Дневник благодарности

Глава 4. Подвалы и клетки

Климов без лишних слов определил меня на кухню. Честно, поначалу я был не в восторге, но стоило мне пробыть там полчаса, и я понял, что для меня это просто идеальное место.

Мне там понравилось. Длинные металлические столешницы, всегда выдраенные до блеска, широкие проходы между ними, громадные вытяжки, мойки, белый плиточный пол, высокие потолки. Тут просторно, никто не стоит над душой, тут вообще можно не сталкиваться с людьми — всегда есть где разминуться. И люди, что работают здесь — серьёзные, сосредоточенные, тихие. Они просто делают свою работу — привычные движения, отлаженные за много лет. Никто не кричит, они вообще практически не переговариваются. Я почему-то думал, что тут будет шумно, все будут лихорадочно бегать туда-сюда, так что и не разберешь куда себя приткнуть. Но на удивление, тут очень спокойно. Гулкие шаги, отдающиеся эхом, тихие голоса и иногда смех, звон посуды. Здесь ты будто попадаешь в тихую реку, течение медленное, но сильное, и ты просто поддаешься ему, не думая ни о чем.

Меня не сильно грузят поручениями, в основном это либо уборка, либо мытье посуды. И мне неожиданно пришлось это дело по душе. Мне вдруг начинает нравиться это простое занятие, наблюдать как мыльная пена и вода так просто смывают грязь. Равномерные движения — моешь тарелку, ставишь на сушку, потом еще и еще. Можно ни о чем не думать, наблюдать, как по белому чистому фаянсу стекают струи воды, как в водоворот смывается грязь, скрытая под пышной белой пеной.

Иногда мне даже кажется, что я рожден для такой вот простой работы, в этом есть особое спокойствие, не надо ни о чем думать, ни о чем беспокоиться, просто выполняешь поручение, доводя движения до автоматизма.

А еще мне нравится, что здесь ничем кроме мыла не пахнет.

Оле, видимо, тоже нравится такое занятие. Я каждый день вижу ее, она все так же молчит, только изредка переговаривается с кем-то из персонала. Непривычно видеть ее в белом, ее лицо сливается с униформой, волос не видно под белым платком, и только глаза, будто угольки. Я иногда наблюдаю за ней, не слишком явно, чтобы она не заметила. У нее дел больше чем у меня, она тут почти весь день торчит, и насколько я понял, работу она просит сама. Только несколько раз в день она ненадолго уходит, скрываясь за дверью, ведущей на улицу.

Кстати, по поводу улицы. Я так толком и не выходил — морозы ушли, но теперь там постоянно моросит мелкий дождь, так что все дорожки грязные от слякоти. Сегодня вот тоже — дождь. Интересно, тут вообще бывает хорошая погода? Такое чувство, что это место со всех сторон окружено серой завесой, будто мы на заколдованном необитаемом острове, где всегда сыро и холодно.

Несколько дней назад я решился все-таки выйти за Олей.

Я тихонько приоткрыл дверь, за ней несколько ступенек под козырьком. Оля сидела на одной из них, поджав ноги так, что было очень четко видно ее острые коленки, на одну из них она положила платок. А в пальцах была зажата сигарета.

Я сел неподалеку, не желая ее спугнуть. Она только немного вздрогнула, бросила на меня короткий взгляд, а потом отвернулась.

Я сидел молча, наблюдая, как она стряхивает пепел в жестяную консервную баночку. Она, заметив мой взгляд, молча протянула мне пачку и зажигалку. Сигареты были простые, дешевые, но мне уже было как-то без разницы, хотя их дым и саднил горло.

— Дурацкая погода, да? — я все же попытался завести разговор. Она опять посмотрела на меня так же холодно, но чуть помедлив, кивнула.

— А где ты их берешь? — я поднял руку с сигаретой. — Ну то есть, вряд ли их тут кто-то бесплатно раздает. Хотя, может, Климов барыжит? — улыбнулся я, как можно дружелюбнее.

— Нет, — все так же бесстрастно сказала она, а потом показала куда-то влево. — Там калитка в заборе. Вообще, там, вроде как, нельзя ходить, но у некоторых взрослых есть ключ. Через КПП так просто не пускают, но кому надо там ходят. Если пройти, по дороге будет небольшой магазинчик.

У нее оказался довольно приятный голос, только очень тихий и чуть глуховатый. Может, от того, что она мало говорит?

— Прикольно, проведешь меня как-нибудь?

Она пожала плечами и снова отвернулась.

Я все думал, чтобы еще такого сказать, но идеи так и не пришли. Все казалось либо бестактным, либо глупым. Так что мы молча докурили и вернулись к работе.

Спустя неделю такие посиделки вошли в привычку. Из-за плохой погоды в магазинчик мы так и не выбрались, но она продолжила делиться со мной сигаретами, так что мне даже стало немного неловко.

Сегодня вот тоже, мы вновь сидим на привычном месте.

Я выдыхаю дым, глядя на серую мутную завесь дождя. Хотя это и дождем не назовешь, то ли густой туман, то ли морось. С козырька срываются капли, разбиваясь у моих ног и пачкая кеды. Я равнодушно смотрю, как мелкие брызги попадают на сигарету, зажатую в пальцах. Оля тоже курит, рассматривая свои короткие ногти с облезшим синим лаком.

— Я так все твои запасы скурю, — говорю я.

— Да нет, у меня еще есть, — отвечает она, кивая куда-то в сторону.

Перед нами пустой задний двор, асфальтные дорожки, редкие деревья, клумбы, где сейчас нет ничего кроме грязи.

— Тут всегда так? — спрашиваю я. Я уже понял, что Оля чаще всего отвечает, если ее спросить о чем-то нейтральном, но первая не заговаривает. Это довольно удобно. Я могу говорить с ней, когда хочу, а если хочу помолчать — тоже никаких проблем.

— Нет, почему? Летом тут трава везде.

— А ты давно здесь?

Оля чуть напрягается. Видимо, это недостаточно нейтральный вопрос, но, чуть помолчав, все же отвечает:

— Четыре года.

— Ого… — я не знаю, что еще сказать.

Оля вдруг настороженно вытягивается, глядя куда-то вперед.

Отсюда до забора довольно далеко, его почти не видно за деревьями, но я различаю что-то красное, мелькнувшее между стволами. Через пару мгновений становится ясно, что это человек в ярко-красной куртке. Оля заметно расслабляется, а вот я пока не могу понять кто это, из-за натянутого капюшона. Этот кто-то, видимо, прошел именно через ту калитку, о которой говорила Оля, какое-то время явно направлялся в другую сторону, но потом, заметив нас, сменил траекторию.

— Привет, народ, — Даша ныряет под козырек и откидывает капюшон, отряхивая куртку от воды. — Курим?

Мы киваем. Я не видел ее почти неделю. С тех пор, как я стал работать на кухне, стараюсь есть там же, после всех. Мне, как ни странно, это с легкостью позволяют, не спрашивая почему. Тут вообще у всех свои причуды. А мне так лучше. Ко мне хотя бы возвращается аппетит. И если честно, после того случая в коридоре, мне неловко и стыдно перед Алисой. А еще страшно. Страшно, что меня снова начнет мутить, страшно от накатывающих волн несуществующих запахов, от которых никуда не скрыться. Страшно от того, что я совершенно не могу это контролировать и не знаю, когда это вновь начнется.

Даша, отряхнувшись поднимается к нам и садится рядом. Вид у нее опять какой-то мрачный. Лицо серое, глаза какие-то тусклые. Она с тихим вздохом роется в кармане и тоже достает сигареты. Да тут, я смотрю, много кто курит. У нее немного дрожат руки, видимо, от холода, так что прикурить выходит не с первого раза.

— Мерзкая погода, — говорит она, а потом оборачивается ко мне — Как дела? Что-то тебя совсем не видно.

— Нормально. Я сейчас на кухне ем.

— А, понятно, — она кивает, а потом, глядя на мою сигарету, чуть улыбается. — Смотри, чтобы Костя не спалил…

— А ты ему не говори и не спалит, — отшучиваюсь я.

