно где, но все кажется тебе нормальным, когда сцена может резко смениться, или когда твои движения замедленны. Не знаю, мне до сих пор сложно поверить во что-то действительно волшебное, магическое, но, наверное, никак иначе я не могу объяснить то, что две ночи я будто провел не здесь, в своей комнате, а за сотни километров.

Первую ночь я бродил по городу с невообразимо узкими улочками, любовался на разномастные фасады домов — простые и величественные, строгие и пестрящие лепниной, с колоннами, арками и аркадами. Все эти украшения появлялись неожиданно, будто были скрыты заклинаниями, а потом вдруг выныривали из скопления самых обычных серых стен с потрескавшейся штукатуркой и краской. Я четко ощущал все запахи, звуки, под моими ногами были каменные плиты, брусчатка, отполированная тысячами ног, а над головой узкая полоска безоблачного неба, и улочки казались мне то ручейками на дне скалистых расщелин, пробивающими себе путь сквозь каменную породу, то туннелями подгорных сумеречных пещер, что выводят меня в гроты — небольшие площади, будто узелки связывающие сети старинных переулков, бульваров и мостовых.

Мне понравился этот город, он показался мне родным. Сеть из запутанных дорог и бесконечные перекрестки — это то, чем мне всегда представлялась моя жизнь. И нет никакой карты, идешь наугад. Но то, что пугало меня раньше, вызывало отчаяние, сейчас мне, наоборот, нравится. Именно там ко мне пришло такое странное чувство, будто в этих лабиринтах я теряю свои тревоги, словно они, незаметно для меня, отстали на одном из поворотов и заблудились. Надеюсь они так и останутся пленниками того города и не вернутся вслед за мной.

А потом на очередном повороте я вдруг услышал далекую музыку. Вначале я не мог понять с какой именно стороны она доносится — звуки путались в сумеречных лабиринтах улиц, отражаясь от каменных стен. Покрутившись немного на месте, я все же угадал верное направление. Я шел на манящие звуки, пока не оказался на небольшой площади прямо перед высоким собором с чуднЫм, полосатым фасадом, облицованным черным и белым мрамором.

Напротив широкой лестницы у входа собралась небольшая толпа — туристы и местные, все они плотным кругом обступили молодого парня, сидящего прямо на ступенях и держащего в руках гитару. Музыка — быстрая, прохладная, легкая, в ней не было постоянства, она то неожиданно замедлялась, то ускорялась, словно горный ручей. Его пальцы порхали над струнами, он отбивал ритм ногой, иногда барабаня ладонью по деке, и встряхивая длинными волосами.

А люди вокруг меня были словно река, кто-то уходил, кто-то подходил, а я все стоял, не в силах сдвинуться с места, прикрыв глаза и позволяя звукам унести меня вслед за собой.

Проснувшись, я не смог вспомнить мелодию, но мне кажется, она осталась где-то глубоко во мне.

Рассказывать кому-то об этом сне или тем более спрашивать о его природе, мне не хотелось. Вряд ли кто-то бы ответил, да и к тому же, мне хотелось сохранить его только для себя. Такое чувство, будто стоит сказать о нем вслух, и он тут же перестанет быть таким волшебным, а станет обычным, заурядным. Мне просто не хватит слов, чтобы описать его. Но он был со мной весь день, а вечером я, не раздумывая, снова пришел в игровую. И на этот раз я уговорил пойти со мной Костю, который упирался, говорил, что ребят его присутствие смутит, но ко мне присоединилась Даша, и он сдался. На самом деле мой мотив был прост. Я хотел проверить — приснится ли ему такой же волшебный сон. Мне почему-то захотелось, чтобы именно он увидел его. Может, хотя бы на одну ночь это изгонит из его снов тот страшный черно-белый город.»

Я сижу рядом с Костей и слушаю про какой-то город у моря. Илья говорит, что назвал его «городом с зелеными ставнями». Следуя за его словами, я представляю себе маленький, уютный, тихий городок. Домики с белыми, желтыми, зелеными и голубыми стенами, не выше трех этажей, но у всех есть общая черта — деревянные зеленые ставни с поперечными планками. А все улицы в этом городе ведут к морю, на длинную набережную, где растут сосны, и столики кафе скрываются за пышными кустами рододендронов и олеандров.

