Дневник благодарности

Глава 5. Берег моря

«3.04.

Уже не один раз писал, что хуже быть не может. И каждый раз пробивается очередное дно. Куда еще хуже? Нет, можно, конечно, представить, но…

Почему каждый раз, когда мне кажется, что все начинает налаживаться, не то чтобы очень хорошо, но терпимо. Почему каждый раз все рушится? Постоянно. Так — постоянно. Одно и то же… Я постоянно остаюсь один. Может, мне просто нужно привыкнуть, понять, наконец, простую истину — я никому нахрен не нужен. Я не был нужен ни моим родственникам, ни друзьям — они тоже постоянно куда-то исчезают. Да у меня никогда и не было друзей. И вот теперь снова… Я думал, что нашел понимание с Алисой, но оказалось, что я просто не вписываюсь в ее мир. Мы словно с разных планет. Я думал, что вот оно — я нашел человека, который меня поймет, но и тут я оказался лишним. Не знаю, как мне смотреть Даше в глаза, после того что случилось. Я ведь не хотел ничего такого! Правда, не хотел! Но как теперь это объяснить? Наверняка она злится на меня. Конечно, Климов прав. Она просто меня пожалела, а я, идиот, решил, что мы можем быть друзьями. Мне уже не вписаться в тот мир, который они создали, как бы я не хотел… Как бы она не злилась на этого Влада, сколько они уже знакомы? Я не спрашивал, но по всему выходит, что не первый год. Мне вообще не надо было высовываться, надо было просто, как и раньше, тихонько сидеть в углу и все было бы хорошо.

Уже третий час, а я до сих пор в своей комнате. Смотрел дурацкие фильмы, которые мне Саша на флешке принесла. Так и не ел. Хотя мне и не хочется. Скула очень болит, а еще губа. И никто ко мне не приходит, будто меня вообще не существует. Еще пару дней назад Климов мне чуть дверь не выбил, когда я долго не выходил, а сегодня всем плевать. Наверняка они все считают, что я виноват… Только вот в чем? В глупой нелепой случайности?

Я устал, честно — ужасно устал от такого. Задолбался постоянно быть лишним и чужим. Может, мне просто стоит принять, что так всегда и будет и забить на все это?»

***

В приоткрытое окно врывается ветер. Сегодня совсем тепло, я видел в окно, что по двору носятся дети, хотя их, конечно, больше с другой стороны, но и сюда тоже забегают. Кажется, они играли во что-то вроде пряток. И вокруг здания по дорожкам нарезают круги санитарки, толкая каталки с теми, кто не может выйти на своих двоих. Странное чувство, все это кажется таким нормальным, естественным, а я, будто призрак подглядываю за чужой жизнью, и могу только сгорать от зависти и стыда. Мне непонятно, как они могут радоваться? До меня то и дело долетают звонкие голоса и смех. Я сажусь на пол под окном и прикрываю глаза. Ветер треплет волосы на затылке, они довольно сильно отросли, уже и не заметно, что пару месяцев назад там был один ежик. Сегодня утром из зеркала на меня посмотрел нелепый худой парень в растянутой футболке. На голове черт-те что, волосы торчат во все стороны, кожа бледная… А если еще учесть отекшую скулу, здоровенный синяк под глазом и разбитую губу — вид получается совсем уж жалкий.

— Лови, лови! — под окном кричит какая-то девчонка, заливаясь громким смехом.

Кажется, еще я слышал голос Даши, а может, мне показалось. Выглядывать я не решаюсь.

Тихий стук в дверь. Я не встаю.

— Кли-и-им, это Дима.

Что ему надо?

Стук повторяется. Я нехотя поднимаюсь.

— Ого! — восклицает пацан, как только я распахиваю дверь. — Какой синяк! — кажется, он в восторге.

— Ты что хотел?

Вопрос глупый, у него в руках тарелка с едой.

— А вот, тебе передали, — пацан улыбается.

— Кто?

— А, ну Даша, — кажется, мой суровый вид все же его напугал, так что отвечает он неуверенно.

Я чувствую, как у меня начинают краснеть уши и щеки.

— Спасибо, — я забираю тарелку и хочу уже закрыть дверь, но парень хватается за ручку.

— Э, мы там в мафию сыграть хотим, не хочешь с нами? Даша — ведущая…

От удивления я не сразу нахожу что ответить.

— Она круто водит, — говорит Димка, будто это должно развеять мои сомнения.

— Нет, — все же отвечаю я.

— Если не умеешь, я расскажу.

— Нет, дело не в этом…

— Мне Даша сказала, что пустит играть, если тебя приведу, — он смотрит на меня умоляюще.

Что это еще за шантаж?

— У.. у меня голова болит, — ненавижу, когда меня вот так заставляют. И вообще, не хочу и все.

— Бли-и-ин. Может, покушаешь и пройдет? Мы в третьей, если что, — Димка явно разочарованный моим отказом, отпускает дверь. Его что, реально играть не пустят, если я не приду? Что за глупость?

— Вряд ли. Я себя плохо чувствую. Я вообще спал, сейчас поем и опять лягу, — я пытаюсь сделать как можно более уставший и несчастный голос. Димка поднимает голову, изучающе смотрит на меня, а потом вдруг говорит совершенно серьёзно:

— Если не хочешь, так и скажи. Не надо врать.

— Я не вру, — я стараюсь показать негодование, но внутри закрадывается страх. Да что он вообще себе позволяет? Мелочь пузатая.

Нелепый, конопатый Димка, ниже меня на голову, смотрит на меня глазами взрослого.

— Не люблю врунов, — спокойно говорит он и уходит.

Я захлопываю дверь. Сердце бешено колотится и щеки очень горят. Что это, вообще, было сейчас?

Во рту снова становится кисло, желудок крутят спазмы. Я пытаюсь отдышаться, но вновь, на меня словно кто-то набросил плотное покрывало — мне не хватает воздуха и возвращаются те самые запахи. Я зло смотрю на тарелку у себя в руках, а потом не раздумывая иду в ванну и смываю ее содержимое в унитаз.

***

О своем поступке я жалею довольно быстро. Как только тошнота приходит, я понимаю, что ужасно голоден, но куда-то выходить, тем более, что есть шанс натолкнуться на Дашу или этого странного Димку, — ну уж нет.

На улице уже темно, я по второму кругу включаю Звездные войны, когда в мою дверь снова стучат. Я думаю не открывать, но ручка вдруг опускается. Черт, я же забыл запереть дверь!

— Чего в темноте сидишь? — Даша проходит в комнату. — О! Что смотришь? — я не успеваю даже что-то сказать, а она уже заглядывает в экран. Я нажимаю на стоп.

— Эй! — она смеется, но уже отходит от меня, включает настольную лампу и распахивает окно. Потом оборачивается и, поднимая руку ладонью ко мне, говорит, пародируя джедайский прием: «Тут никто не курит» — и закуривает. — А что у тебя еще есть? — кивает она на ноут.

— Да так, сериалы всякие. Пару сезонов «Доктора Кто»…

— О! — улыбается она шире и, прищурившись, спрашивает: — Джеронимо или Алонси?

— Алонси, — улыбаюсь я, но боль в губе быстро напоминает, что делать этого не стоит.

— Поддерживаю, — кивает девушка, а потом замолкает и отворачивается к окну.

А мне неловко и стыдно. Как у нее получается так легко общаться?

— Что-то ты тихий, — замечает она.

— Ты на меня не злишься? — я наконец решаюсь спросить то, что меня больше всего волнует. Она разглядывает меня, чуть хмыкает, задерживая взгляд на синяке.

— Злюсь. Но не сильно. Бить не буду.

— Прости, — я виновато опускаю голову.

— Да ладно. Забей. Надеюсь, ты в меня не влюбился?

— Нет, — я опять пытаюсь улыбнуться.

— Ну и хорошо. Только лохматых поклонников мне не хватало.

— Я просто пошутил.

— Глупая шутка вышла.

— Согласен.

Мы опять молчим, потом она протягивает мне пачку:

— Папиросу мира, мой друг?

Как она умудряется быть такой легкой? Это просто невероятно. Я встаю с кровати и тоже подхожу к окну и прикуриваю. Даша крутит в руках зажигалку и по ее движениям я понимаю, что ее спокойствие, скорее всего, наигранное.

— Ты все-таки злишься.

— Нет, — она садится на подоконник, а потом добавляет, — Не на тебя.

— А на кого?

— На себя.

— Ты то тут при чем? — почему интересно не на Влада?

— Я слышала, как Костя тебя отчитал.

Я замолкаю. Хорошо, что в полумраке не видно, что я снова краснею.

— Зря он так. Ты тут вообще не при чем, ты ведь не знаешь, ну… Понимаешь, Влад, он непростой человек. Очень… Очень ревнивый. И я сейчас не о той ревности, о которой ты подумал.

— Я ни о какой не подумал.