— Это не мое дело, — она пожимает плечами и отводит от меня взгляд, будто вдруг выпадает из реальности. Смотрит куда-то в пустоту, чуть щурится, от чего в уголках глаз разбегаются тонкие морщинки. Почему-то сейчас она выглядит гораздо старше, и у нее такое странное выражение лица, будто она не может решить какую-то очень сложную задачу.

— Ты в магазин ходила? — тихо спрашивает Оля. Надо же, с ней она заговаривает.

— Нет, — Даша отвечает даже не обернувшись, просто продолжает так же смотреть куда-то. — На остановку.

— А, — Оля кивает, будто это все объясняет.

Даша встряхивает головой, бросает на меня короткий взгляд и резко поворачивается к Оле, но я успеваю заметить, что у нее глаза влажные.

— Вот скажи мне, почему этот старикан ничего не делает, а? — спрашивает она у Оли. О ком они?

— Потому что он за свободу выбора, — Оля чуть дергает плечом и тушит сигарету.

— Я бы на его месте не погнушалась бы смирительной рубашкой. А лучше наручниками, прямо к батарее, — зло бросает Даша, раздраженно стряхивая пепел прямо на ступеньки.

Оля только пожимает плечами. Я стараюсь сидеть тихо, затаив дыхание, чтобы не привлекать к себе внимания.

— Как же он достал, — продолжает Даша.

— Ну так и забей на него, — равнодушно говорит Ольга.

— Вот и забью. Пусть делает что хочет, — тихо бормочет Даша.

Оля неопределенно кивает и уходит. Мы с Дашей остаемся вдвоем. Мне, наверное, тоже стоило бы оставить ее одну, но мне слишком любопытно. Даша молчит, опять, видимо, выпав из реальности, а я боюсь пошевелиться, хотя мне уже довольно холодно, и ноги затекли от сидения на ступеньке. Что все это значит? У меня постоянно такое чувство, что все они вообще говорят на каком-то другом языке, вроде слова понимаю, но во что-то осмысленное они не складываются. В носу становится щекотно, я неожиданно для себя чихаю. Даша вздрагивает и оборачивается ко мне.

— Ты чего мерзнешь? Иди, а то простудишься, — говорит она спокойно, значит не злится, что я тут уши развесил.

— А можно спросить?

— М?

— Это не мое дело, конечно, но… Вы о ком сейчас говорили?

— А, ты ж не в курсе. Этот придурок опять свалил, — раздраженно отвечает она. Придурком она зовет только Влада, так что, скорее всего, она о нем.

— Свалил?

— Ага. Смылся. С дождичком. Опять жди звонка из какой-нибудь больницы через пару недель.

Точно про Влада. А старик, — видимо, директор.

— Почему из больницы?

Даша смотрит на меня долгим взглядом, так что мне кажется, что она опять куда-то провалилась. Потом встает и натягивает капюшон:

— Потому что он, блин, бессмертный, — тихо и зло говорит она и, выныривая из-под навеса, выходит под дождь. Я какое-то время смотрю ей в спину и не могу понять, она сейчас это просто так сказала, или это что-то значит?

***

Через несколько дней дожди проходят и их сменяют туманы. Точнее, мне почему-то кажется, что все это один и тот же туман. Такой плотный, что почти не видно деревьев, растущих неподалеку. Его призрачные ладони оставляют влажные следы на коже и одежде. Я посильнее запахиваю куртку, но уходить мне не хочется. Мне уютно в нем, кажется, что я сокрыт от всего мира. Я вдыхаю влажный густой воздух, чувствую, как он наполняет меня до краев, пронизывает меня, и я будто растворяюсь. А когда выдыхаю, непонятно — пар это, дым от сигареты, или туман. Мне кажется это красивым.

— Вечно он за собой туман на хвосте тащит. И чего ему в своем лесу не сидится? — тихо ворчит Ольга. От неожиданности я даже вздрагиваю, так как она редко что-либо говорит.

— Ты о чем? — решаюсь уточнить я, но она только дергает плечом и уходит.

Зато появляется Даша. Она садится рядом и предлагает мне сигарету. Со дня последней нашей встречи она стала еще более бледной, осунувшейся. Мне даже становится жаль ее. Неужели это из-за отъезда Влада? Я бы хотел расспросить ее, но почему-то мне кажется, что она не захочет об этом говорить.

— Клим, — вдруг говорит Даша, — Ты.. кхм… понимаешь, что с тобой?

Странно, она вдруг заговорила со мной о том, о чем мне только и хотелось поговорить в последнее время, но мне вдруг становится немного страшно. Будто я ступаю на хлипкий, шаткий подвесной мост над пропастью.

— Буров сказал, что это эмпатия. Я вроде как чувствую эмоции других людей. Но если честно, я не понимаю ничего из того что чувствую.

— А как это? Ну в смысле, как ты чувствуешь?

— Как запахи. Разные… Это трудно объяснить.

— И ты знаешь, что они означают?

— Нет. Это… Это как читать слова, написанные знакомыми буквами, но которые складываются в какую-то околесицу. Вроде все знакомое, но смысла нет.

— Понятно… Может, это и невозможно понять… Знаешь, Костя он… Он тебя пугает, я знаю, впрочем, как и многих, да и характер у него дерьмовый, но… Знаешь, вы с ним чем-то похожи. Не зря все же этот старикан сказал ему за тобой приглядывать.

— Ты о чем? — мне не очень нравится такое сравнение.

— Ну, я имею в виду ваши способности.

— А… ты знаешь, как это у него?

— Ну он как-то говорил, что слышит мысли, как… Ну как будто переключающиеся каналы радиостанций. Но я не знаю, может ли он это контролировать. С одной стороны, я ему даже завидую — его способность куда более конкретная, понятная.

Я хмыкаю. Да уж.

— Но с другой стороны… С ума ведь сойти, если в голове постоянный шум, — Даша чуть улыбается. — И все же мне иногда кажется, что ему повезло куда больше, чем нам. Хотя, может я и не права. Ты ведь, как и он, тоже из-за этой своей эмпатии избегаешь людей?

От этого вопроса я невольно вздрагиваю.

— А он их избегает?

— А ты не заметил? Он вообще очень нелюдимый. Чаще всего в своем кабинете сидит. Это когда ты тут появился, он стал чаще выходить, видимо, из-за просьбы директора, — Даша замолкает на какое-то время, чтобы прикурить новую сигарету, а я молчу. Мне не хочется спугнуть ее, неважно о ком она говорит, но мне хочется узнать хоть что-то о других. — Ты знаешь, думаю, мне стоит извиниться. Когда ты только сюда попал, и я увидела, как ты смотрел на детей, я… Если честно, взбесилась ужасно. Но после того случая, ну, когда вы с Костей пошли на второй этаж, и там… В общем, он потом мне рассказал, что случилось и немного рассказал о твоих способностях… Я как-то и не думала, что из-за такого может быть настолько дерьмово. Было очень плохо?

— Очень, — честно отвечаю я. — Знаешь, то, что я почувствовал там, те запахи, если это можно так назвать, так как в действительности их нет, конечно… Но это что-то такое тяжелое, невыносимо тяжелое.

Даша кивает, будто найдя подтверждение каким-то своим мыслям.

— Да. Так и есть… Эти дети… Многие из них улыбаются, но нам никогда не понять, что у них внутри. Никому не нужные, непонятные для нормальных людей. Я всегда об этом думала и то, что ты говоришь, подтверждает мои мысли. Как бы мы не старались, нам не сделать их жизнь лучше. Особенно тех, кто толком не может ходить, говорить… Они будто заперты в этой убогой оболочке и им никак не вырваться, не донести другим свои желания или боль. Ты… Ты не виноват в том, что чувствуешь это, в отличие от других. А мы можем лишь догадываться…

От ее слов мне вдруг становится легче. Я рад, что она больше не видит во мне избалованного ребенка. И даже будто, наоборот, восхищается мной. Только вот мне вдруг вспоминается взгляд Алисы, то как она посмотрела на меня и Климова тогда, и моя краткая радость тает.

