Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6

Глава 9

В конторе на Лисьем Хвосте яблоку было негде упасть. Сегодня тут собрались люди, умеющие решать проблемы, а не создавать их.

Я стоял у стены, где висела наша карта с паутиной радиосвязи, и вертел в руках плотный конверт с императорской печатью.

Вокруг стола сидели все. Мой генеральный штаб. Мой ближний круг. Те, с кем я прошел путь от оборванца в тайге до человека, который держит за горло половину уральской металлургии.

Игнат сидел прямо, положив тяжелые руки на колени. Савельев крутил ус, и в его глазах читалась готовность хоть сейчас в атаку, хоть в глубокую оборону. Архип, черный от въевшейся в поры угольной пыли, мрачно рассматривал свои сапоги. Кузьмич, прибывший с Невьянского, ерзал на лавке, словно под ним были раскаленные угли. Раевский протирал очки с таким усердием, что я боялся, он протрет линзы насквозь. Елизар, похожий на древнего пророка, сидел неподвижно, прикрыв глаза. Степан, лощеный, в сюртуке с иголочки (ночной рейс «Ерофеича» явно не добавил ему свежести, но лоск остался), перекладывал бумаги. Анна стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на меня. Фома точил нож в углу — привычка, от которой он не мог избавиться даже на совещаниях. Черепановы, отец и сын, жались друг к другу, словно ожидая подвоха.

Все они смотрели на меня. Ждали. Ждали команды. «В ружье», «бежать», «прятать золото», «взрывать мосты» — любой команды, которая дала бы им цель.

А мне нечего было сказать.

Впервые за эти два года я чувствовал пустоту там, где обычно рождался план.

— Мужики, — начал я, и голос мой прозвучал глухо, как удар молота по дереву. — Мне нечего вам сказать. Кроме одного — продолжайте делать то, что делаете.

Тишина. Вязкая, плотная тишина. Слышно было только, как за тонкой перегородкой Анютка-радистка отстукивает утреннюю сводку: «Точка-тире-точка…». Ритм этот успокаивал, напоминая, что мир пока не рухнул.

Савельев первым нарушил молчание. Он кашлянул в кулак, и звук этот вышел слишком громким.

— То есть… — есаул нахмурился, не понимая. — Воевать не надо? Окопы не роем? Засеки не валим?

— Не надо, Ефим Григорьевич, — покачал я головой. — Войны не будет. По крайней мере, такой, к которой вы привыкли. Пушки молчат, сабли в ножнах.

— А какая будет? — тихо спросил Раевский, водружая очки на нос.

— Смотровая, Саша. Парадная. И самая страшная — бюрократическая.

Я прошел к столу и бросил конверт на середину. Он шлепнулся, как печать приговора.

— Николай Павлович едет не казнить и не миловать. Пока. Он едет смотреть. И единственное, что нам нужно — это чтобы ни одна живая душа не попалась ему на глаза пьяной, грязной или праздной. Слышите? Ни одна.

Кузьмич крякнул, почесав бороду. Звук вышел скептическим.

— Это потруднее войны будет, Андрей Петрович, — пробасил он. — У нас народ простой. Праздник — пьем, горе — пьем, устали — тоже, бывает, прикладываемся. Гришка на Невьянском каждую субботу в дым. Традиция у него, видите ли. Банный день переходит в запойный.

Я оперся руками о стол и навис над ними.

— Значит так, Илья Кузьмич. Передай Гришке и всем остальным любителям банных традиций. Кто будет пьян в ближайшие три недели… Кто хоть дыхнет перегаром в сторону начальства… Того я лично выгоню. Без расчёта. Без выходного пособия. С волчьим билетом. И мне плевать, мастер это золотые руки или последний подмастерье. В шею.

Кузьмич поежился под моим взглядом. Он знал: я не шучу.

— Жестко, — буркнул Архип.