— Я жил там в небольшой комнатке на втором этаже. Из окна было видно море, словно озерцо между черепичными крышами, а на крохотном, узком балкончике в горшках цвела герань, — говорит Илья.

«Я заметил еще в прошлый раз, что опять, как и на празднике (во время запуска фонарей), когда Илья рассказывает о своих путешествиях, я ощущаю запахи. Рассказы Ильи, как и его мечты, пахнут абрикосами, соснами, нагретыми на солнце камнями…

В этот день он рассказывал еще об одном городке — крохотном, надежно скрытым за длинным мысом, уходящим в море, на краешке которого стоит маяк, и оттуда можно увидеть дельфинов. Я слушал его и вдруг, в какой-то момент мне показалось, что сквозь привычный запах сигарет, от Кости повеяло чем-то теплым, морским, а еще — розмарином. Я повернулся к нему, но по его лицу не было понятно, о чем он думает. Неужели он, как и Димка, мечтает о каком-то море? Нет, Дима мечтает не о море, а о свободе, о путешествиях. А вот мечты Кости, как мне показалось, были другие. Он думал о чем-то конкретном. О некоем месте, где… Где он бывал? И был счастлив?

Если я прав, это место должно быть похоже на город из рассказов Ильи.

Прошлый город — был моим, сплошной лабиринт, а этот, — неужели его?»

***

«Прошла еще неделя. Мы почти закончили со стенами, остался только незавершенным рисунок Димы. Четыре дня назад к нему приехали родители, и он просил не заканчивать рисунок без него. В эти дни я толком его и не видел, с утра его забирали, а возвращался он только вечером, уставший, но очень счастливый. А я в очередной раз думал о том, что как бы ни было хорошо в нашем интернате, семью это все равно заменить не может.

Женя эти дни больше проводила с Дашей, они обе увлечены музыкой. Я как-то заходил посмотреть, как они занимаются. Женя становится совсем другой, садясь за инструмент, более открытой, и, наверное, счастливой.

А еще за эти две недели было уже две поездки. К нашим воротам приезжало несколько автобусов, и ребята уезжали то в какой-то парк, то в другой город на какие-то прогулки, экскурсии. Но я отказывался. Зато я стал еще больше времени проводить с Костей. Мы вместе ходили на море, пару раз гуляли по городу. Мне кажется в нем тоже что-то стало меняться, он стал чаще улыбаться и, кажется, меньше курить. А, может, не хочет делать этого при мне.

Последние дни, да, я могу назвать их счастливыми, светлыми, но была в них и горечь. Она стала проступать постепенно, так что я не сразу ее заметил…»

Шторм. Я любуюсь длинными пенистыми языками волн, слизывающие гальку. Высокие гребни с грохотом обрушивающиеся на берег, а чуть подальше, словно поплавки на волнах, покачиваются бесстрашные чайки. Вода у берега из-за поднявшейся мути напоминает капучино с пенкой, а дальше полоса светло-голубого, бирюзового и синего. Ветер сносит облака крохотных брызг, и бросает их мне в лицо. Яркое солнце слепит глаза, я щурюсь и не могу сдержать улыбку.

— Мда, сегодня погода не для купания, — задумчиво говорит Костя, стоящий позади меня. — Клим, ты… — он чуть заминается, а потом продолжает, — ты не хочешь кое-куда со мной съездить?

— Куда?

— Отсюда ходит маршрутка в один приморский городок, даже скорее поселок. Вечером потом на ней же вернемся. Если ты не против, я бы не хотел сегодня сидеть за рулем.

— Хорошо, — я соглашаюсь легко и не задаю никаких вопросов. Хоть Костя и мастер скрывать свои эмоции, но мне кажется, что для него это почему-то важно. А еще, если быть честным, мне просто нравится быть с ним вдвоем. В такие моменты он совсем другой, более открытый, и мы можем говорить о том, о чем не стали бы говорить в присутствии других.

Мы собираемся довольно быстро, доходим пешком до небольшого автовокзала, где Костя берет билеты на ближайший рейс. Ждать приходится всего минут двадцать. Маршрутка небольшая и под завязку забивается пассажирами. Наши места почти в самом конце.