— Просто вы с ним очень разные.

— Ты не виновата, что он так отреагировал.

— Да нет, Клим. Виновата. Не стоило его вот так дразнить. Костя был прав. Просто понимаешь… Иногда он меня так бесит! Я все понимаю, но бли-ин… Иногда так и хочется ему врезать, чтобы до него дошло, наконец! Нельзя постоянно себя так вести. Прикрываться прошлым, вот, — почему-то эта последняя фраза задевает что-то внутри, хотя сказана она была не обо мне.

— О чем ты?

Она вздыхает, берет новую сигарету.

— У нас не принято обсуждать прошлое других… Ну… Как бы за спиной. Но я просто хочу, чтобы ты понял. Не хочу, чтобы ты на него злился.

— Я и не злился. Это я ему чем-то не понравился. Еще когда мы только встретились. В больнице. Ну помнишь…

— Ага. Он… Не любит таких, как ты.

— Каких? — я напрягаюсь.

— Ну… Ты только не обижайся. Но по тебе сразу видно, что ты рос в нормальной семье, что о тебе заботились. Любили.

— Ну да, точно, он же говорил, что я изнеженный.. Как там дальше? — я сжимаю подоконник. Они ничего обо мне не знают. Какое они, вообще, имеют право судить меня?

— Клим, я не хочу ничего плохого сказать. Это, наоборот, хорошо. Здорово. Тебе повезло и… Понимаешь, это, наверное, прозвучит не очень, но то, как ты сюда попал… Это просто ужасная случайность. Тебя никто не бросал.

— Да что ты? То есть я, по-твоему, сюда по своей воле приехал?

— Нет, я не об этом.

— Да я понял. Здесь все с тяжелой судьбой, да-да. Только я тут, видимо, слишком хорошо устроился. На что мне вообще жаловаться-то?!

— Клим, послушай, я не это хотела сказать…

— Ты тоже так считаешь. Думаешь, я не заметил, как ты вначале на меня смотрела? А потом ты просто меня пожалела! Только зря. Я ведь все равно не дотягиваю по уровню несчастности до Влада. Я всего лишь один раз позвоночник сломал и попал всего лишь в одну аварию… Не надо меня жалеть, ясно? Ты права, у меня была потрясающая, счастливая жизнь! Я не имею права ни на что жаловаться! Подумаешь, меня выкинули из дома и засунули сюда, подумаешь, что…

— Клим, я так не думаю…

— Меня не надо жалеть, — внутри меня будто что-то рвется, прорывается наружу то, что, видимо, уже давно копилось, и я не могу остановиться. — Я привык, что всем на меня наплевать! Мне и самому отлично! Я привык, что все считают меня избалованным слабаком. Мне пофиг, ясно! Если я всем вам так противен, просто не общайтесь со мной!

— Да послушай же ты меня! — Даша тоже выходит из себя.

— Уже наслушался.

— Да что ты как ребенок себя ведешь, я же хочу объяснить тебе…

— Да. Я ребенок. Избалованный, глупый ребенок. Которому только и надо, чтобы все вокруг него плясали. Мне плевать, что вы думаете! Не надо мне ничего объяснять. Мне все равно, что там у Седова! Ясно? Мне вообще на него плевать и на то что он обо мне думает! И на Климова! И ты… Мне плевать, что вы обо мне думаете! Я уже сыт по горло — вы то презираете меня, то жалеете, то называете неженкой! Я не собираюсь оправдываться перед вами или заслуживать ваше доверие! Я вообще вам ничего не должен!

На последней фразе у меня срывается голос. Даша смотрит на меня застыв. Не могу ее видеть. Я разворачиваюсь и скрываюсь в ванной, захлопывая за собой дверь.

Какое-то время очень тихо. От злости меня всего колотит, я сажусь прямо на влажный холодный пол, прижимаясь спиной к двери. Тихие шаги. Даша подходит к двери.

— Клим, давай поговорим. Я была не права, эй, слышишь?

Я молчу. Не хочу с ней говорить. Пошла она к черту со своей жалостью. Даже сейчас ведет себя со мной как с ребенком. Лучше бы обиделась. Лучше бы тоже наорала или хлопнула дверью, честное слово было бы легче.

— Клим, выйди, а… Ты просто не так меня понял. Ты… я не хотела тебя обидеть. У всех, кто здесь живет, непростая судьба. Просто я хотела сказать, что у тебя еще не самый ужасный случай…

— Проваливай.

— Клим…

— Я сказал, вали отсюда!

Я изо всех сил стараюсь, чтобы по голосу было не слышно, что меня уже опять душат позорные слезы. Плакса! Слабак! Почему я не могу просто не реагировать? Я опять хочу, чтобы меня пожалели. Климов прав, я просто пытаюсь выбить жалость у людей, которым, по сути, на меня плевать. Чего я хотел? По-другому и не должно быть. С чего я вдруг решил, что кто-то попытается понять меня? Когда такое вообще было? Мои проблемы, чтобы не происходило, чтобы я не чувствовал, они всегда слишком маленькие по сравнению с проблемами других. Мне никогда с ними не сравниться. Что бы не происходило, в конечном итоге выходит, что я всегда… Как там? Слишком эмоционально реагирую? Или реагирую не так? То я слишком чувствительный, то веду себя, как отморозок и не плачу когда надо! То истерю, то «пытаюсь привлечь к себе внимание». Почему все постоянно говорят мне, как я должен себя вести? И главное, что бы я не делал, я всегда не прав!

Как же это жалко. Я сам себе противен. Почему я просто не могу задушить эту чертову слабость?

В комнате тихо. Видимо, Даша ушла. И пусть валит! Надоели! Все они!

Я поднимаюсь, подхожу к умывальнику, чтобы сполоснуть лицо. Из-за слез щиплет рану на губе. Из зеркала на меня снова смотрит жалкий, теперь еще и красноглазый мальчишка. Пугало.

«Когда ты уже вырастешь?» — спрашивает он.

***

— Когда ты уже вырастешь, Клим?! Сколько можно трепать мне нервы?! Меня уже достало твое вранье! Почему ты постоянно врешь?!

Оглушительный хлопок двери. Перед глазами мигает желтый свет.

— Я кого спрашиваю? Почему ты молчишь? Я что, сам с собой разговариваю? Что мне делать, а?

— Если я тебе так надоел, можешь просто меня выбросить где-нибудь по дороге.

— О Боже! Хватит! Хватит молоть эту чушь! Как же я устал…

— Можно еще в детский дом сдать. Тоже как вариант.

— Заткнись. Замолчи уже.

— Ну вот, теперь тебе не нравится, что я говорю. Ты уж определись.

— Господи, и чем я это заслужил?

Снова мелькают фонари. И что-то еще. Мельтешит перед глазами, туда-сюда-туда-сюда. Как же бесят. А еще воняет пеплом. Нет, сырыми бычками вперемешку с чем-то карамельно-сладким. Отвратный запах. Надо срочно на воздух, а то меня вырвет. Что-то очень больно давит на грудь. Пытаюсь оттянуть это что-то, но ничего не выходит. Я же сейчас задохнусь!

Я резко открываю глаза и шумно вдыхаю. Горло ужасно болит, будто я долго кричал, или наоборот, хотел кричать, но не мог, так как мышцы сковал спазм.

— Дерьмо, — я сбрасываю одеяло, которое жгутом обвилось вокруг тела. Похоже, это оно меня душило. Сажусь на кровать, пол приятно холодит ступни. Нет. Я все еще здесь. В своей комнате в интернате. Это был просто сон. За окном серые предрассветные сумерки. На экране ноутбука часы показывают полшестого. Начался еще один дерьмовый день.

Я открываю окно, достаю из ящика сигареты и зажигалку. Их оставила Даша. Может, специально, а может, просто забыла. Вначале я не хотел их трогать, думал вернуть, но на следующий день утром я узнал от Оли, что Даша, Буров и Алиса куда-то уехали. Что у них какие-то дела и что вернутся они только через неделю. А может и через две. Хотел спросить, что за дела, но потом передумал. Плевать. Пусть делают что хотят. Так даже лучше. Еще бы и этот Климов уехал — радости не было бы предела.

На время приемов пищи я опять перебрался на кухню. Не хочу сталкиваться с этим ненормальным. Оля тоже здесь — ничего не спрашивает и, вообще, ведет себя отстраненно, только изредка я замечаю на себе странные взгляды. Хотя, у нее все взгляды странные.