— Даш, скажи, как ты думаешь… Алиса… Она злится на меня?

— Алиса? — девушка будто не сразу понимает о ком я. — А-а-а… Алиса. — она тихо хмыкает и отворачивается. — Она тебе нравится, да? Она всем нравится. Наше солнышко, — почему-то мне слышится легкий сарказм в ее словах. — Алиса не злится, Клим. Она вообще ни на кого никогда не злится. Думаю, ей просто очень жаль таких, как мы… Она живет в своем мире, Клим. В таком, знаешь, солнечном, теплом. Радуги там, золотые пони… Честно, я ей завидую. Она всю жизнь живет под колпаком, опекой родителей, потом Бурова. Она и мира-то, что за этим забором, толком не видела, и боится его ужасно. Ну ты, может, заметил, когда вы тогда в больнице встретились.

Я киваю. Да, мне приходило в голову что-то подобное.

— А здесь — ее мир. Она любит всех этих детей. Я тоже их люблю, но… Не знаю, иногда меня бесят ее розовые очки. И такой вид, будто она знает некую тайну, которую нам не понять. Будто все мы должны быть благодарны за то, что с нами произошло, за эти гребанные способности. Но.. Какой в них смысл, Клим, вот скажи? Вот ты, например. Вряд ли тебе нравится чувствовать всю эту хрень. Или я не права?

— Да нет, права. Знаешь, когда мне только рассказали о том, что у меня есть некая сила, недоступная обычным людям, мне стало весело, эйфория, что ли… Но она недолго продлилась. Когда тебя постоянно тошнит и голова жутко болит и, если честно, такое чувство, что ты сходишь с ума… Радости в этом мало. — Наконец-то я могу высказать то, что чувствую на самом деле.

— Вот, я о том же. Вся эта хрень про особенных, наделенных «даром»… То, что втирает Буров и Алиса — я думаю все это бред. Буров сам не понимает, что это такое, и не поймет никогда, и Алиса тоже не понимает. Ты не подумай, я не злюсь на нее, нет. Она мне нравится, и я безумно благодарна ей и Бурову за то, что сейчас я здесь, а не… — Она осекается, будто не хочет произносить вслух некое запретное для себя слово. — В общем, здесь куда лучше, чем там, снаружи. Но… Это тюрьма, Клим. И проблема не в Алисе и не в Бурове. То, что они делают, то, как заботятся о таких детях — уже это достойно уважения. Проблема в нас. Эти способности, с ними за пределами этих стен — мы все психи. И никакой это к черту не дар. В чем его смысл? Ты вот можешь мне сказать, нахрена тебе чувствовать все это?

— Нет.

— А Костя? Да, это вроде круто — мысли читать. Но у него жуткие мигрени. Неделями могут длиться. Он воет, как раненый зверь в своей клетке. И так у всех, Клим. У каждой такой способности есть темная сторона, и если учесть, что смысл в них найти практически нереально, то это сторона — единственная. Это не благословение. Это наказание, вот что…

Даша замолкает, снова чиркая зажигалкой. Я смотрю на ее трясущиеся руки, на сгорбленную спину, а потом, когда она вдруг оборачивается ко мне и смотрит прямо в глаза, я невольно застываю. Мне кажется, что наши взгляды столкнулись на несколько минут, хотя, наверно, всего на пару мгновений. Но у меня вдруг возникло такое чувство, будто та грубая оболочка, броня, за которую она всегда прячется, за последние дни истончилась. Может, она, как и я, чувствует себя в безопасности, окруженная плотной завесой тумана. На серебристых от влаги ресницах дрожат крохотные капельки, тонкая кожа век, с просвечивающимися синеватыми прожилками, глаза — серые, с темным ободком на радужке. У них такой цвет… Мне почему-то приходит странная мысль, что в них заключены дождевые тучи, тяжелые, влажные. Будто вот-вот хлынет дождь. Словно внутри нее живет стихия, которую она прячет, и лишь в такие дни, когда все вокруг созвучно с ее природой, позволяет ей проявиться. Это очень красиво и невыносимо грустно. У меня перехватывает дыхание от этого видения.

— Даш, — тихо спрашиваю я, — а ты… Что у тебя?

— У меня… — она невесело усмехается. — Я тоже… вижу кое-какие вещи. Что-то вроде видений.

— Будущее?

— Не знаю… — она вздыхает. — Я вижу несчастные случаи. Вроде автомобильных аварий или стихийных бедствий.

— И это случается? Ну то, что ты видишь?

— Да, где-то случается, наверное. Понимаешь, Клим… Я не знаю, что вижу. Не знаю, где это происходит или будет происходить. Все очень обрывочно, неясно, черт разберет, что это за место, что за люди. Ты бы знал, сколько раз я уже пыталась после таких видений найти это место или людей, чтобы что-то изменить. Но все без толку. Я ничего не могу исправить. Никогда. Бывало так, что я не находила никаких подтверждений моим видениям в новостях, об этом никто не писал в интернете, не говорил по телевизору, и я так и не знаю, что это было и где. Но это удача, если так… Потому что чаще, я все же их нахожу и только тогда понимаю, что именно видела. Несколько раз было так, что мне удавалось понять, что это за место, я пыталась как-то предупредить, но сам понимаешь… Кто такому поверит? Этой зимой на одну из трасс на горнолыжном курорте сошла лавина. Я видела, как под ней погибла семья — мать, отец и дочка. Я сразу узнала это место, так как уже бывала там, но что толку… Я пыталась достучаться хоть до кого-то, чтобы эту трассу перекрыли, но все без толку. Я.. Я даже хотела поехать туда, но не успела. Все случилось через два дня после видения.

Я чувствую, как у меня начинает кружиться голова, и больно кольнуло в сердце. Никогда в своей жизни я не слышал ничего более ужасного… И у нее сейчас такой пустой голос.

— В чем смысл такого дара, ты можешь мне сказать?

Мое горло будто сдавливает раскаленный обруч, и я не могу выдавить из себя ничего. Так что только едва качаю головой. Даша отворачивается.

— Вот и я не знаю. Какой в нем смысл, если от меня ничего не зависит? Ты будто постоянно натыкаешься на прозрачную стену и только и можешь, что наблюдать со стороны. И что бы там не говорили, вряд ли кому-то удастся убедить меня, что это нечто иное, нежели наказание. Знаешь, я… Я просто хочу, чтобы это закончилось. Чтобы однажды я проснулась и поняла, что больше никогда ничего такого не увижу. Но я не знаю, как это прекратить.

Сквозь туманную свежесть, до меня вновь долетает такой знакомый запах сырых камней, тяжелый, влажный, холодный, затхлый и землистый. И теперь я, кажется, знаю, что это значит. Так пахнут подвалы, пещеры, склепы, и она их пленник, потерявший надежду на то, чтобы вырваться, освободиться, глотнуть чистого воздуха и увидеть краешек неба.

— Так-так, — резкий голос пугает нас обоих. — Курите, значит…

Климов стоит позади нас, наверное, он только что подошел, но мы оба были так погружены в свои мысли, что даже не заметили.

— Привет, Кость.

Даша вновь надевает «броню», а вот я все еще не могу прийти в себя. Климов подходит ко мне и быстрым движением вырывает у меня из руки давно истлевший окурок, о котором я и забыл.

— Чтобы я этого больше не видел, ясно?

— Да какое вам дело? — я тут же напрягаюсь.

— Я непонятно выразился? — он, кажется, злиться. Да что такое? После всего, что я только что услышал, курение кажется мне сущей мелочью.

— Кость, отстань, — вступается Даша.

— А с тобой у меня будет отдельный разговор. Сама куришь и черт с тобой, но малолеткам давать — это уже слишком!

— Ой, вот только не надо. Можно подумать, если ему будет нужно, он не найдет где сигарет достать. И вообще, кто бы говорил, сам дымишь как паровоз.

Климов только морщится, а потом меняет тему:

— Я тебя битый час ищу. Пойдем.