— Жизненно, — отрезал я. — Мы строим не просто завод. Мы строим витрину. И если на этой витрине будет лежать пьяное тело, витрину разобьют вместе с нами.

Степан, единственный, кто сохранял олимпийское спокойствие (видимо, годы службы в канцелярии выработали иммунитет к визитам начальства), аккуратно сложил свои бумаги в стопку.

— Где встречаем, Андрей Петрович? — спросил он деловито. — Здесь, в тайге, или в городе?

Вопрос был не праздный. Тащить Великого Князя за шестьдесят верст по нашей дороге, пусть и неплохой — то еще удовольствие. А «Ерофеича» он может и не оценить как транспорт для августейшей особы.

— В Екатеринбурге, — сказал я. — Не стоит заставлять будущего императора глотать пыль и кормить комаров, если он сам не захочет. У нас там контора, дом приличный. Встретим по протоколу.

— А если захочет? — буркнул Архип, не поднимая головы. — Он же мужчина военный, любопытный. Вдруг скажет: «Подавайте мне ваши чудеса сюда, хочу пальцем потыкать», было же уже такое⁈

Я усмехнулся.

— А вот если скажет, Архип… Тогда пусть увидит всё как есть.

Я выпрямился и обвел взглядом комнату.

— Без декораций. Без потемкинских деревень. Без крашеной травы и ряженых пейзан. Пусть видит копоть, пусть видит мозоли, пусть видит, как сталь льется. Мы не цирк, чтобы фокусы показывать. Мы работаем.

Елизар, молчавший до сих пор, вдруг открыл глаза. Взгляд у него был ясный и пронзительный, как у птицы.

— Правильно, Андрей Петрович, — сказал он тихо, но так веско, что все обернулись к нему. — Кто правду прячет, тот её боится. А нам бояться нечего. Мы не крали, не лукавили. Мы дело делали.

Эти простые слова подействовали на собравшихся сильнее любого моего приказа. Напряжение, висевшее в воздухе, начало спадать. Плечи расправились. Люди переглянулись. И правда, чего мы дрожим? Мы не воры, пойманные за руку. Мы творцы.

— Ладно, — кивнул я. — Лирику в сторону. Теперь к делу.

Я начал раздавать задачи, рубя фразы, как дрова.

— Илья Кузьмич. Невьянск должен блестеть. Не как у кота… глаза, а как рабочий инструмент. Чистота, порядок, смазка. Чтобы ни одной рваной рубахи на смене. Выдай людям новую спецовку, под расписку. Кто порвет или пропьет — вычти из жалования втройне.

— Сделаем, — кивнул старик, уже прикидывая в уме, кого из кладовщиков взять за жабры.

— Савельев. Твоя задача — дорога. От Екатеринбурга до Невьянска и до нас. Проверь каждый мост, каждую гать. И безопасность. Никаких лихих людей. Если увидишь подозрительную рожу — сначала бей, потом спрашивай паспорт. Князь не должен даже подумать, что здесь опасно.

— Есть, — есаул коротко козырнул. — Мои хлопцы уже в секретах сидят. Мышь не проскочит.

— Степан. Документы. Все. Будущее. Прошлое. Сметы, отчеты, векселя. Особенно векселя. Чтобы комар носа не подточил. У тебя три недели, чтобы наша бухгалтерия стала святее Библии.

— Обижаете, Андрей Петрович, — Степан даже бровью не повел. — У меня и сейчас порядок. Но перепроверю.

Я повернулся к Раевскому.

— Саша. Радио. Это наш козырь. Если Князь захочет увидеть демонстрацию — она должна пройти безупречно. Никаких «помех», никаких «батарея села». Подготовь резервные комплекты. Проверь изоляцию. И… вымой голову, ради бога. Ты инженер, а не леший.

Раевский зарделся и пригладил вихры.

— Будет сделано. Я… я новые когереры поставлю. С серебром.