И погода стала совсем неприятная. Меня бесит слишком яркое солнце, все кажется слишком контрастным, аж больно смотреть. Небо — будто его просто залили одним цветом и, из-за отсутствия вкуса, выбрали самый голубой, который только был. Трава тоже очень зеленая, и везде уже во всю распустились одуванчики и маленькие дикие фиалки. И все это слишком яркое, будто разрисовано такими неестественными китайскими маркерами. Меня тошнит от этой пестроты. У забора расцветает несколько деревьев. Не знаю — то ли яблони, то ли груши. А может, вообще что-то другое. Мне бы хотелось дождя или тумана, чтобы все эти цвета размазались, смешались. Просто убрать яркость на минимум. Жаль, что в реальном мире так не сделаешь. Была бы это просто игра…

Если бы это была игра, я бы оставил своего персонажа сидеть на ступеньках под козырьком, а сам пошел бы на кухню и сделал себе чай с бутербродами. Или я мог бы взять и послать персонажа на море, он бы плыл и плыл, пока не уперся бы в край карты, или бегал бы по окрестностям. Я мог бы даже попытаться залезть в другие дома или облазил бы весь заброшенный корпус. Мог бы забраться на крышу, а потом по водосточной трубе спуститься вниз. Или прыгнуть… И ему даже ничего не было бы, разве что шкала здоровья немного уменьшилась. Но я, настоящий, за экраном — был бы свободен. Я мог бы сто раз заставить бедного перса упасть с крыши или вломиться в кабинет Бурова.

Хотя, это если бы игра была РПГ с открытым миром. А это, похоже, линейная сюжетка, да еще и очень скучная. Но даже так, было бы все равно намного круче…

Я сижу на ступенях и представляю, как выхожу из тела, как смотрю на свой затылок, а потом все отдаляюсь и отдаляюсь, пока не занимаю удобную позицию сзади, метра два над землей. А передо мной — «ненастоящий я» сидит и курит, стряхивая пепел в банку. Ощущения такие реальный, что мне даже кажется — вот я отведу взгляд, отвернусь, и экран с этой картинкой останется сбоку, а передо мной будет окно моей комнаты, выходящее во двор. Я отодвину стул, встану и открою шторы, а там, на растущем близко к дому и заглядывающем мне прямо в окно молодом каштане, уже распустились листья. А внизу на скамейках сидят вечные бабушки, соседка с первого и соседка с третьего. Ругаются, что кто-то опять на «такой замечательной новенькой двери в подъезд налепил объявления». И мимо скамейки проедет на велике Леха из соседнего подъезда, а за ним его младший брат Сашка. Он случайно заедет в лужу и обрызгает бабулек. И те станут уже ругаться на него, а я, тихо посмеиваясь, подойду к компу. Надо кончать с этим. Сходить на улицу, что ли? Моя рука уже тянется, чтобы вырубить экран с такой надоевшей картинкой, но не успевает.

— Не стоит так делать.

Рядом садится Оля. Я моргаю, пару секунд все еще кажется нереальным, но это чувство стремительно испаряется.

— Ты что-то сказала? — переспрашиваю я.

— Не надо так делать, — повторяет она строго. — Забывать о том, что реально, а что нет.

— Я не забываю, просто задумался.

— Мгм, — она не спорит.

— А ты знаешь, где реальность, а где нет?

Она только ухмыляется, неприятно как-то, а потом кивает.

Мы молчим какое-то время. Я разглядываю свои кеды. Да, если бы это была графика, то очень реалистичная. Моей руки касается что-то горячее.

— Ай! — я дергаюсь. Оля только что стряхнула мне на запястье пепел. — Дура что ли?!

— Я сказала — не выпадай.

— Ненормальная, — я хватаюсь за обожженное место, но боль стихает довольно быстро. Все же это был просто пепел.

— Зато ты сразу протрезвел, — она опять улыбается. Улыбка у нее совсем уж жутковатая. Черт, да тут все опасные психи! Один фингал поставил, другой орет, третья — чуть ли не сигареты об меня тушит!

Не хочу с ней сидеть, быстро встаю и возвращаюсь на кухню.

***

— Сколько можно витать в облаках? Ты меня слушаешь? Я к кому обращаюсь? Эй!

Экран компьютера гаснет, а системный блок издает жалобный писк и стихает.

— Ты что совсем что ли?! Так же комп полетит!

— И хорошо. Может тогда ты уже станешь обращать внимание, когда с тобой говорю. Ты будто зомбированный, и дня без этой железки прожить не можешь. Послезавтра экзамен, почему ты не готовишься?

Я открываю глаза. Это сон? Опять настолько реальный? Как же мне это надоело. Почему мне снится это? Я со злостью бью кулаком подушку и в воздух взмывает несколько перышек. Достало.

***

Снег кружит, ничего не разглядеть. Темно. Нет, впереди загораются лучи. Словно два широких лезвия они пронзают тьму и в них так отчетливо видны крупинки снега, будто шум на пустом канале телевизора. Я делаю несколько шагов вперед. Там впереди что-то дымится, постукивает, клокочет. Мне страшно, я не хочу идти туда. Не хочу видеть то, что там меня ждет. Я пытаюсь отвернуться, делаю шаг назад, и вдруг все меняется. Я вхожу в просторную палату. Та самая палата, в которой я лежал в больнице. А на кровати…

— Клим, подойди. Подойди ко мне.

— Нет, ты же…

— Подойди, пожалуйста.

У него такое лицо… Я не помню, видел ли такое когда-то. Умоляющее, напуганное. Я все же делаю шаг вперед.

— Подойди, — он протягивает ко мне руки, словно хочет обнять.

— Пап, ты, — я чувствую, что плачу.

— Иди сюда, — он улыбается, и я подаюсь вперед. Как завороженный подхожу к нему, опускаясь на колени у кровати. — Мне так страшно, — говорит он и вдруг обнимает меня, притягивает к себе так, что я моя голова оказывается на его груди, и я слышу гулкое биение сердца.

— Останься со мной, — шепчет он. — Не оставляй меня. Мне так страшно. Мне так страшно. Мне так страшно… — повторяет он, и с каждым разом его голос становится все тише и тише. Мне вдруг становится жутко. Я вырываюсь, но он холодными пальцами держит меня за футболку. — Не бросай меня! — его голос уже не умоляющий. Он злится. Я вырываюсь, футболка с треском рвется. — Почему ты бросил меня? Мне было так страшно, — продолжает он, медленно поднимаясь на кровати. Я пячусь назад.

— Я не бросал тебя, — я пытаюсь говорить четко, но у меня дрожат губы. — Я не бросал… Я.. Это ты меня бросил! Ты! Это ты меня предал! Ты!

Я опять вырываюсь из сна и понимаю, что до сих пор продолжаю повторять:

— Это все ты… Ты меня бросил.

За окном темно, еще не погасли звезды, но я вряд ли смогу уснуть. Мое сердце до сих пор колотится, как сумасшедшее. Я открываю окно, холодный ночной воздух быстро высушивает слезы, дышать становится легче. Уже привычно достаю сигареты, и не знаю зачем, говорю вслух, будто он может меня услышать:

— Ты не имеешь права говорить мне такое. Не имеешь никакого права. Я тебя не бросал. Ты сам меня бросил. Ты.

***

От холодной воды коченеют пальцы, но я не хочу включать теплую. Мне кажется, что только так я могу смыть с себя эти липкую паутину, тянущуюся из сна. Хотя я до этого почти час простоял в душе, но мне все еще кажется, что чувствую прикосновения холодный пальцев у себя на спине.

«У тебя за спиной стоят мертвецы…»

Наверное, все дело в ее дурацкой выходке с сигаретой, но сегодня ночью Оля тоже оказалась в моих снах. Я понимаю, что это бред, что это было нереально, но то, что она сказала мне там… Я все никак не могу избавиться от этих слов.

«Они стоят за каждым из вас.»

Тихие шаги, Оля проходит мимо, я оборачиваюсь, сталкиваясь с ней взглядом и невольно вздрагиваю.

— Что-то не так? — спрашивает она с безразличным видом, но мне почему-то вдруг начинает казаться, что она все знает и просто издевается надо мной.

— Все нормально, — почти выдавливаю из себя.

Она все еще молча смотрит на меня, а потом вдруг переводит взгляд за мою спину. Желание обернуться просто нестерпимо, но я сдерживаюсь. Мне почему-то не хочется выпускать ее из виду. Кажется, что она вот-вот скажет то же, что во сне. Она тихо хмыкает.

— Если не моешь, кран закрой. Вода бежит.

Я все-таки оборачиваюсь, резко закрываю чертов кран, но в голове бьется только одна мысль — «Быстрее. Просто уйти отсюда». И я ухожу. Нет, убегаю. Прочь из кухни, по коридору. Прочь из этого дурдома. Я бегу, не замечая ничего вокруг, так что чуть не падаю, больно столкнувшись с кем-то плечом. Климов. Черт, только его не хватало. Я отскакиваю от него и продолжаю бежать.

— Дорохов! — слышу я его злой окрик, но даже не думаю останавливаться. Я влетаю в свою комнату и запираю дверь.

Бред! Безумие! Я просто схожу с ума.

***

Снова снег. За окном плотная пелена снега.

— Клим, подойди ко мне.