Он разворачивается и резко распахивает дверь. Даша подмигивает мне и спрашивает у Климова:

— Что случилось-то?

— Седов вернулся, — бросает он, и улыбка Даши тут же гаснет.

«27.03

Не знаю, как об этом писать. Если честно, то что мне сегодня рассказала Даша о ее способностях… Я не понимаю. Да, то что чувствую я — неприятно, но это… Это как-то слишком. Видеть смерти незнакомых тебе людей, без возможности что-то изменить, больше похоже на изощренную пытку. Те разы, когда я видел ее в ужасном состоянии, видимо, в те дни ее посещали подобные видения.

Если честно, мне страшно. Она ведь права. Такая жизнь ничем не отличается от тюрьмы, только дело даже не в этом месте, а в этом чертовом даре. Что, если так будет и со мной? Что, если я обречен годами чувствовать то, что не хочу и не хотел никогда? Я так и буду жить здесь, на этом острове безумия?

Теперь я и впрямь не понимаю, почему тот же Буров говорил об этом с таким вдохновением.

Я не хотел этого. А раз я этого не хотел, как и Даша не хотела видеть то, что она видит, тогда выходит она права — это наказание…?»

***

Я только-только открываю глаза и понимаю, что заболел. Видимо, мои посиделки на холодных ступенях не прошли бесследно. Горло саднит, тело бьет озноб, а дыхание, наоборот, очень горячее и у меня нет ни малейшего представления, как можно оторвать от подушки тот камень, что сейчас у меня вместо головы. Я даже не думаю вставать, но и уснуть опять не могу. Мне бы задернуть шторы, сегодня, как назло, ясно и солнце уже настойчиво заглядывает в окно, но я не могу пошевелиться, так что просто натягиваю одеяло повыше и закрываю глаза.

Я еще в детстве заметил, что когда у меня температура, появляются очень странные ощущения в теле. Руки и голова, будто становятся очень большими, а ноги и торс, наоборот, — маленькими. И я все расширяюсь и расширяюсь. А стоит уснуть, я вижу постоянно повторяющиеся картинки — словно пытаюсь пройти какой-то лабиринт, но в самом конце все обрывается, и я начинаю сначала. Это жутко выматывает. Так хочется просто провалиться в темноту и ничего не чувствовать.

Настойчивый стук в дверь прерывает мой беспокойный сон. Я даже не пытаюсь ответить, в горле будто гвозди застряли.

— Дорохов, откройте!

Ну вот, по мою душу пришел тот, кого я меньше всего хотел бы сейчас видеть.

Стук повторяется, я натягиваю одеяло на голову, пытаясь заткнуть уши. Может, он постучит и уйдет? Нет, это было бы слишком просто. Стук становится еще громче.

Я, укутавшись в одеяло как в кокон, все же заставляю себя встать, только бы прекратить этот стук, будто у меня над головой висит колокол.

Я открываю дверь.

— Какого черта! Уже двенадцать дня, сколько можно спать? — раздраженно начинает Климов, но потом приглядывается ко мне и замолкает. Потом опускает взгляд вниз, и видя мои босые ноги, опять морщится.

— Понятно. Марш в постель. И дверь на защелку не закрывать, — бросает он и уходит.

Я возвращаюсь в кровать, и стоит мне коснуться подушки, тут же опять проваливаюсь в странный путанный лабиринт. Мне кажется, проходит несколько часов, когда он возвращается. Я выглядываю из одеяльного кокона, щурясь от света. Черт, я опять забыл про шторы.

У него в руках термос, какие-то баночки и градусник. Все это он складывает на стол и, о счастье, задергивает шторы. Теперь мне почти не видно его в полумраке, зато я могу открыть глаза.

— Вот, — он сует мне ужасно холодный градусник в руки. — Давайте, не ребенок ведь.

Пока я меряю температуру, он наливает что-то в небольшую чашку, потом капает туда что-то из небольшой баночки. Интересно, почему он не позвал врача? Хорошо хоть говорить стал тише. Ах да, он ведь читает мысли… Не хочу, чтобы он это делал.

— Давайте, — он протягивает руку, и я с большим трудом вспоминаю о градуснике, который зажат у меня подмышкой. Насморка у меня нет, так что явно ощущаю запах табака, и он него меня начинает мутить. — Мда. 39. Будете знать, как курить и в такую погоду на ступеньках рассиживать, — тихо бормочет он, а потом уже чуть громче. — Вставайте.

Я только мотаю головой.

— Давайте, я помогу, — он настойчиво берет меня за локоть. Я не хочу вставать, он что не понимает? — Клим, просто прополощите горло и все. Это быстро. Вам сразу станет легче.

Надо же, он почти уговаривает меня. И куда делся этот вечно грозный и недовольный демонюга? Климов очень тихо хмыкает. Ах да, черт. Ну почему я постоянно забываю?

— Не лезьте в мою голову, — очень тихо, едва шевеля губами, на одном выдохе, говорю я.

— Тогда вставайте.

Я неловко поднимаюсь. Садист. Нет, все же он садист. Пока я иду в ванную, все так же замотанный в одеяле, он следует за мной. Штука для полоскания, что он мне сует, ужасно горькая, пахнет чем-то терпким и травяным, но мне и впрямь становится легче — горло будто немеет.

После этого, вернув меня обратно в постель, он опять дает мне что-то выпить. Странно, что никаких таблеток он не дает, и действует так привычно.

— Тут много детей, постоянно кто-то да простынет, — говорит он.

— Я же сказал, — чуть громче говорю я.

— Больно надо мне лезть в вашу голову. Еще продует, — фыркает он. — По вам и так все видно.

— Так и не лезьте, — немного невпопад отвечаю я. Голова очень кружится, и кажется, что кровать и комната вращаются вместе со мной.

— Хватит болтать. Спите, — отрезает он.

Я послушно закрываю глаза и позволяю унести себя теплому водовороту. Сквозь сон мне слышатся какие-то шорохи, тихие шаги и скрип стула. Я засыпаю, потом снова будто выныриваю на поверхность. Что-то прохладное ложится на мой лоб. Приятно… Но вот это что-то исчезает. Мне хочется сказать — «Нет-нет, не убирайте…» но нет никаких сил, выходит только тихое бессвязное бормотание. Может, меня все же услышали, так как это что-то возвращается, я улавливаю сладковато-терпкий запах и снова засыпаю.

Когда я наконец просыпаюсь на улице уже вечер. Шторы опять открыты, и мне видно краешек тонкого месяца, запутавшийся в деревьях. На столе горит лампа, очень мягким теплым светом. Я узнаю Дашу, в полутьме ее светлая прядь будто светится. Она сидит, сгорбившись над какой-то книгой.

Я сглатываю и понимаю, что горлу действительно стало легче.

— Привет, — я тихо окликаю девушку.

— Привет, болезный, — она закрывает книгу и чуть улыбается.

— Ты давно здесь?

— Да нет, только пришла.

Если только что пришла, значит это не она, а кое-кто другой положил ладонь мне на лоб, когда я спал. Если, конечно, мне это вообще не приснилось.

Странно, зачем вообще со мной сидеть? Я что, маленький? Подумаешь, простуда.

— У меня задание проверить как ты и померить температуру.

— А почему ты?

— Ну, видимо, кое-кто решил, что вина за твою простуду лежит на мне, — она подает мне градусник и возвращается к столу.

— Ерунда какая, — бурчу я. Причем тут Даша? Или, может, причина в другом, и она просто не говорит мне?

— Как Влад? — я решаю незаметно подтвердить свою догадку.

— Нормально. Что ему будет? — морщится она. — В этот раз руку сломал. Зато теперь точно на месяц тут… Застрянет, — с иронией тихо говорит она.

— Сломал руку? А где он был?

— Не знаю. И знать не хочу, — отрезает девушка.

Значит, я все же прав, и она не просто так сидит тут. Может, прячется, а может, ее Климов сам сюда прогнал. Мне вспоминается, как она дала подзатыльник Владу в больнице, хотя вид у него тогда был ужасный.

