Белее снега, слаще сахара...

10

Сразу было понятно, что юнец совсем не умеет целоваться, хотя он и попытался что-то такое изобразить, больно притиснув меня лбом к решетке. Да ученик пекаря в Диммербрю целовался лучше!

Конечно, я не могла похвастаться богатым опытом в области поцелуев, но с чем сравнивать — было. И парнишка Иоганнес точно не произвел впечатления.

А он старался! Наверное, пытался доказать, что и в самом деле мужчина. Я не стала терять время даром, точно так же, как он, просунула руку сквозь прутья решетки и изо всей силы дернула его за волосы.

Он коротко взвыл и отпустил меня. Я рванула от клетки и, как оказалось, успела очень вовремя, потому что этот хитрюга чуть-чуть не успел залезть в карман моего передника, где лежал ключ.

— Ах ты… ах ты… молокосос! — несмотря на испуг, я не выдержала и расхохоталась. — Вот этому учат детей лесничих? Воровать, отвлекая внимание?

— Ха-ха, — передразнил он меня, мрачно блестя глазами из темноты чулана.

— Сто раз «ха-ха», — заверила я его. — И вор из тебя никудышный, и целуешься ты отвратительно.

— Ври больше, — ответил он презрительно. — Еще немного, и я бы с тебя платье стащил — и ты не заметила бы.

— Малыш, не льсти себе, — я пригладила волосы и отошла посмотреть, как чувствует себя девушка. — Такими поцелуями ты и поломойку не впечатлишь.

— Ой, опытная нашлась! — не остался он в долгу. — Сама-то ничего не умеешь.

— Утешайся, утешайся, крошка Гензель.

— Даже не знаешь, что рот надо открывать.

— Какие познания у ребенка! — я картинно приложила руку к сердцу и закатила глаза.

— Я — не ребенок, — повторил он, угрожающе. — Подойди поближе и докажу.

— Ага, бегу — и платье развевается, — отрезала я. — Все, ты меня вывел, ребенок. Будешь теперь сидеть на хлебе и воде, после такой выходки.

Мы переругивались до тех пор, пока я не заперла двери и не загасила свечу. В наказание Гензель был оставлен спать без подушки и одеяла. Я посчитала, что раз уж он достаточно взрослый, чтобы набрасываться с поцелуями, то пусть привыкает к суровым будням жизни. Ничего, поспит на соломке — здоровее будет.

Свеча была потушена, но и в темноте мы продолжали вяло обмениваться колкостями, пока парень не уснул на полуслове.

В отличие от него, сон ко мне не шел. И дело было не в том, что я очутилась под одной крышей с двумя незнакомыми людьми.

Я лежала в темноте с открытыми глазами, слушая, как дышит Гретель, как посапывает в своей тюрьме Гензель, и думала о матери, которая задержалась в пути. Оставалось надеяться, что ничего страшного не случилось. Мы ведь в самом деле, ну совершенно точно, просто без сомнений — ни от кого не бежим и не прячемся. Иначе мама рассказала бы мне…

Надо просто набраться терпения. Завтра мама приедет, мы решим, что делать с непрошенными гостями, и все пойдет по-прежнему.

Но мама не приехала ни утром, ни к обеду, ни к вечеру следующего дня, и тут я забеспокоилась. Она никогда не задерживалась так надолго. Я три раза ходила за водой, стоя у родника и вслушиваясь в шум леса — но все было тихо.

Гензель к вечеру совсем взбесился и грозил мне карами земными и небесными, если я не отправлюсь за лекарем для его сестры. Наверное, я так бы и сделала — пошла в Брохль даже на ночь глядя, но погода испортилась, хлынул дождь и поднялся ветер, а у меня не было даже фонаря — его забрала мама.

Радовало только, что девушке было явно лучше. Щеки ее слегка порозовели, и она сама приоткрывала губы, чтобы принять пару ложек целебного настоя или бульона. У нее начался жар, и я не отходила от ее постели ни на шаг. Но жар — это не потеря крови, так мне думалось.

— Если с ней что-то случится… — голос Гензеля вдруг дрогнул, и я впервые за последние часы посмотрела в его сторону.

Он сидел за решеткой, нахохлившись, уперевшись лбом в прутья — испуганный, растерянный мальчишка, который храбрится, хотя ему отчаянно страшно.

— Лучше успокойся и помолись, чтобы она поправилась, — сказала я ему мягко, потому что в этот момент не только он, но и я нуждалась в поддержке. И поговорить кроме как с этим грубияном мне было не с кем.

— Молиться!.. — фыркнул он, как рассерженный лесной кот. — Это вы, женщины, только и делаете, что слезы льете и молитесь. А мужчина должен действовать. Только по твоей милости я сижу здесь, как балда! Выпусти меня, я сам пойду в деревню.

— Ты не найдешь дороги, — покачала я головой, испугавшись, что и в самом деле сглупила. Надо было сразу бежать в Брохль. Если с мамой что-то произошло… Но если бы я не помогла девушке, она точно не дождалась бы лекаря…

Вторую ночь я не могла спать от волнения и страха, и задремала только к утру, когда начали петь птицы.

Мне приснилась мама. Она ничего не говорила, только прижимала палец к губам, призывая меня молчать.

Я проснулась от грохота и вскочила, не понимая. Где нахожусь и все происходит. Но это всего лишь Гензель колотил по решетке.

— Чего разоспалась? — он разгуливал по чулану — два шага туда, два — обратно. — Утро давно, солнце вон светит.

— Не надо так голосить, пташка ранняя, — проворчала я, подходя к Гретель.

Девушка спала, и лоб у нее был совсем не горячий. Жар прошел, и это было чудесно.

— Выпусти меня, — уже без особой надежды попросил парень.

Я отрицательно покачала головой.

— Тогда выйди, — он сердился, ему было стыдно и неловко, но я посчитала, что это не самое страшное, что может случиться. Переживет. Никто ему за его грубость королевского обхождения не обещал.

— Схожу за водой, — сказала я, взяв кувшин. — У тебя десять минут.

Набирая воду, я опять смотрела на дорогу, которую развезло так, что на телеге точно не проедешь. Значит, мама не приедет и сегодня, она не настолько безумна, чтобы рисковать нашей единственной лошадью.

После дождя и грозы лес был свежим и прохладным. Капли воды с еловых лап падали за шиворот, и я ежилась. В другое время меня это посмешило бы, но сейчас было не до веселья.

Лесное эхо донесло до меня человеческие голоса, и я сначала радостно встрепенулась, решив, что это вернулась мама. Но радость тут же пропала, потому что голоса были мужские. Два… нет, три…

Мимо нас редко проезжали — слишком плохой была дорога. А тут целых три путника… И верхом?.. Я услышала лошадиное ржание и свист плети.

Родник находился в ивовых зарослях, и меня не было видно с дороги, поэтому я не слишком-то боялась.

Сквозь листву я увидела, как проехали мимо трое мужчин в охотничьих шляпах с разноцветными перьями. Одного из них я узнала — наш лесник. Значит, бояться нечего!..

Бросив кувшин, я полезла из оврага наверх, но не успела позвать лесника и его спутников. Из нашего дома раздались такие дикие вопли, словно там орудовала шайка разбойников, учиняя расправу над бедными пленниками.

Мужчины спрыгнули с лошадей и бросились в дом, а спустя несколько секунд оттуда выскочил Иоганнес — злой, как сто голодных собак.

— Где девчонка?! — орал он. — Она только что вышла! Найдите ее! Она не могла далеко уйти!