Опять этот голос. Я снова в палате. Нет, только не это! Я уже знаю, что будет дальше. Я не хочу! Но мое тело меня не слушает. Оно послушно идет на зов.

— Подойди ко мне.

Отстань от меня! Отвали! Оставь меня в покое! Мне хочется проорать все это, но я не могу открыть рот. Я просто иду вперед, и вот я опять на коленях у постели.

Он протягивает руки и холодные цепкие пальцы сжимают мои плечи. Он притягивает меня к себе, прижимая мою голову к груди.

— Мне страшно. Зачем ты меня оставил?

Я не оставлял тебя! Я тебя не бросал!

Под моим ухом, под тонкой рубашкой, гулко бьется сердце. Тяжелые натужные толчки. Ту-дук, ту-дук, ту-дук.

Нет! Отпусти меня!

— Ты оставил меня, хотя мне было так страшно. Я заберу тебя с собой, — шепчет он мне прямо на ухо и все сильнее сжимает руки. Я пытаюсь вырваться, но ничего не выходит. Нет! Мне надо вырваться! Я вдруг понимаю, что вот сейчас он умрет, что сердце вот-вот остановится, тело станет холодным, руки закоченеют, а я буду лежать вот так, прикованный к его холодной груди мертвой хваткой. Меня затапливает ужас, а внутри бьется только одно: «Нет, нет, нет, я не хочу, пожалуйста, нет, только не это, я не хочу, пожалуйста!» Горячие слезы обжигают мою кожу, а сердце под моей щекой бьется все тише и тише, толчки становятся реже. Руки невыносимо холодные и от его тела исходит странный сладковатый запах. Я из последних сил изворачиваюсь, чуть поднимаю голову и вижу его лицо. Холодная застывшая маска, белесые глаза.

— Нет! — кричу я, но слышу только невнятный хрип и понимаю, что сижу на своей постели. Тошнота подкатывает к горлу и меня рвет прямо на постель. Я весь мокрый от пота, меня колотит, а во рту отвратительная горечь. Я еле поднимаюсь с постели, меня шатает из стороны в сторону, но я все же добираюсь до ванной и прямо как есть, в одежде, залезаю под душ. Слезы и пот смешиваются с водой. Я зажимаю рот и ору что есть силы.

— Су-у-ука! Сволочь! Ненавижу! Оставь меня в покое!

Не знаю, сколько я просидел вот так, скорчившись в ванной, но, когда я наконец решился выйти, за окном уже было светло. Я с отвращением смотрю на грязное белье, а потом быстро его снимаю и забрасываю в ванну. Надо будет постирать. Не хочу, чтобы кто-то это видел.

***

Уже двенадцатый час ночи, а я все еще не ложусь в кровать. Не могу заставить себя закрыть глаза. Мне кажется, что как только я это сделаю, кошмары вновь вернутся. И я снова буду бессильно наблюдать со стороны, снова не смогу ничего сделать. Нет, лучше вообще не спать.

***

У меня такое чувство, будто я вот-вот оставлю тело и взлечу. Тело такое легкое, как воздушный шар и в голове почти нет мыслей. Так приятно, пусто, легко. И все вокруг будто сон — проходящие мимо меня люди, их голоса. Я не понимаю, ко мне они обращаются или нет. Да и не хочу понимать. Я будто окружен плотным барьером, и как ни странно, — совершенно не хочется спать.

Уже вечер, на улице загораются фонари. Кухню уже давно закрыли, чтобы попасть к себе, надо обойти здание. Но мне не хочется идти в комнату. Такой чистый прохладный воздух и тишина. Я вновь, будто вижу себя со стороны. Маленькая фигурка посреди пустого парка. Я и не заметил, как прошел вглубь него. Я оглядываюсь, там за темными стволами мелькают желтые квадратики окон и блеклые шары фонарей. Так тихо. И я совершенно один. Странно, впервые за много дней, мне вдруг становится легко, и мысль, такая четкая, ясная — я ведь могу запросто уйти отсюда. Ничего не мешает перемахнуть через забор, выйти на улицу и идти, идти… Никто не окликнет меня, я никому здесь не нужен. Я ведь хотел уйти, когда мы с Вадимом только приехали, но тогда мне мешали неходячие ноги, а теперь я — свободен. Я улыбаюсь от осознания этой простой истины. Я — свободен? Нет. Но я могу стать таким. Только надо вырваться отсюда. Забор уже близко, здесь на решетке такие кованые круги, так просто поставить ногу. Я взбираюсь наверх, бросаю последний взгляд на оставшееся позади здание, и спрыгиваю вниз. Тут пусто. Никого. Ни машин, ни людей. Да и что им тут делать? Я сворачиваю к морю; там, на узкой улочке тоже горят фонари. Я иду, отталкиваюсь от земли, и мне кажется, будто это не я перемещаюсь, а земля сама проворачивается подо мной от моих толчков.

Вот и море. Его почти не видно, луны сегодня нет, и то что оно там, за невысоким бортиком, можно понять только по тихому плеску. Я не спускаюсь к воде, просто иду по длинной улице, вперед и вперед. Понятия не имею что там, да мне и все равно. Главное, идти. Шаг за шагом я все дальше и дальше, будто вырываюсь из тесной душной клетки. Тьма и желтые пятна света на асфальте, моя тень, то двоится, то отстает, то догоняет меня. Меня чуть качает, голова немного кружится, но мне плевать. Пока иду, я не усну. Вот длинное пятно темноты впереди — несколько фонарей не работает, и я иду словно в туннеле, а впереди опять желтый свет. Не знаю, сколько я уже прошел, но внутри такое странное чувство, будто все, что было за последние месяцы — просто сон.

Мне кажется, я даже узнаю это место, похоже на конец моей улицы. А моря тут нет, и быть не может, это звук машин с дороги. Вот сейчас будет длинная пятиэтажка, потом еще одна и поворот во дворы. Странно. Поворота нет, только глухой забор. Ах да, я же… Мысли путаются, мне бы лечь где-нибудь и поспать… Нет. Нельзя спать. Стоит мне только закрыть глаза, как я вижу перед собой снег. Я встряхиваю головой, отгоняя сонливость. И куда я зашел? Моря больше нет, с двух сторон глухие заборы, а на земле что-то блестит. Я подхожу ближе и понимаю, что это рельсы. Впереди в темноте виднеются невысокие деревья, а дальше, кажется, улица. Дома, и вроде бы даже люди. Я иду туда. Да, вот вывеска магазина, рядом стоит несколько мужчин, курят и пьют пиво. Я прохожу рядом, а им до меня нет никакого дела. Мимо проезжает машина и опять становится тихо. Как же все-таки хочется спать. Или хотя бы посидеть… «Ты бы мог вернуться, там теплая постель и…» Нет. Не хочу. Я не хочу возвращаться.

Ноги словно ватные, я их почти не чувствую, и как только я вижу пустую остановку, я тут же валюсь на скамью и прикрываю глаза.

Что дальше? А, плевать… Главное — подальше оттуда. Вряд ли кто-то вообще заметит мое исчезновение.

— О, парень! — я открываю глаза и вижу, как ко мне неверной походкой кто-то направляется. В темноте почти не разглядеть лица. — Прикурить не найдется? — спрашивает он, и меня окутывает облако перегара. Плевать. Я достаю зажигалку и молча протягиваю. — С-спасбо.

Мужчина не с первой попытки зажигает крохотный огонек.

— А ты чо тут?

— Гуляю, — отвечаю я.

Он садится рядом, точнее сказать, падает, а не садится. От него несет грязной одеждой и спиртом. Я морщусь, но уходить просто нет сил.

Он курит, иногда что-то тихо бормоча под нос. Потом на пустой улице появляется автобус, тормозит у остановки, с шипением открываются двери, мужчина встает и, выбрасывая недокуренную сигарету на асфальт, заходит в салон. Я слышу возмущенный голос водителя, мужчина что-то отвечает, кажется, что-то вроде: «Ну мужик, ну с кем не бывает…» Двери закрываются и автобус трогается. Ну вот. Даже таким вот есть куда ехать. Я вновь прикрываю глаза. Вздрагиваю, понимая, что стал заваливаться набок, а потом просто ложусь на скамейку.

— Да что же это такое! — визгливый голос окликает меня уже не первый раз, — молодой человек!

Надо мной склонилась какая-то тетка в платке. Я вдруг понимаю, что вокруг уже не темно. Похоже, очень раннее утро. Я резко сажусь.

— Ну, наконец-то, — продолжает ворчать женщина. У нее в руках метелка и совок. Дворничиха, что ли? — Это не место, чтобы спать. А ну-ка! Давай отсюда!

Я встаю, чуть покачнувшись, и отхожу.

— Вот ить… Такой молодой, а уже пьет… — ворчит тетка. Я даже не хочу что-то ей отвечать, просто разворачиваюсь и продолжаю свой путь.