— И ты совсем не волнуешься?

— А с чего мне волноваться? Этот придурок сам виноват. Да и на нем все как на собаке заживает. Ничего ему не будет, — почему-то мне кажется, что она сейчас больше сама себя уговаривает.

— Даш, а можно спросить? Ты вчера сказала, что он, ну типа, бессмертный, что ты имела в виду?

— То, что так и есть.

— В смысле? — я даже приподнимаюсь с подушки от удивления и чуть не роняю градусник.

— В том самом. Это его способность.

— Типа регенерации?

— Нет. Какая к черту регенерация. Ты ж видел какой он в больнице был? Да, на нем, конечно, все неплохо заживает, но ничего сверхъестественного.

— Тогда почему бессмертный? Мне просто Буров говорил, что способности чаще всего ментальные…

— Ну как бы тебе объяснить… — мне кажется она злится, но вряд ли на меня. — Он сам так считает. Какие бы травмы он не получил, они никогда не смертельные. Каким-то чудом, даже если его машина собьет, или он с пятого этажа упадет, жизненно важные органы не пострадают.

— Он что, проверял?

— Ну вроде того… Он почему-то решил, что не может умереть. Но как по мне… Он просто везучий засранец, подсевший на адреналин. Который не ценит свою жизнь.

Да, учитывая какая способность у Даши, мне теперь вполне понятно, почему он ее так раздражает. Она видит случайные смерти, которые не может предотвратить, а он, наоборот, бросается в омут с головой. И все же почему-то мне кажется, что будь ей на него все равно, она бы так не злилась. А еще… я тоже почему-то начинаю на него злиться.

— Не хочу о нем говорить. Давай градусник.

Температура упала до тридцати семи. Пока я вожусь в ванной, так как ужасно вспотел, Даша не уходит, проветривает комнату, а потом дает мне еще выпить такое же горькое лекарство, как и то, что мне давал Климов.

Я снова закутываюсь в одеяло, а Даша все не уходит, стоит у окна, потом достает сигареты, но опомнившись, прячет их обратно.

— Кури, — говорю я.

— Да нет, если Костя учует, он мне голову открутит.

— Да просто окно открой и все.

Даша чуть колеблется, но потом все же открывает окно пошире и садится на подоконник.

Я натягиваю одеяло на голову, и сажусь, откинувшись на спинку кровати и подложив под себя подушки.

— Знаешь, — говорит она, выдыхая серое облачко дыма в окно. — Сколько я его помню, он всегда такой был. Постоянно говорит, что ему тут тесно, что он не может сидеть взаперти. Как тот волк, которого сколько не корми, он все равно бежит в лес… Не понимаю, если ему тут так хреново, зачем тогда вообще возвращаться? Его тут ничего не держит. Валил бы на все четыре стороны и не парил бы мозг! — она выбрасывает бычок вниз, и еще шире открывает окно, чтобы изгнать остатки дыма из комнаты. — Хотя… Идти ему, в общем-то, некуда, — чуть тише добавляет она.

Когда Даша уходит, я достаю из выдвижного ящика стола свой блокнот. В голове такой бардак, что мне кажется просто необходимым записать это.

«Вот еще один кусочек пазла. Теперь я знаю какие способности у Влада. Очень странные, если честно. Не понимаю, Буров говорил, что все способности ментальные и не влияют на физический мир, но то что ему досталось — просто немыслимо. Подумать только — бессмертие. Ну хотя это вряд ли можно назвать именно этим словом. Скорее, неуязвимость, или, как Даша сказала, потрясающая удачливость. Черт, я вообще не понимаю, не вижу во всем этом логики. Вот девушка, которая страдает от видений о чужих смертях, и заперта из-за своей силы, словно в клетке. И вот парень, который, наоборот, постоянно ищет приключений на задницу, и куда-то бежит. Что за ирония. Такая способность досталась человеку, который вовсе ее не ценит, растрачивает впустую на всевозможный экстрим и безумства. Почему такая способность не досталась кому-то, кто реально в ней бы нуждался… кому она могла бы спасти жизнь? Не понимаю! Буров, вроде как, говорил, что все это правильно, что в этом есть смысл, но черт возьми — не вижу я в этом никакого смысла! Права Даша — все это какое-то наказание, какое-то безумие. Зачем нужны такие силы, которые ты не используешь? Может, если бы этот придурок не верил в то, что бессмертен, он бы не рисковал… Или просто давно бы где-то шею свернул. И поделом! Почему? Вот почему все так?»

Странное отчаяние накатывает на меня. Я захлопываю дневник и с размаху бросаю его об стену. Может дело в простуде, что я так сильно реагирую, но мне вдруг становится так обидно, что я чуть не плачу.

— Это не честно… не честно. Так быть не должно. Что за гребаный идиотский мир? Ненавижу его.

***

На следующий день наступают выходные. Мне уже гораздо лучше, так что я решаю больше не сидеть в комнате, хотя голова все еще немного мутная. Но почему-то мне не хочется быть одному. По выходным на кухне меня не ждут, и я решаю пойти в столовую. Есть еще одна причина — мне хочется увидеть Дашу. Может, это от того, что она единственный человек, который нормально со мной общается, а еще… То, что она мне говорила, я полностью согласен с ее мнением и потому мне хочется держаться к ней поближе.

За столом уже сидят все знакомые лица. Только Даша поменяла место — сидит теперь напротив Влада. У того правая рука в гипсе, так что он очень неуклюже пытается есть левой. Глядя на это жалкое зрелище, у меня внутри появляется странное удовольствие.

— Привет, — увидев меня, Даша машет мне как-то слишком оживленно.

Я сажусь рядом и ловлю на себе раздраженный взгляд Влада.

— Как себя чувствуешь? — спрашивает она, улыбаясь. Да, я понял, это такая игра, но мне она нравится.

— Гораздо лучше, спасибо.

— О, — ухмыляется Климов.

— И вам тоже, — говорю я.

— Ну что вы, Клим, я же сейчас расплачусь.

Ну что за человек? Что ни скажу, он всем недоволен.

— Да-аш, — подает голос Влад, у него такой нарочито несчастный и виноватый вид, как у побитого щенка. Прям маленький хаски. Он неуклюже ковыряется в тарелке. — Даш, ну помоги, а, будь человеком…

— У тебя отлично получается, — бесстрастно отвечает девушка.

— Ну пожалуйста, я же так с голода умру…

— Клим, ты ведь сегодня свободен? Пойдем погуляем? — игнорируя Влада, Даша оборачивается ко мне.

— С удовольствием, — я отвечаю на улыбку. У Влада такое обиженное лицо, что я еле сдерживаю смех.

— Я с вами, — говорит он.

— Нет, а то еще упадешь в голодный обморок, — отрезает Даша и встает из-за стола. Я тоже поднимаюсь. Хоть я и не доел, но удовольствие досадить этому самоуверенному придурку, куда лучше.

Мы уходим, под уничтожающим взглядом Влада.

Я пытаюсь сдержать улыбку, но это почти непосильная задача. А вот у Даши вид не очень веселый. Мы выходим на улицу, сегодня светит солнце, воздух гораздо теплее. Дорожки и земля почти высохли, осталось только несколько больших луж, в которых отражается голубое небо.

— Куда пойдем? — спрашиваю я.

Даша молча идет куда-то к забору по узкой тропинке между сосен, выложенной битой плиткой. Очень скоро мы оказываемся у высокой решетки, в которой сделана маленькая калитка.

Даша достает ключ, открывая ее.

— А мне такой можно? — спрашиваю я.

— Это к Бурову.

Мы выходим на пустынную дорогу. С двух сторон длинные глухие заборы и высажены тополя. Даша молча идет вперед, видимо, к магазинчику, о котором говорила Оля. Идем мы довольно долго, доходим до конца заборов пока не оказываемся на развилке. Нашу дорогу пересекает другая, а прямо перед нами невысокий бетонный бортик, а за ним — пляж и море. Это другая сторона, с которой я еще не был и ее не видно из моих окон. Я невольно заглядываюсь на море. Давно я его не видел. Сегодня немного штормит, вода очень синяя, с разводами бирюзового и светло-коричневого у берега. Даша идет вдоль моря, и через пару минут мы действительно подходим к небольшому невзрачному магазину.