Вначале дорога прямая, вдоль песчаных пляжей, где туристы, предпочитающие отдых дикарями, разбили лагеря с навесами и палатками. А потом дорога уходит в сторону от моря, повороты становятся все более крутыми, равнина сменяется предгорьем. Водитель, ничуть не жалея нас, врубает музыку и едет довольно быстро.

Мы петляем по узкой, извилистой дороге, я то и дело хватаюсь за подлокотники, и уже всерьез начинаю бояться, что мне станет плохо.

— Лучше было на машине, — говорит Костя, заметив мое состояние.

— Да ничего, — я хочу его успокоить, но с каждым крутым поворотом мне становится все хуже. И вдруг он берет мою ладонь в свою. Я даже понять ничего не успеваю, а он, хитро улыбнувшись, нажимает на какую-то точку у основания большого пальца. От резкой боли я чуть не вскрикиваю, попытаюсь отдернуть руку, но он не позволяет, только тихо говорит:

— Потерпи, сейчас станет легче, — и продолжает экзекуцию. Как ни странно, мне и впрямь становится лучше, через какое-то время тошнота начинает отступать.

— Смотри, — Костя указывает на вид за окном, видимо, стараясь меня отвлечь.

Там проносятся склоны, поросшие кустарником с желтыми цветами, а в приоткрытое окно влетает сладкий аромат.

— Дрок, — поясняет он, — ядовитая штука, но очень красиво, правда?

Спустя час мучений мы наконец выходим на нужной нам остановке Отсюда видно море и небольшой городок, хотя даже нет, скорее поселок, расположившийся на склоне. От остановки вниз идет крутая лестница, мимо частных домов с одной стороны и виноградников с другой. А по ту сторону дороги — склоны гор, на самом верху скалистые вершины, чуть ниже лес, а потом прямоугольники виноградников.

— Ты здесь был? — спрашивает меня Костя, когда мы уже начинаем спускаться в город.

— Нет, здесь не был. Но примерно в двух часах езды, дом моей бабушки. Мы приезжали сюда летом, ходили на море… — я смотрю в ту сторону, где (по моему представлению) должно находиться то место. — И пару раз в горы ходили.

Я почти не помню те походы, как, впрочем, и довольно многое из того времени. Но сейчас, оказавшись в таком похожем месте, мне все кажется странно знакомым, будто я тут и вправду был.

— Да тут все очень похоже, — смеется Костя в ответ на мои мысли. — Небольшой городок, парк, рынок, пляжи.

— Тогда почему сюда? — не могу не спросить я.

— Просто это место мне тоже кое-что напоминает.

Лестница заканчивается, и мы выходим на дорогу, круто спускающуюся к морю. Дома вдоль обочины совершенно обычные, ничего особенного, иногда они вообще напоминают нечто-то странное, будто составленные из разных кубиков, которые, видимо, строились в разное время, достраивались и пристраивались. Потом мы минуем еще несколько пятиэтажек, море скрывается из виду, но Костя сворачивает на какую-то узкую улочку, и вид на бухту возвращается. Здесь снова частные дома, но более старые, с маленькими окнами, шиферной, а иногда и черепичной крышей. С одной стороны, они вровень с дорогой, а с другой — расположились ниже на склоне, так что мы идем почти на уровне крыш, мимо бесчисленных узеньких лесенок, спускающихся к домам.

Жарко, но с моря дует приятный ветерок. Я смотрю на бухту, в воде покачиваются яхты, лодочки и катера, а пляжи пестрят разноцветными зонтиками и уже отсюда видно — под завязку забиты купальщиками. С одной стороны бухта скрыта за скалистым мысом, который не дает шторму нарушить планы туристов.

Мы выходим на узкую улочку, забитую палатками с овощами и фруктами, и здесь наконец появляются люди. Асфальт незаметно превращается в брусчатку, дома становятся еще более приземистыми, со стенами из старого камня и резными козырьками на крышах. Узкая улочка выходит на небольшую площадь с фонтаном в центре. Все это напоминает мне картину, которую я рисовал, сны и все рассказы Ильи вместе взятые. Такие же уличные кафе, со столиками прямо на улице, если, конечно, не обращать внимание на слишком яркие рекламные вывески и бесчисленные коробки кондиционеров, облепившие фасады как грибы.