В темноте я не разглядел, но, похоже, я вышел на какую-то широкую городскую улицу. Еще рано, так что почти нет людей и машин. Я иду довольно долго, пока не оказываюсь на перекрестке. Грустно мигает желтым одинокий светофор. Я перехожу улицу, и снова иду, потом зачем-то сворачиваю в один из проулков. Жалобным урчанием дает о себе знать желудок. Очень хочется есть, а еще пить. И почистить зубы.

В постепенно разгорающемся дневном свете, мне вдруг становится страшно. Вот почему-то ночью мне было куда спокойнее. А может, дело в том, что я все же поспал, и ко мне вновь возвращаются дурацкие мысли. До меня вдруг доходит, что я сделал и меня начинает мутить уже не от голода, а от страха. Бегущая строка над входом в супермаркет сообщает мне, что уже половина десятого. Если ночью никто моей пропажи не заметил, то через пару часов, все станет очевидно. Что они будут делать? Позвонят Вадиму? Будут меня искать? Обратятся в полицию?

Я вдруг совершенно ясно понимаю, что не хочу возвращаться ни за что на свете. Желание спрятаться, забиться в какой-нибудь темный угол просто нестерпимо. Я ускоряю шаг, сворачиваю на какую-то узенькую улочку, тут уже нет пятиэтажек, только небольшие двухэтажные домики старой постройки. Обшарпанные стены, заборы с неприличными надписями, за одним из них лает собака. Я снова сворачиваю и выхожу на перекресток трех дорог, а между ними островок сквера со скамейками. Черт его знает, где я. Что это? Центр этого городка или наоборот? Людей на улицах становится все больше, я постоянно оглядываюсь, боясь увидеть знакомые лица. В сквере, за пышным кустарником, я нахожу скамейку, которая кажется мне надежно скрытой от посторонних глаз. Кругом разбросаны бычки, шелуха от семечек, а еще тут пахнет котами и мочой. Но мне плевать. Я сажусь на скамейку, достаю сигареты, и с разочарованием понимаю, что в пачке осталась только одна.

— Черт, — я снова прячу пачку в карман. Нет, лучше оставлю на потом. Потом? А что будет потом? Ты свалил из интерната, без вещей и без денег. У тебя нет даже мобильного, а если бы и был, кому ты собрался звонить? Вадиму? Тетке? Так они враз тебя обратно вернут. Как же глупо. Мне некуда идти. И этот городок… Большое село. Я уверен, его можно обойти вдоль и поперек за час. Рано или поздно они найдут меня. Они? Только вот интересно, кто это они? Буров уехал, как и Даша с Алисой. Остался только Климов. Я почему-то уверен, именно он и будет меня искать. Я представляю себе его разъяренное лицо. Как он хватает меня, тащит за руку, запихивает в машину. Машину? Нет, это видение приходит из прошлого. Нет, только не это. Но вряд ли он просто пожмет плечами и скажет что-то вроде — «ну и черт с ним». Нет. Такого точно не будет. Скорее всего, он будет искать меня, хотя бы для того, чтобы не отгрести потом за мою пропажу. А так как деваться мне некуда, рано или поздно он меня найдет.

Что ж… Значит, я просто должен потянуть время. Сделать так, чтобы он хотя бы не нашел меня слишком быстро. Раз уж мне некуда деваться, пусть хотя бы помучается, пока будет меня искать.

Осознание того, что меня неизбежно поймают, как ни странно, меня успокаивает. Ну что ж — хоть город этот посмотрю. В конце концов, я что не имею права прогуляться? Будто в тюрьме, в самом деле…

***

Не знаю сколько сейчас времени, но если ощущения не врут, должно быть примерно часа четыре. Я забрел в какую-то очень старую часть города. Да это и не город уже, а настоящая деревня — частные домишки со старыми окнами и покосившимися крышами, низкие заборчики и палисадники с грядками и цветами, на дорогах почти нет асфальта — то щебенка, то прямо из земли показываются куски брусчатки. Дорога круто уходит вверх, наверное, мне стоило бы вернуться, но я упрямо иду вперед, взбираюсь на холм и мне открывается вид на небольшую бухточку. С одной стороны, на возвышенности — развалины какой-то крепости, а с другой — пустые холмы, пара недостроенных низких зданий, просто бетонные коробки с разрисованными граффити стенами, все поросло сухой травой и колючками и только у самого берега узкая полоса песка и камни. Я спускаюсь к морю: из воды торчат какие-то ржавые штыри, неподалеку валяются лодки, словно скелеты больших рыбин с прорехами и ржавыми ребрами. У одной их них лежит рыжая собака. Завидев меня, она дружелюбно машет хвостом приподнимая уши, потом встает и подходит поближе.

— Прости, — говорю я, — у меня ничего для тебя нет. Я и сам бы не отказался, чтобы меня кто-то покормил.

Собака потягивается, выгибаясь, еще пару раз машет хвостом и возвращается на свое место.

Солнце медленно скрывается за холмами, тени становятся все длиннее, уже почти касаясь воды. Скоро стемнеет. Что я буду делать? Глупо все это. Но и возвращаться страшно. Я снимаю кеды и позволяю волне лизнуть мои босые ноги. Вода холодная и в кожу будто впиваются тонкие иголочки. Я закатываю джинсы до колена и делаю еще пару шагов, держась за камень. Собака вдруг подрывается и, виляя хвостом, убегает к дороге. А через пару мгновений с той стороны выезжает машина, медленно взбирается на холм, поднимая вокруг себя облако пыли, и тормозит на самой вершине. Я напряженно смотрю на нее. Дверь открывается, и я сразу понимаю, что это за мной. Я увидел его раньше, чем он меня, но я не собираюсь идти ему навстречу или убегать и прятаться. Я просто отворачиваюсь, продолжая разглядывать розовеющее небо. Шаги все ближе. Он все же меня заметил. Я весь напрягаюсь, жду, что вот сейчас он начнет орать, но он почему-то молчит. Подходит ближе, а потом, судя по звукам, садится на один из камней. Тихие гудки кнопок.

— Все нормально, я его нашел, — говорит он коротко.

Я чуть поворачиваю голову, чтобы понять, что он делает, но он просто сидит и даже не смотрит на меня. Достает сигареты, прикуривает. У меня уже ноги окоченели, но выйти — это обернуться и, значит, надо будет что-то говорить.

— И сколько вы будете так стоять? — спрашивает он. У него очень усталый голос. Я все-таки выхожу на берег и, стараясь не смотреть на него, надеваю носки и кеды.

Рыжая собака возвращается к нам, теперь уже заглядывая в глаза Климову. Он протягивает руку и чешет ее за ухом. Я невольно ухмыляюсь. Странная картина.

— Если честно, — говорит он, все еще трепля пса по загривку, — я так устал, что даже нет сил что-либо вам говорить. Скажу только, что вы — бессовестная скотина.

— Да пошли вы, — так же устало отвечаю я. — Мне плевать, что вы там обо мне думаете.

— Ну, то что вам на всех плевать, я уже понял. Можете не утруждать себя повторяя это столько раз.

Я цокаю языком и тоже достаю свои сигареты. Одну жалкую сигарету и под тяжелым неодобрительным взглядом прикуриваю.

— Кстати, если я вам так надоел, и… Как вы там сказали? От меня одни проблемы? Тогда, может, не стоило искать меня так усердно? Сказали бы, что не нашли.

— Действительно, как все оказывается просто! Что-то я сглупил… — говорит он язвительно. — Может, еще предложите мне вас сейчас в море утопить? Или как-нибудь сами справитесь?

— А что, идея, — я делаю вид, что ищу нормальный заход в море без преграждающих путь камней. Климов тяжело вздыхает.

— Может, хватит уже ломать комедию?

— О чем вы? Я ведь за вас беспокоюсь, вон вы как умаялись, искали меня, небось, целый день, без еды и воды. Я же вам жизнь хочу облегчить.

— Вы мне очень облегчите жизнь, если прекратите это фарс и сядете в машину. И да — я ужасно голоден, так что хотел бы успеть к ужину.

Меня вдруг пробирает на истеричный смех.

— К ужину, — повторяю я. — Охренеть…

— Боже, Дорохов, да по вам театральные подмостки плачут. Страна теряет великого актера.

«Тебе бы в кино сниматься! Нет, ты только посмотри на себя, что ты устроил?»

Такой знакомый голос звучит в моей голове, а я начинаю смеяться только сильнее.

— Прекратите истерику.

«Что ты истеришь, хуже бабы, честное слово!»

— О да, вы правы! Из меня бы вышел прекрасный актер, — я давлюсь смехом и понимаю, что он вот-вот действительно перерастет в настоящую истерику. Надо остановиться, но меня несет. — Вы все правы! Я ведь просто не имею права что-то чувствовать! Как я вообще посмел? Я ведь мужик, я всегда должен быть, как там? Сильным? Или отмороженным ублюдком? Я что-то забыл. Какого хрена вы за мной приперлись? Вы же сами мне сказали, что я только мешаю! Так и забили бы на меня!