Внутри пахнет всем сразу — печеньем, копченой рыбой, старыми коробками.

Даша просит дать ей сигареты, флегматичная продавщица достает их из-под прилавка, а я вдруг вспоминаю, что у меня нет денег.

— Тебе взять? — спрашивает девушка.

— У меня денег нет.

— Да пофиг, — отвечает она и просит еще одну пачку.

Мы выходим на улицу и теперь направляемся к пляжу. Он очень длинный, кругом галька, перемешанная с песком. Мы молча садимся и прикуриваем. Размеренный шум волн, редкие крики чаек, холодный ветер срывает брызги пены, бросая их нам в лицо. Я разглядываю берег, слева делающий плавный изгиб. Там далеко виднеются какие-то постройки, дома и краны — что-то похожее на порт.

Мне, как ни странно, совершенно не холодно, но все же хорошо, что одел теплую куртку. Даша зарывается носками кед в гальку, руки прячет в карманы, а потом подтягивает под себя ноги и опирается подбородком на колени. Ветер треплет ее волосы, и я невольно разглядываю ее светлую прядь.

— А зачем ты так красишься? — спрашиваю я.

— В смысле? — она смотрит на меня удивленно.

— Ну вот это, — я показываю на ее волосы.

— А-а-а. Это не краска, — отвечает она.

Неужели это седина?

В выражении ее лица, в позе, сейчас видна снова та отчаянная уязвимость.

— Он идиот, — говорю я. — Если бы у меня была такая девушка, я бы никуда не сбегал.

Даша смотрит на меня немного удивленно, а потом, скривившись, говорит:

— Я не его девушка. Этого еще не хватало.

Она врет, я вижу. Мы сидим так довольно долго, я чуть позади, так что могу свободно разглядывать мою спутницу. Почему-то пытаюсь запомнить ее позу, черты лица. Если бы я мог рисовать, я бы… Но я не могу. И чего я вдруг подумал об этом? Глупость какая.

— Ты хороший парень, Клим, — вдруг говорит она. — Мне жаль, что ты тут оказался.

Мы возвращаемся к обеду. На этот раз Влада за столом нет, там только угрюмый Климов. Он смотрит на нас раздраженно.

— Столько можно шляться? Если опять простынете, пеняйте на себя, — говорит он.

Вот что он ко мне привязался? Я стараюсь сесть подальше, чтобы он не учуял запах сигарет, а то опять морали читать начнет. Достал.

***

На следующий день история повторяется, только разница в том, что Влад молчит, сердито уставившись в тарелку. Даша опять предлагает мне прогуляться. На этих словах, Влад резко встает и уходит.

— Детский сад… — бурчит девушка. Я прыскаю в кулак, но смех быстро проходит, когда я ловлю на себе серьезный взгляд Климова.

На этот раз мы не идем к калитке, а выходим на улицу, чтобы потом зайти в главный корпус.

— Мы могли бы пройти по переходу через второй, — поясняет она, — но учитывая твое состояние…

В главном мы поднимаемся на второй этаж, но на этот раз идем в другую сторону.

— Это третий корпус. Он сейчас пустует и вообще сюда ходить, как бы нельзя, но дверь открыта, так что на правило можно забить.

Коридор третьего корпуса действительно выглядит заброшенным, а еще здесь очень тихо.

— Я подумала, что раз такое дело, тебе, наверное, понадобиться место, где можно побыть одному. Сюда почти никто не ходит.

— Спасибо.

Мы спускаемся на первый этаж. В коридоре вдоль стены составлены кровати и всякая мебель, в которой нет надобности. Обшарпанные стены, кое-где видны проплешины в краске, и тут не горит свет, так что довольно темно. Мы останавливаемся у одной из дверей.

— Раньше в этом корпусе проводились занятия, тут все старые классы, но сейчас, чтобы лишнее пространство не отапливать, все перенесли во второй и первый.

Она открывает дверь, и я вслед за ней вхожу в небольшую комнату. Точнее, она кажется небольшой из-за того, что заставлена такой же никому не нужной мебелью. Парты, составленные друг на друга, пустые шкафы, стулья, все затянуто клочьями паутины, а в лучах солнца, проникающих через окно, кружатся пылинки.

Даша подходит к одному из нагромождений, почему-то накрытому покрывалом, сбрасывает его, а под ним оказывается пианино.

— Ух ты! — я подхожу ближе, а девушка тем временем поднимает крышку, обнажая ряд черно-белых клавиш. Правда, видимо от старости, белый цвет превратился в желтоватый, а черные слегка выцвели.

Она нажимают на одну из них и инструмент издает гулкий, утробный, немного звенящий звук. В тишине он кажется очень громким.

— Расстроенно, уже давно, — грустно говорит девушка.

— А ты умеешь играть?

— Немного. Когда-то ходила в музыкалку.

— Меня тоже хотели в музыкалку отдать, но меня не взяли. Сказали слуха нет, — я улыбаюсь и тоже нажимаю на несколько клавиш. Одна из них залипает, другая вообще не издает звука, а только стучит. — Так что я пошел в художку.

— Так ты умеешь рисовать?

— Да не особо. Я только два года ходил, пока… — я осекаюсь, но поймав на себе внимательный взгляд девушки, продолжаю — Пока в другую школу не перевелся. Потом надоело.

— Жаль, я вот всегда хотела рисовать, но у меня точно в этом таланта нет.

Даша проводит пальцем, стирая пыль с уголка крышки, и там остается чистая полоса.

— Сыграешь что-то?

— Да оно ж расстроено, да и я давно не играла…

— Ну сыграй, у меня же слуха нет, я и не пойму.

Она усмехается, берет стул и садится. По ее позе, по тому, как она держит руки, мне сразу понятно, что когда-то она хорошо играла. Она пытается сыграть пару аккордов, звук получается странный и дребезжащий. Девушка морщится, но все же начинает что-то наигрывать. Я не знаю этой мелодии. Мне кажется, это что-то грустное, а, может, из-за какофоничного звучания она становится такой. Странная музыка наполняет комнату, я присаживаюсь на край парты. Эти звуки не режут слух, наоборот, в таком месте они кажутся вполне гармоничными, естественными. Старое, больное, никому не нужное пианино. Такой же пленник, как и мы. Изгой. Мне кажется, в таком месте другого и не могло быть. Здесь все такие — ни на что не годные и никому не нужные калеки, попавшие в шторм, перемолотые в волнах и выброшенные на пустой берег.

Так и не дойдя до конца, мелодия обрывается. Клавиша почему-то молчит, слышен только глухой стук. Даша несколько раз с силой нажимает на нее, пока та не отзывается резким высоким звуком, и когда Даша встает и закрывает крышку, он все еще продолжает висеть в воздухе, кружит вместе с пылью, отражаясь от стен.

***

А еще через несколько дней в коридоре меня вылавливает Климов. Я только что курил, так что мне вовсе не хочется с ним пересекаться, но он явно ждал именно меня.

— Пойдемте, я хотел с вами поговорить, — говорит он серьезно.

— Что-то не так? — раздраженно спрашиваю я, когда мы заходим в мою комнату. Что я опять не так сделал?

— Я хотел узнать, как ваши дела. Как вы себя чувствуете? — спрашивает он, по-хозяйски усаживаясь на стул, а мне остается только занять кровать.

— Нормально. Если избегать, где много людей, то все хорошо.

— Мгм. — он задумывается на какое-то время. Его взгляд падает на помятый дневник, и я тут же встаю и прячу его в стол. — Клим, я… Директор хотел, чтобы я помог вам разобраться с этим, но, если честно, я не знаю чем могу помочь, — вдруг говорит он совершенно спокойно. — Может у вас есть какие-то вопросы?

— Не знаю… — я немного растерян. Этот разговор кажется каким-то очень неожиданным. И почему он заговорил об этом именно сейчас? Почему не раньше?