Костя уверенно ведет меня дальше, вниз по блестящим на солнце, отполированным временем и тысячами ног ступеням, которые спускаются к набережной. Она оказывается довольно просторной, даже несмотря на расставленные везде палатки и снующих туда-сюда людей. По центру, на небольшом кусочке земли растут сосны, и мы сразу ныряем в их тень.

«..Я бы хотел запомнить, запечатлеть, сохранить в каком-то волшебном сосуде, узорные тени от листьев инжира на гладкой, словно зеркало брусчатке, теплый запах кипарисов, стрекот цикад, и то, как трещат под палящим солнцем шишки…»

Сосны, цветущие кустарники олеандра… Да, все и впрямь очень похоже. И Костя как-то странно молчалив. Он ведет меня в парк, раскинувшийся у мыса. В тени сосен, маслин с серебристой кроной и магнолий, по тропинкам и дорожкам вымощенным камнем, мы выходим в самый его конец, где есть смотровая площадка со скамейками. «Маяка только не хватает» — думаю я. Костя по-прежнему молчит, просто садится на скамейку и закуривает. Я сажусь рядом. У меня такое чувство, будто мы повторили некий уже пройденный однажды маршрут. И, возможно, знаком он не только Косте.

— Я устал… Ну пап… Я больше не могу.

— Уже недалеко осталось, потерпи.

— Я есть хочу и…

Я вздрагиваю, вдруг понимая, что задремал.

— Ты чего? — Костя смотрит на меня удивленно. — Не заметил, как уснул?

— Я только что… — шепчу я. То, что я видел это ведь… было?

— Что?

— Я… Кое-что вспомнил.

«Видимо, я все же не забыл окончательно, раз теперь они возвращаются, просачиваются как вода в трещинах между скал, как сквозняки в щели окон. Я не помню точно сколько мне было лет, примерно пять, не помню куда именно мы ходили, но это тоже было лето, и солнце палило нещадно. Мы вдвоем с папой шли по дороге, почему-то без машины. Я помню, как мне было жарко, как я ужасно устал, и как оглушительно трещали цикады. Может, та дорога и не была такой долгой, но мне она показалась бесконечной. В конце концов, я просто сел на бордюр, отказавшись идти. И тогда папа посадил меня к себе на плечи и нес до самого дома. В тот день я сгорел, мама не сильно ругалась, зато вот бабуля устроила папе разнос. Руки и лицо пекло, я валялся в кровати, весь вымазанный сметаной, а папу усадили читать мне книгу, чтобы мне не было скучно. Я просил еще и еще, и он сидел до самой ночи, а я был… Счастлив. Почему…»

— Почему так? — спрашиваю я. — Почему так легко забывается что-то хорошее? Почему я помню столько всего плохого, а таких вот моментов… Так мало.

— Может, потому, что иногда вспоминать хорошее куда больнее, чем плохое, — отвечает мне Костя.

Мы выходим из парка, и Костя предлагает поесть в одном из кафе. Я улыбаюсь, замечая, что только рядом с ним растет олеандр. Мы садимся за столик на улице, и я невольно заглядываюсь на розовые соцветия пышного кустарника, скрывшего наш столик от прохожих.

— Слышал легенду о нем? — вдруг спрашивает Костя.

— Нет.

Он не комментирует мою безграмотность, а спокойно продолжает:

— Есть греческая легенда о Леандре, полюбившем Геро, жрицу Афродиты, которая жила на противоположном берегу пролива. Там были непредсказуемые водные течения, и чтобы видеться со своей возлюбленной, Леандру приходилось переплывать опасный пролив каждую ночь. Геро же зажигала на башне огонь, благодаря которому юноша всегда находил правильный путь. Но однажды во время шторма огонь погас, и юноша, не увидев спасительного света на башне, утонул. А когда на утро волны вынесли его тело на берег, увидев его, Геро бросилась в воду прямо со скалы. А на берегу вырос кустарник, который потом назвали олеандром.

— Да… Любили же эти греки чуть что, кидаться в море, — говорю я, пытаясь улыбнуться и стараясь этим скрыть горечь, пришедшую неизвестно откуда.

— Да, любили, — Костя задумчиво срывает цветок и продолжает, — И довольно иронично, что олеандр, как символ любви — ядовит от корня до цветов.

Не надо обладать никакими сверхспособностями, чтобы понять, по каким тропам своей памяти сегодня блуждает он.