— Хватит нести чушь! — он тоже распаляется. — Я сказал вам, что вы только и думаете, что о себе, и вот — пожалуйста! Вначале я излазил каждый уголок интерната, потом полдня мотался по городу! Будто мне больше делать нечего, как искать истеричного подростка!

— Вот-вот. Я же говорю вам. Не искали бы и было бы проще, и вам и мне. Зачем утруждаться?

— А то, что я потом с вашими родными должен говорить и как-то объяснять им вашу пропажу, об этом вы не подумали?

— Да им пофиг! Они меня сюда засунули и только рады будут, если я еще и сдохну! Меньше проблем! Я просто идиот! Мне давно уже надо было понять, что тихо свалить — будет лучшим решением! Я никому нахрен не сдался! Все только и делают, что бросают меня!

— Да кто вас бросает?! — Климов вскакивает с камня, и пес испуганно шарахается в сторону. — Что вы все повторяете одно и то же? Никто вас не бросал! Вы как маленький ребенок все скулите, что вас кинули! А вы не подумали, что ваше состояние могло вызвать у них опасения? Что вы, простите, выглядите и ведете себя неадекватно! Об этом вы не думали? Ваш Вадим Бурову каждую неделю звонит!

— Да мне пофиг! Ясно! Он даже приехать не удосужился ни разу! Какой толк с того, что он, видите ли, звонит! Мне вот он почему-то не звонил ни разу. Ах да! Он ведь забрал мой мобильный! Не надо мне втирать, что все это для моего блага, ясно?!

Я тоже вскакиваю и, резко разворачиваясь, собираюсь просто уйти. Пусть делает что хочет! Он идет за мной. Я поднимаюсь на холм, намеренно идя так, чтобы пройти как можно дальше от машины.

— Дорохов! А ну стойте!

Я упрямо поднимаюсь, тут повсюду колючки и камни. Я спотыкаюсь об один из них, падаю, больно ударяясь коленом обо что-то острое, но все равно упрямо встаю и продолжаю идти. Уже почти бежать. Мои ноги путаются в колючих стеблях ежевики, шипы впиваются в ногу сквозь джинсы, и я снова падаю, теперь уже приземляясь ладонями на осколки битого стекла. Да в какую помойку я залез?! Мне больно, я смотрю на ладони, все исполосованные порезами, в ранках блестят осколки. И тут на меня наваливается все — усталость от недосыпа и хождения по городу, голод, боль в руках и колене, обида и чувство полной обреченности. Я так и остаюсь сидеть на земле, опускаю голову на колени и даю волю слезам.

— Какого я должен за вами бегать… — Климов подходит ближе, но вдруг осекается.

Мне никак не выразить того, что сейчас со мной, меня будто накрывает черной волной, и крик вырывается из груди помимо моей воли. Я бью кулаками землю, не обращая внимание на боль от камней, стекла и колючек.

— Хватит, — он подходит еще ближе, но мне почти не слышно его голоса. — Я говорю прекратите уже! — он хватает меня за руки, и я невольно поднимаю глаза на его лицо. Он напуган? — Хватит, — повторяет он еще раз. Я затихаю и перестаю вырываться. Что толку? Что толку ото всех этих попыток достучаться? Почему я раз за разом наступаю на одни и те же грабли, пытаясь доказать что-то тем, кому это не нужно? Я все стараюсь держать себя в руках, забить, но у меня никак не выходит. Я будто снова и снова врезаюсь в стену, будто пытаюсь прошибить ее головой, сбиваю в кровь руки, но все без толку. И потом только хуже, когда эмоции стихают и ты опять понимаешь, что все это — бесполезно. Что ничего никогда не меняется. Сколько бы я не кричал, сколько бы не бился — им все равно. Почему я продолжаю это делать? Почему я не могу заставить себя смириться с этим?

И вот опять. Пик волны пройден, и меня словно выбрасывает на берег, израненного камнями и песком, обессиленного, и внутри вновь та ужасающая пустота. Будто я лишь пустая оболочка, нет ни чувств, ни мыслей, ничего.

— Да что же вы… — он разглядывает мои руки. — Вставайте.

Я послушно поднимаюсь. Он все еще держит меня крепко за руку, но я и не думаю вырываться, просто иду за ним, чуть прихрамывая на правую ногу. Колено очень болит, и по тому, как к нему липнут джинсы, я понимаю, что там тоже кровь.

Уже почти стемнело, он подводит меня к машине, открывает для меня дверь. На секунду меня парализует от схожести того, что сейчас происходит, с одним из моих снов.

— Я не хочу, — говорю я. Глупо, разве он станет меня слушать?

— Просто сядьте на сиденье, — говорит он. Я сажусь, все еще оставляя ноги на земле. А он тем временем роется в бардачке, потом открывает багажник и наконец возвращается с аптечкой. — Руки вытяните.

Я слушаюсь, только теперь понимаю, как же они болят.

— Черт, — тихо ругается он сквозь зубы, пытаясь вскрыть какую-то банку. Перекись с шипением смывает кровь, я дергаюсь, но руки не убираю. — Мда, стекло в таком освещении я не вытащу.

— Я не хочу никуда ехать. — повторяю я.

Он смотрит на меня чуть сощурившись, потом достает мобильный и включает фонарик. Мне странно, что он возится со мной. Он ведь вроде хотел успеть на ужин? Но нет, он продолжает промывать ссадины, это длится довольно долго и все это время мы молчим. Потом он достает из аптечки бинты и перевязывает мне руки.

— С ногой что?

— Не знаю, — я кое-как закатываю штанину. Там тоже рана. Он только цокает и проделывает то же с коленом — перекись и бинты. Потом отходит и, опираясь на капот, достает сигареты.

— Ну, и что будем делать? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

— Делайте что хотите.

— Я бы хотел вернуться в интернат.

— Я не хочу ехать на машине.

Он какое-то время молчит, просто курит.

— Ладно. Вы встать-то сможете?

Я удивленно смотрю на него. Он что, действительно меня послушает? Я поднимаюсь, делаю пару шагов.

— Нормально, — колено, конечно, болит и нога немного подгибается, когда я на нее опираюсь.

Он достает телефон, опять звонит кому-то.

— Сань, слушай, тут такое дело. Ты не мог бы взять такси до старой крепости? Да. Да я тут… Потом объясню. — Он бросает на меня настороженный взгляд, будто боится, что я дам деру. — Да, это та дорога к старой лодочной станции. Мгм. Жду.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, потом решаю снова сесть на сиденье.

— Зачем такси?

— Затем, что я не хочу бросать тут машину. Пойдем пешком, раз вам так хочется еще погулять, — в его голосе снова проскальзывают язвительные нотки.

— Ехали бы на ужин. Я сам дойду.

— Ага. Разбежались.

Мы сидим в полной тишине, он успевает выкурить четыре сигареты, пока из темноты не показываются фары автомобиля.

Сашей оказывается один из санитаров, я его уже видел. Он с интересом разглядывает меня, потом Климова.

— Константин Романович.

— Возьмешь машину и отгонишь к нам, — коротко говорит Климов, протягивая ключи.

— А вы?

— А я пешком. С ним вот.

Александр, видимо, решает не задавать лишних вопросов и просто садится в машину и заводит двигатель.

— Ну пойдем, только если нога будет болеть, пеняй на себя.

Я только дергаю плечом и, стараясь выглядеть как можно увереннее, обгоняю его.

Мы молча спускаемся с горки, идем вдоль домишек, возвращаясь в город. Колено болит, конечно, но я ни за что на свете не стал бы это показывать, так что стараюсь сильно не хромать. Климов идет чуть позади, как конвоир, только на повороте подает голос.

— Нам направо, — говорит он, сворачивая на освещенную улочку.

Постепенно частный сектор заканчивается, и мы вновь выходим к старым двухэтажкам, а потом и на широкую улицу, вымощенную плиткой. Здесь довольно симпатично — кованные фонари, скамейки, невысокие деревца, несколько магазинов и закрытых кафе. Нам начинают встречаться люди, кто-то оборачивается, разглядывая мою ногу. Ну да, у меня ведь штанины грязные и в крови. Климов уже идет рядом, указывая дорогу. Мы выходим на широкую набережную — тут тоже все освещено и людей побольше. Колено вдруг предательски подгибается, и я чуть не падаю. Пытаюсь выпрямить ногу, но ее всю трясет. Черт. Стараясь не смотреть на своего спутника, я сажусь на близстоящую скамейку. Он только хмыкает и садится рядом.