— Понимаете, Буров считает, что наши способности похожи, но я в этом совершенно не уверен. По мне, так они совершенно разные. Вы чувствуете эмоции людей?

— Да.

— И как это проявляется? Я понимаю, что это запахи, но…

— Просто запахи. Не знаю. Разные.

Мне не очень комфортно говорить с ним. Я постоянно ловлю себя на мысли, что пытаюсь не думать, скрыть от него мысли.

— Я не собираюсь читать ваши мысли, — говорит он, заметив мою напряженность.

— Разве? А сейчас вы что делаете?

— Не обязательно лезть в голову, чтобы понять, что вы меня боитесь. Насколько я понял, дело именно в моей способности.

Я нехотя киваю.

— Директор все равно от меня не отстанет, так что нам придется общаться. Я не хочу, чтобы вы каждый раз так вот напрягались, так что готов пообещать вам, что не стану этого делать. В конце концов, мне это никакого удовольствия не приносит, уж поверьте.

— А вы что, можете этого не делать? — я оживляюсь.

— Могу. Но не всегда. Бывают дни, когда это совершенно невозможно контролировать, но в такие дни я стараюсь особо ни с кем не сталкиваться.

Я вспоминаю слова Даши о том, что у него бывают сильные мигрени.

— И у вас от этого болит голова?

— Болит, это неподходящее слово, — мрачно говорит он.

— Так значит, вы можете это сдерживать? То есть я хотел спросить, вы думаете — это могу делать и я?

— Не знаю. У меня это стало получаться далеко не сразу. Я с этим уже почти четыре года живу… Возможно, у вас получится, но для этого вам надо самому понять, как именно работает ваш дар.

На слове дар я кривлюсь. Климов чуть удивленно поднимает бровь.

— Вы думаете — это дар? — спрашиваю я.

— Называйте как хотите.

— Даша рассказала мне о своей силе. Думаете — это тоже дар?

Климов молчит какое-то время, разглядывая окно.

— Все не так просто, Клим. Я понимаю, что после общения с Дарьей у вас могло возникнуть ощущение, что…

— Не только после этого. Все эти способности — дерьмо. Вы вообще знаете зачем они нужны?

— Нет. Но мне кажется, в них все же должен быть какой-то смысл.

— Интересно какой?

— Возможно, для каждого — свой. Я не знаю.

— И в чем тогда ваш?

Он опять молчит, так что я продолжаю.

— Какая разница, зачем разбираться в том, что уже и так понятно — не имеет никакого смысла.

— Ну, может, вам удастся его раскрыть.

Я только фыркаю.

— Вы явно были довольны после разговора с Буровым и Алисой, потом после общения с Дашей ваше мнение, похоже, кардинально поменялось.

— Не только после Даши, — я прерываю его, — вы сами видели, как может проявляться мой «дар». Вы там были.

— Да, видел. И хотел бы узнать, что вы думаете по этому поводу.

— Ну, видимо, я чувствовал эмоции детей, которые живут на этом этаже…

— Это ваши догадки, или Даши?

Что он хочет сказать этим?

— Я с ней согласен. Она сказала, что мы понятия не имеем, что они чувствуют. Или, может, вы знаете? Вы ведь читаете мысли, так расскажите мне.

— Я не знаю о чем они думают. Некоторые из них… Чаще всего я не могу уловить их мысли, или, может, я просто не в состоянии их понять.

— Вот видите. Даже ваша способность в этом бессильна.

— Клим, я просто хочу, чтобы вы начали думать своей головой. Пока что вы просто легко меняете свое мнение в зависимости от того, с кем общались, но так вы никогда не поймете в чем суть этого всего для вас. А понять это — можете только вы. Может, вы вообще не эмоции чувствуете, может, Буров ошибся…

— Тогда как это назвать?

— Может, вы расскажете поподробнее.

— Ну, понимаете… каждый человек он, как бы пахнет по-разному. Вот Алиса, например, — она пахнет лимонами и медом — я стараюсь скрыть смущение.

— Постоянно? Вы это постоянно ощущаете, когда рядом с ней?

— Ну да…

— Скажите, а вот вы постоянно находитесь в одном состоянии? Ну, то есть радуетесь, например?

— Нет. Вы к чему клоните?

— К тому, что эмоции очень переменчивая вещь. И если ваши ощущения практически не меняются, значит вы ощущаете нечто другое.

— И что же?

— Ну, у меня есть только варианты, наверняка я вряд ли вам скажу. Это можете сделать только вы, если будете наблюдать за этим, а не прятаться.

— Так что за варианты?

— Я пока не буду вам говорить. Вы слишком легко поддаетесь чужому мнению.

— Да с чего вы это взяли?

— Лучше расскажите, что еще вы чувствовали. Даша, например.

— Я не буду вам говорить. Знаете, вы ведь не станете всем подряд рассказывать, что думает другой человек?

— Нет. Не стану.

— Вот и я. Даже если это не эмоции, это все равно слишком личное.

Климов усмехается. Мне непонятно, обрадовали его мои слова, или наоборот.

— Хорошо, давайте тогда так, расскажите, что вы чувствовали в коридоре? Согласитесь, это ведь проблема, не лучше ли будет ее обсудить?

— В коридоре… Каждый раз, когда я туда попадаю, я чувствую странные запахи. Это трудно описать… Это что-то тяжелое, затхлое, меня сразу начинает тошнить от этого. И чувства такие сильные, что я не могу это подавить или просто не обращать внимание.

— Вы можете распознать, что это? Может, раньше вы чувствовали нечто подобное?

— Да нет… Хотя… это похоже на запахи прели, что-то сладковатое, но неприятное, будто гниль, знаете и … — я чуть заминаюсь, не зная, стоит ли говорить, но потом все же заканчиваю, — и паслен.

— Паслен? — он кажется удивленным. — Почему вдруг паслен?

— У бабушки на усадьбе такой рос. Я помню, как он вонял, и она еще говорила, что он ядовитый. Потому это даже символично, наверное…

— Символично, — медленно повторяет он, но мне непонятно, насмехается он или просто думает. — А где-то кроме второго этажа вы это чувствовали? В столовой, например?

— Нет, но там я сижу довольно далеко. Хотя… было еще похожее, правда запахи немного отличались. Когда я лежал в больнице. Там мне постоянно пахло прелью и пеплом.

— Пеплом, — повторяет он. — Понятно.

— Что вам понятно?

— А эти запахи, ну Алисин, например, или Дашин — вы их постоянно чувствуете, когда рядом с ними?

— Ну, нет. Нет, наверное, не постоянно.

— И когда сильнее всего? Не заметили?

— Нет.

— Понаблюдайте.

— Так, может, вы скажете, что думаете об этом?

— Я думаю, что все эти запахи расшифровать можете только вы. Что они означают и почему возникают в тот или иной момент. И… — он смотрит на меня чуть сощурившись, видимо, раздумывая, стоит ли мне говорить, но потом все же продолжает — Я думаю, что то, что вы чувствуете при общении с людьми и на втором этаже — разные вещи.

— То есть как?

— А вы сами разницы не видите?

— Нет.

— Ну тогда понаблюдайте. Может, я и ошибаюсь…

Черт, как же он меня раздражает. Вроде собирался помочь мне, а сам ничего не договаривает, только спрашивает. Я ему не подопытная мышь.

— Если вы так мне помогаете, то у вас не очень выходит, — бурчу я.

— А, может, это вы не хотите думать?

Я просто отворачиваюсь от него. Скорей бы он ушел.

— Я хотел еще кое-что вам сказать. Точнее предупредить. Не задирайте Седова.

— Что? — от удивления я даже забываю, что собрался его игнорировать. — Он тут причем?

— При том. Я понимаю, Дарья симпатичная девушка, проявила к вам интерес, впрочем, думаю, она вас просто пожалела, увидела в вас себя, так сказать. Но вам не стоит в это лезть. Я уже поговорил с ней, надеюсь, она меня услышала, послушайте и вы.