— Знаешь, было время, когда я думал, что у нас все идеально, что у нас общие взгляды, общие цели, общее мировоззрение. Мы хотели одного и того же — детей, свой дом. Хотели быть идеальными друг для друга, — Костя грустно усмехается, все еще разглядывая цветок в руке. — Я думал, что это любовь — говорить о наших планах и мечтах и понимать, что мы в них так похожи, обсуждать наше светлое будущее. Идеальная жизнь, семья, карьера… Я был для нее идеальным, и я хотел быть для нее таким. А она хотела быть такой для меня. — Он вдруг сжимает руку, сминая нежный цветок. — Но это не любовь, это не настоящее доверие, это просто… — он вдруг замолкает, и выбрасывает измятый цветок на землю. — Извини.

— Костя, знаешь, о чем я думаю в последнее время?

— Знаю, я ведь телепат, — он улыбается, но потом все же серьезно спрашивает, — О чем?

— Я постоянно вспоминаю, пытаюсь вспомнить, как мы с папой общались. Мне так обидно, что он не говорил со мной. Вот так, как ты сейчас… А еще, мне всегда не нравилось, когда говорили, что мужчина должен быть сильным, просто по определению. Думаю, из-за этого у нас так много проблем. Честно, я до сих пор не понимаю, почему кто-то решил, что мы не можем, не имеем права, грустить, бояться или плакать. Что в этом такого плохого? Мне с детства это говорили и в садике, и в школе, и папа тоже… Но я все равно не понимаю, до сих пор. Если бы мой отец говорил со мной нормально, вот так, по-человечески, может, этого всего бы и не было.

— Это не так просто, — Костя качает головой. — Ты… Вы все, ваше поколение, вы другие. А сколько было твоему отцу?

— Сорок девять.

— Ну, хоть я и младше… Нас растили совсем с другим пониманием. Знаешь, сколько раз я слышал, как мои родители говорили, что любят друг друга? Раза два, не больше. А мне они это говорили… Ну раза три от силы. И это была мама.

— Мой отец тоже не говорил. Почему так? Будто это что-то постыдное.

— Не знаю. Наверное, этому просто надо учиться, а нас никто не учил. Это просто не считалось чем-то важным.

— Или просто обнять… Этого я тоже не понимаю. Когда я был маленький, это было нормально, а потом вдруг перестало, — я ненадолго задумываюсь, пытаясь вспомнить, когда же настал этот момент, но у меня не выходит, так что я встряхиваю головой и говорю то, что собирался изначально. — Я просто это к тому, что я думаю в этом нет ничего плохого. Или постыдного. И мне нравится, когда ты говоришь со мной так…

— Мне тебя обнять? — говорит он усмехаясь.

— Да ну тебя! — я чувствую, как краснею. — Я тут пытаюсь говорить нормально, а ты…

— Ладно, не злись. Я понял.

«…Костя сказал, что порой вспоминать хорошее больнее, чем плохое. И ведь он прав. Я знаю, что где-то глубоко хранится еще много таких хороших воспоминаний-осколков. Теперь они остались только у меня. Нет ни одного человека, который бы смог рассказать мне об этом, помочь собрать их, все до единого. Может, мне повезет, может, я вспомню что-то еще, но все равно их слишком мало. Мало, чтобы заполнить, закрыть эту дыру внутри. И больше никогда уже не будет возможности создать новые. Ни с мамой, ни с папой. Осталось только то, что есть. И даже это, поблекнет со временем.

Я знаю, есть кое-что помимо моей истерики в машине, повлекшей аварию; то, что я тоже не могу себе простить. Мне было удобно считать своего отца чудовищем, винить его, забыть все хорошее, что было у нас и запомнить только плохое. Мне было так проще. Так я прятался от своего чувства вины, от своей боли и страха…

Пап, а ты это понимал? Надеюсь, что да. Иначе я виноват перед тобой еще больше.

Я не хочу забывать. Не хочу. Ни папу, ни маму, ни бабушку. Это единственное, что я могу сделать для них… Не позволить времени стереть память о них. Не забывать. Помнить всегда, а иначе мне никогда не найти прощения за то, что я сделал. Просто не дать им исчезнуть без следа. Пап, я клянусь всем, что у меня есть, что еще осталось, — всегда помнить о тебе. Не забывать. Никогда.»