Мимо проходит группка молодежи, у кого-то из них громко играет музыка на переносной колонке, что-то несвязное, непонятно на каком языке. У магазинчика неподалеку толкутся парни с пивом. Один из них, то и дело повышая голос, что-то возмущенно рассказывает. Обычный ночной город. Там, где я вырос, было примерно так же по вечерам. Разве что людей было побольше.

— Сиди здесь, — говорит Климов и уходит к магазину. Я смотрю, как он скрывается внутри, тихо хлопает дверь. Дрожь в ноге постепенно стихает, я разглядываю свои руки — на тонких бинтах виднеются пятнышки крови.

Незаметно вернувшийся Климов, протягивает мне какой-то пакет. У него в руках такой же, а еще бутылка воды и йогурт в тетрапаке. Я раскрываю пакет, там обычная булка с маком. Слегка подсохшая, но даже за такую я готов отдать многое. Климов пододвигает ко мне йогурт. Я еле останавливаю себя, чтобы не выпить все, и когда остается примерно половина, ставлю его на скамейку.

— Да допивай уже.

Я мотаю головой. Еще не хватало, чтобы он опять стал отчитывать меня за эгоизм. Нет уж.

— Я напился. Спасибо.

— Что ж ты такой упрямый? — вздыхает он.

Я ошарашенно смотрю на него. До меня только сейчас доходит, что он перешел на ты. С чего это он? Куда подевалось это вечно ироничное «вы»?

— Ну что, идти-то можешь? — спрашивает он через некоторое время.

— Могу.

— Ну вставай тогда. А то мы так до утра не дойдем.

Либо он так сильно устал, что не осталось сил язвить или злиться, либо я ему просто надоел, так что говорит он вполне спокойно.

Мы доходим до конца набережной, а потом немного налево, и снова сворачиваем на узенькую улицу, круто поднимающуюся в гору, параллельно морю, только теперь от него нас отделяют какие-то дома. То ли гостиницы, то ли чьи-то виллы. Везде высокие красивые заборы из камня или кованные с завитушками и камеры слежения над воротами, но почти все окна темные, только изредка кое-где горит свет.

Я опять начинаю хромать.

— Потерпи, тут уже не так далеко, — отзывается Климов, когда мы обходим шлагбаум, непонятно зачем установленный здесь, и выходим на асфальтную дорогу, снова ведущую вниз к морю.

— Почему вы так со мной разговариваете? — я стараюсь скрыть раздражение.

— Как?

— Да так! Что, тоже стало меня жалко?

— А разве ты не этого хотел? — он останавливается.

Я тоже останавливаюсь, пытаясь понять, какое у него сейчас выражение, но из-за резких теней его лицо словно маска — черные пятна вместо глаз, резко очерченные губы.

И до меня вдруг доходит. Какой же я идиот. Я опять забыл, что он телепат! Значит, он слышал все, о чем я думал пока мы были там. Поэтому он стал таким.

— Вы обещали не лезть ко мне в голову!

Он только пожимает плечами и продолжает идти.

Я остаюсь на месте. Сделав несколько шагов, он замечает, что я так и не двигаюсь и опять оборачивается.

— Ну и? Что теперь не так? Я вроде нормально разговариваю, не заставляю садиться в машину…

— В-вы. Вы просто издеваетесь, да? Вам это нравится? Знать, что у меня… Что я думаю, и при этом выводите меня из себя. Провоцируете… Вам это в кайф, да?

— Нет.

— Я вам не верю.

— Пойдем, — говорит он и продолжает спуск.

Понимая, что не пойти будет глупо (не сбегать ж мне опять), я плетусь за ним.

Мы спускаемся на знакомую уже мне набережную, вдоль которой я шел прошлой ночью, но он почему-то сворачивает к пляжам, проходит вдоль низкого бортика а потом садится на него. Оборачивается и хлопает рукой рядом, предлагая мне присесть.

Я ему что, собака?

— Да сядь уже, — он опять морщится и я сажусь, но не рядом, а в нескольких метрах. Он только хмыкает, а потом вдруг чуть улыбается. — Значит так. Считай, что ты меня убедил.

— Я не собирался вас ни в чем убеждать.

— Слушай, у меня нет никакого желания каждую неделю носиться в поисках тебя по городу, если тебе вновь взбредет в голову свалить. Я на такое уже насмотрелся, жаль, что не сразу понял, что ты из таких.

— Это каких это?

— Ну… Понимаешь, всегда есть такие дети, кхм ребята, которые, как бы хреново не было, все равно боятся уйти. Их дома могут бить, или в интернатах над ними издеваются, а они — терпят. А есть… Такие, как ты, как Седов. Такие, вот чуть что — дают деру, делая вид, что им на все плевать. Это не лечится, я по опыту знаю. Чем больше на вас давишь, тем чаще вы бегаете, пока с вами не случится какая-нибудь хрень. Так что во избежание таких инцидентов, нам все же придется еще раз попытаться найти какой-то общий язык.

— Я с вами не ссорился. Вы сами на меня набросились.

— Да. И я готов признать, что был не прав, если тебя это успокоит. Мне не стоило говорить некоторые вещи…

— Некоторые? Это какие? — я чувствую, как снова начинаю злиться.

Он опять вздыхает, достает сигарету, но потом, видимо, передумывает и прячет пачку в карман.

— Мне не стоило говорить, что от тебя одни проблемы. И по поводу твоих способностей мне тоже не стоило ничего говорить. Я не вправе о таком судить, так что… Я просто был зол. Говорить тебе это было неправильно и непрофессионально с моей стороны.

— Отчего же? Вы всего лишь сказали то, что думали.

— Я сказал это на эмоциях. Это вовсе не значит, что я действительно так думаю. Если бы ты был на моем месте, то знал бы, что люди постоянно думают много всякой ерунды, но это не значит, что это их настоящее мнение. Я уже сказал, что…

— Да-да, что мой дядя, который, кстати, никакой мне не дядя, он всего лишь друг моего отца, так вот он, якобы беспокоится за меня и звонит.

— Да, это так.

— Да мне пофиг. Это все равно ничего не меняет. Да и… — я замолкаю. Мне не хочется произносить те горькие слова, что так и норовят вырваться. Нет. Мне стоит молчать.

— И что?

— Ничего.

— Слушай, я понимаю, твоя ситуация тоже не из простых, но я хочу, чтобы ты понял, что есть некоторые вещи… Просто ты не знаешь, как кто-то может отреагировать на твои действия. Я сорвался и наговорил лишнее…. Мне не стоило так поступать. Но я хотел донести до тебя, что сейчас ты попал в некую среду с уже установившимся балансом отношений. Понимаешь? Мы просто знаем, что можно, а что нельзя делать по отношения друг к другу и…

— Да. Вы все друг друга знаете. Я понял. И чужаку, вроде меня, конечно, никто ничего нормально объяснять не хочет. Это я тоже понял. Тогда просто оставьте меня в покое. Я устал от всей этой гребанной мистики, от этих недомолвок и загадок. Я просто буду держаться подальше, сидеть себе тихо и не рыпаться.

— Я не это хотел сказать.

— Я всегда многих бешу. Понятия не имею почему.

Сразу вспоминается, как меня пару раз колотили в старшей школе, просто так, потому что я как-то не так посмотрел, и как Седов набросился на меня…

— Ну не то чтобы бесишь… Учитывая твою историю…

— А что с моей историей? Что вы вообще обо мне знаете? Вы даже толком не говорили со мной. Ни вы, ни Даша. Вы только и говорите о том, что у меня все не так плохо. Что вы обо мне знаете?

Он чуть медлит, видимо, сомневаясь стоит ли говорить, может, наш разговор свернул в неудобное для него русло, но мне плевать.

— Я знаю, — начинает он, — знаю, что ты несколько лет назад потерял мать. Ты остался с отцом, но этой зимой вы попали в аварию. Ты поэтому не хотел ехать в машине, я правильно понял?

— Машине… — тихо повторяю я, — это все? Глубоко копнули, — я не могу сдержать ироничной усмешки. — Моя жизнь в двух строчках. Мама умерла, остался с отцом… Черт, — я беру попавшийся под руку камушек и со всей силы бросаю его в темноту. Судя по звуку, он так и не долетает до воды. — А потом меня сдали в интернат. Лучше бы он это сделал. Может, тогда я бы сошел за своего. Была бы история подостойней.

— Не стоит так говорить, — Климов чуть суровеет.

— Да какая разница, он все равно меня бросил.

— Умер, не значит бросил.

— Ха! — я улыбаюсь, — так вы думаете, что я тут по поводу смерти моего папочки страдаю? Да мне плевать. Я же говорю — он давно меня бросил. Ему на меня всегда было плевать, я уже давно смирился. Его смерть, по сути, ничего не изменила. Разве что теперь я живу не в своей квартире, а здесь.

— Что ты имеешь в виду? — Климов становится все серьезнее, а мне, наоборот, даже весело.