— Да что вы о себе возомнили? — от возмущения я даже о страхе перед ним забываю. — Вам-то какое дело? И вообще, я никого не задирал и не дразнил. Этот придурок сам виноват, что так себя ведет!

— И как же он себя ведет?

— Он просто эгоист, который не ценит свою жизнь. Терпеть таких людей не могу.

— Вы не можете знать, что он ценит, а что нет. Вы просто повторяете слова Даши, сказанные в порыве эмоций. Вы, Клим, понятия не имеете, что из себя представляет Седов, и Дарья тоже. Вам просто нравится эта игра, но ничего, кроме проблем, она не принесет. Я вас предупредил, не лезьте не в свое дело.

Он встает и собирается уйти, но я бросаю ему вслед:

— А может, это вы не в свое дело лезете? Или, может, это вам самому нравится Даша, потому вы не хотите, чтобы я с ней общался?

— Я не говорил вам не общаться с ней. Я сказал, чтобы вы не дразнили Седова.

— Я буду делать то, что хочу.

— Надеюсь, вы меня все же услышали, — повторяет Климов и уходит, захлопывая дверь.

Да что же это такое? Сдался ему этот Седов. Да и что я сделал-то? Ну подыграл немного Даше? Ну и что? Если он такой идиот, что станет обижаться на подобное, я в этом не виноват.

***

Разговор с Климовым выбивает меня настолько, что я долго не могу успокоиться и на следующий день, утром, и в столовую решаю пойти чисто из упрямства. Не хочу, чтобы этот человек подумал, что я стану слушать его тупые угрозы и советы или прятаться. Но Климова там как раз таки не было. Как и Влада. Я внимательно и немного настороженно разглядываю Дашу, но не вижу в ее поведении никаких изменений. Может, она тоже послала его?

Потом я на полдня пропадаю на кухне, обедаю там же. И освободившись к вечеру, вместо ужина решаю прогуляться по двору. Уже вечереет, вдоль дорожки зажигаются фонари. Там, под соснами, есть несколько скамеек, которые я приметил раньше, они как раз скрыты от окон пышными кронами. Подойдя ближе, я замечаю, что там кто-то сидит. До меня доносятся тихие переборы гитары.

— Привет, — Даша моему появления не удивляется.

— Так ты и на гитаре играешь? — я сажусь рядом. Она прикладывает ладонь к струнам, и их гул стихает.

— Ага. Я вначале училась на фортепиано, а потом, когда пошла в универ, решила освоить гитару.

— Круто. А что играешь?

— Да так, разное. Песни всякие или просто музыку.

— Сыграешь что-нибудь?

— Нет, как-нибудь потом. Сейчас настроения нет.

Мне кажется или она все же держится немного настороженно. Спросить, или нет?

Она опять тихонько зажимает пару аккордов, но звука почти не слышно. Волосы падают на лицо, скрывая глаза, и тонкие волоски от света фонаря будто светятся, образуя золотистый ореол. Она замечает мой пристальный взгляд, поднимает голову и собирается что-то сказать, но потом переводит взгляд куда-то за мою спину, а меня вдруг охватывает странное чувство. Она опять какая-то грустная и уязвимая… Я быстро подаюсь вперед и легко целую ее в уголок губ. А дальше все происходить очень быстро. Ее глаза расширяются, но это не удивление, а больше страх. Я хочу улыбнуться, сказать, чтобы она не была такой серьёзной, но не успеваю, мне в голову прилетает сильный удар. Я непонятно как оказываюсь на земле. Даша что-то кричит. А надо мной уже склонился разъяренный Седов. Он заносит руку, видимо собираясь еще раз мне врезать, но Даша хватает его за локоть, а гитара с треском падает на землю. Тоскливо звенят струны.

— Влад! Ты с ума сошел? Хватит! — голос девушки словно пробивается через вату. Еще удар, скула взрывается адской болью, потом я отключаюсь.

***

— Ты долбаный эгоист! Какого черта ты устроил? Ты же его прибить мог!

— Сам напросился… Гаденыш.

— Влад, ты совсем башкой тронулся?! Ты… Ты. Как же ты меня достал! Ты ни о ком, кроме себя, не думаешь! Делаешь, что тебе в голову взбредет! Тебе плевать на всех и на меня тоже плевать! Ты просто ненормальный, двинутый! Видеть тебя не могу…

— Даш…

— Знаешь что, Седов? Вали к черту! Меня от тебя тошнит! Проваливай, ясно!

Голоса то приближаются, то отдаляются… Я открываю глаза и понимаю, что лежу в палате, все кругом белое, и кровать подо мной тоже белая. Странно, я вроде только что слышал голоса… Кажется Даша и.. Но рядом никого нет. Что случилось? Ах да. Я дотрагиваюсь до скулы, но тут же отдергиваю руку. Больно. Наверное, там фингал на пол лица. Хорошо же этот псих меня приложил. И это ведь только левой. Страшно подумать, что было бы, если бы у него правая рука не была бы в гипсе. Почему-то мне становится смешно. Я на секунду прикрываю глаза, но, видимо, проваливаюсь надолго.

— Я смотрю, вы наслаждаетесь, Дорохов, — Климов нависает надо мной. Еще ни разу я не видел его таким злым. — Вам понравилось? Может мне тогда тоже вам пару фингалов поставить?

— Опять вы… Отстаньте, голова болит…

— Да я и не сомневаюсь. Потерпите. Скажите спасибо, что она у вас еще есть. А еще лучше ответьте — я вас предупреждал или нет?

Я только отворачиваюсь.

— Какого черта вы устроили? Что это за идиотские выходки?

— Это не ваше дело.

— Это. Мое. Дело. Вы совершенно не думаете о последствиях. Делаете, что захотите и понятия не имеете к каким проблемам это может привести. Ведете себя как глупый мальчишка, жаждущий внимания! Я вам сказал, чтобы вы не лезли во все это, а вы что устроили? Вам не хватает острых ощущений? Так я могу вам еще занятий найти, чтобы не было времени даже…

— Да что я сделал-то? Я и не видел, что этот психованный там…

— Что вы сделали? А я вам объясню. Для вас все это может и шутки, только вот из-за вашей выходки, эти двое поссорились, и Седов уехал.

— Ну и что? Как уехал, так и вернется, разве он не постоянно так делает? Попустит через пару дней. К тому же он ведь, как это, а — бессмертный! А вот я нет, так что…

— Вы… — мне кажется он собирался меня ударить, но все же опускает руку. — Я так и знал, что от вас будут одни проблемы. Вы из тех людей, которые даже в самом спокойном месте все обращают в хаос. Совершенно не думаете головой. Главное, только ваши сиюминутные желания, и чтобы все только вокруг вас и крутилось. Как маленький капризный ребенок. И знаете… По поводу этих ваших способностей… Есть одна притча, про голубя. Как он не мог найти себе нигде место, потому что везде его преследовал мерзкий, отвратительный запах и он очень любил на это жаловаться. В конечном итоге оказалось, что этот отвратительный запах был от него самого.

— Да что за бред вы несете?! Какой к черту голубь?

— Может, вам и показалось, что вы особенный, и вам, конечно, понравилось, что вы якобы чувствуете, как страдают те, к кому вы даже на метр подойти не можете, но я думаю все гораздо проще. Никакие это не чужие эмоции. Чтобы почувствовать нечто подобное, надо хоть иногда думать не только о себе, но и о других тоже. Хоть немного пытаться их понять.

Климов резко разворачивается, а я так и не могу пошевелиться. Он не орал, нет, но его слова, каждое его слово будто гвоздями прибивает к стенке. И уже уходя, он, видимо, решает меня добить окончательно и добавляет с презрительной улыбкой:

— Ах да, кстати… Насчет паслена… Вряд ли вы чувствовали именно его. Думаю, вы с чем-то его спутали. Чтобы вы знали, он не воняет, а пахнет вполне приятно. И ядовит он только когда зеленый. Но, думаю, в одном вы все же правы — учитывая это его свойство, вполне символично, что вы подумали именно о нем. Ядовитый, когда не зрелый. Забавно, не правда ли?