— Да ничего. Просто я никогда ему не был нужен, вот и все. Я ведь только доставляю лишние проблемы. Да во мне все не так! Я никогда не веду себя так, как надо, все делаю не так. Вы бы с ним нашли общий язык. Он тоже вечно говорил, что я — истеричный мальчишка. Что мне бы больше подошла карьера актера… И так далее.

— Но он ведь не сдал тебя в детдом.

— Да лучше бы сдал! А сам жил бы сейчас себе спокойно… — я замолкаю. Стоп. А вот об этом лучше не думать. Он сам во всем виноват. — Он… Не знаю почему он этого не сделал, может, боялся, что люди скажут. Мы и до смерти мамы не особо ладили. Она… Он всегда говорил, что она слишком меня опекает. Что я вырасту девчонкой. Они вечно из-за этого ссорились.

— То, что он так говорил, не значит, что он тебя не любил.

— Ой, вот только не надо мне сейчас рассказывать, что это такое проявление любви. Он меня всегда стеснялся.

Климов молчит какое-то время, может, ждет, что я сам заговорю, но так и не дождавшись, говорит:

— Расскажи.

Рассказать? Ему? Вряд ли это хорошая идея. Но с другой стороны, эти его сухие слова о моей «истории». Возможно, я опять ошибаюсь, но, может, если я расскажу, он хотя бы отстанет от меня?

— Он всегда меня стеснялся, — повторяю я. — У его коллеги было двое сыновей, один ходил на кикбоксинг, другой велоспортом занялся. А я книжки читал. Детские сказки, так он это называл. Это его раздражало. Он говорил, что я вечно прячусь за мамину юбку… Когда она… Когда она заболела, они решили ничего мне не говорить. Точнее я видел, конечно, что с ней что-то не так. Мама говорила, что все будет хорошо, что она выздоровеет. Она не хотела меня расстраивать. Но лучше бы сказала. Он молчал до самого конца. Просто взял и отвез меня к бабушке. Сказал, что заберет через неделю. Но он не приехал. Я слышал, как они говорили по телефону, но со мной он говорить не хотел. Вначале бабушка меня успокаивала, говорила, что все хорошо, но через три недели я уже просто ей не верил. А потом… — я чувствую, как к горлу подкатывает комок. Но я не хочу молчать. Я хочу объяснить, что бы он понял, наконец! — Потом он позвонил и сказал, что мама… умерла. Он даже не приехал за нами, попросил какого-то с работы. М-мы приехали домой, а там уже поминки. То есть похороны уже прошли. Он позвонил после них. Я никогда его за это не прощу. За то, что он так и не позволил мне попрощаться с мамой, за то, что даже не сказал, что происходит! Когда я все понял… У меня случилась истерика, а он наорал на меня, отвел в комнату, чтобы меня не видели. Я не помню точно, что он говорил, но там было что-то вроде того, что я должен держать себя в руках и…

Мне становится больно говорить, и я делаю пару вздохов, чтобы отдышаться. Климов молчит, но не сводит с меня глаз.

— Так что не надо мне говорить что-то о моем отце. Как только мама умерла, он просто наплевал на меня. Постоянно пропадал на работе, мог сутками не появляться. К нам переехала бабушка. Она была доброй… Очень переживала, ей было жаль меня, и она расстраивалась, что мы с отцом ссоримся… Примерно через год, чуть больше, у нее случился инсульт. Отца не было дома. Я не знал, что делать. Побежал к нашим соседям, они вызвали скорую… Она неделю пролежала в больнице и умерла, так и не придя в себя. То есть она потом пришла в себя, но меня так и не узнала. Будто я… Будто меня никогда не существовало. Она все звала моего отца и его сестру — тетю Таню. Но тетя Таня так и не приехала. Даже на похороны. После этого мы с отцом окончательно поссорились. Потом он как-то раз напился и сказал, что это я ее довел… Бабушку. Что это я виноват… Что это все мои выходки. Можно подумать, он не виноват? Как будто только я… — я поднимаю голову, чтобы не дать себе расплакаться, пытаюсь отдышаться, и с каждым вздохом боль в горле стихает. А потом, чтобы окончательно отогнать воспоминания, я встряхиваю головой и чуть улыбаясь спрашиваю: — Ну что, такая история зайдет?

Климов долго ничего не отвечает, даже не смотрит на меня, просто разглядывая гальку у себя под ногами, только иногда чуть хмурится. Мне очень хочется курить, но просить у него сигареты я не решаюсь. В этой тишине снова начинают пробуждаться мои сомнения. Может, не стоило всего этого говорить? Вдруг он снова подумает, что я хочу, чтобы меня пожалели? Все же не стоило…

— Я просто хотел, чтобы вы поняли, что…

— Я понял, — он тихо прерывает меня. Мне почему-то не хочется уточнять, что именно. Плевать. Пусть думает, что хочет. Внутри снова пусто. И от этого даже немного смешно. Мне никогда не найти подходящих слов, чтобы объяснить то, что я чувствую. Их просто не существует. А может, это со мной что-то не так и я слишком сильно реагирую… Но что мне делать с тем, что я никак не могу отпустить все это? И теперь еще эти сны… Почему он не оставит меня в покое? Может, если бы он просто исчез, если бы не напоминал о себе, я бы просто забыл и…

— Тебе снятся кошмары?

— Что? — я выныриваю из своих мыслей. — Да сколько можно уже?! Я же просил! — пытаюсь подняться, но ногу опять пронзает боль, и я падаю обратно. — Черт…

— Это связано с аварией? — продолжает он, не обращая внимание на мою реакцию. — Я просто хочу понять, — повторяет он чуть мягче.

Я упрямо молчу, стараясь дышать, чтобы боль прошла.

— Слушай, я предлагаю тебе перемирие. Если ты хочешь, чтобы тебя поняли, придется говорить.

— Нет. Не авария. Но… Да, мне снился… Он, — меня пробирает дрожь от воспоминаний. И опять всплывают слова Оли. — А еще Ольга. Она сказала, что у меня за спиной мертвецы. У каждого из нас. Я знаю, что это был сон, но я никак не могу перестать думать об этом. Вдруг это из-за них? Эти чертовы способности.

— Мертвецы? — Климов напрягается.

— Да. Она еще… — я осекаюсь, не зная стоит ли мне говорить о том случае с сигаретой. Не хочется быть стукачом.

— Что?

— Неважно.

Климов молчит, а потом все же достает сигареты.

— Это просто сон, — наконец отзывается Климов, но в его голосе мне слышится неуверенность.

— Просто сон и ни доли правды?

— Ну… Я не верю, что способности из-за этого, и не верю в то, что это некое проклятье, — он чуть насмешливо хмыкает.

— А что тогда? — он опять молчит, и я решаюсь задать другой вопрос. — Но вы не отрицаете, что у нас есть что-то общее, что у каждого кто-то умер.

— Не у каждого. Но если брать нас, кхм, взрослых, так сказать, то да… Это распространенная история.

— И у Даши, и Влада?

— Да, — нехотя отвечает он. А потом опять, чуть поморщившись, продолжает, — я не знаю всех подробностей. У Даши, примерно два с половиной года назад погиб друг, на ее глазах. Вроде он был ее однокурсником, они всей группой были в походе, и он упал со скалы. Она почти ничего не рассказывала, мне, по крайней мере, она говорила немного. После этого у нее случился нервный срыв, ее положили в больницу, но там стало только хуже. А потом ее забрал сюда Буров. Когда ее привезли, она полгода вообще почти не говорила. Долго отходила от лекарств. А о Владе я знаю и того меньше, хотя Даша наверняка знает подробности, они примерно в одно время сюда попали. Я знаю только, что он сирота, вырос в детдоме, и что у него тоже погиб друг, и что это он нашел Дашу. Но подробностей я не знаю.

— А вы? Кто умер у вас?

Он отвечает не сразу.

— Моя жена, — наконец говорит он и я почему-то сразу понимаю, что подробностей он рассказывать не станет.

— И вам она тоже снится?

Он поворачивается ко мне, и в свете фонаря я наконец вижу его глаза. Что-то есть в его взгляде; то, чего я еще не видел прежде, но я не успеваю понять в полной мере — это видение длится всего пару секунд, он опять закрывается и говорит очень тихо:

— Это нормально. То, что тебе снится твой отец — нормально. Только не надо придавать этому больший смысл, чем есть на самом деле. Это просто сны. Не более.

Не знаю, говорил ли он это мне или себе, а может нам обоим, но почему-то после его слов мой страх немного рассеялся и потускнел.

— Пойдем, — наконец говорит он, бросая взгляд на часы.

Когда мы возвращаемся, на улице уже светает. На обратном пути мы больше молчим, но, наверное, впервые это молчание было совершенно естественным. И внутри меня вдруг появилась легкость — не опустошение, не бессилие, а спокойствие. И стоило мне только коснуться подушки, я мгновенно провалился в глубокий сон, на этот раз без сновидений.