— Архип. Черепановы. Техника. Оба вездехода, паровые машины, станки. Проверить каждый болт. Каждую заклепку. Если что-то скрипит — смазать. Если что-то стучит — починить. Если починить нельзя — спрятать так, чтобы сам черт не нашёл.

— Поняли, — хором отозвались механики. В глазах Мирона уже горел азарт: ему предстояла большая возня с железками.

Я перевел дух. Вроде всех озадачил.

И тут мой взгляд упал на Анну. Она все так же стояла у окна спокойная и такая красивая в своей строгой простоте.

— Аня, — сказал я мягче. — Ты со мной. В Екатеринбург.

Она вопросительно подняла бровь.

— Зачем?

— Мне нужен человек, который не даст мне наговорить лишнего. И который знает этикет лучше, чем я знаю анатомию. Ты дворянка, Аня. Ты знаешь их язык. Я могу сорваться, могу сказать правду там, где нужно промолчать. Ты будешь моим предохранителем.

Она чуть улыбнулась уголками губ.

— Предохранителем? Хорошо. Только помни, Андрей: предохранители иногда сгорают, спасая цепь.

— Не сгоришь. Мы из легированной стали.

Совещание закончилось. Народ начал расходиться. Кузьмич уже что-то втолковывал Черепановым про смазку, Савельев отдавал отрывистые команды своим казакам во дворе. Комната пустела.

Я остался один. Подошел к окну.

Небо на востоке начало сереть. Рассвет. Еще один день.

За эти два года я привык быть в состоянии войны. Войны с природой, с конкурентами, с невежеством, с нехваткой ресурсов. Я строил и ломал, пробивал стены лбом, но всегда знал, где враг и куда бить.

А теперь мне нечего было строить. Нечего завоевывать.

Мне нужно было просто показать то, что уже есть. Встать рядом со своим творением и сказать: «Вот, это сделал я».

И, черт возьми, это пугало меня до дрожи. Страшнее, чем медведь в тайге. Страшнее, чем Демидов с пистолетом. Потому что медведя можно убить, с Демидовым можно договориться.

А с Империей договориться нельзя. Ей можно только служить. Или быть ею раздавленным.

Я прижался лбом к холодному стеклу.

Дорога до Екатеринбурга слилась в бесконечную череду рычания мотора, лязга гусениц и запаха дыма, который стал мне роднее французского парфюма. «Ерофеич» полз по уральской грязи, как упрямый жук-навозник, таща на себе не просто нас, а, по сути, моё будущее.

Я сидел на месте штурмана, вжавшись в жесткую спинку сиденья, и перебирал содержимое ящика, который стоял у меня в ногах. Это был не просто ящик. Это был мой ковчег Завета.

— Что ты их гладишь, как котят? — крикнула Аня, перекрывая рев паровой машины. Она вцепилась в рычаги управления, и выглядела при этом так, словно родилась не в дворянском гнезде, а в кабине танка. — Воронов, от того, что ты сотрешь с них пыль, марганец внутри не размножится!

— Марганец — нет, — прокричал я в ответ, доставая очередной брусок. — А вот уверенность — может быть.

В руках у меня лежал тот самый кусок тигельной стали, который Кузьмич плющил кувалдой на Невьянском. Он был уродлив, сплющен, помят, но в этой уродливости была такая мощь, что у меня мурашки бежали по коже. Я провел пальцем по месту удара. Металл потек, но не треснул. Ни единой микротрещины.

Рядом лежали аккуратные, как аптечные склянки, карточки Раевского. На каждой — химия процесса.

Это были не цифры. Это была музыка. Симфония, которую мы сыграли на ржавых трубах демидовских заводов.

— Ты нервничаешь, — констатировала Аня, объезжая очередную яму.

— Я не нервничаю. Я просчитываю варианты.

— Ты нервничаешь, Андрей. У тебя желваки ходят так, что можно орехи колоть. Боишься Николая?

Я усмехнулся и убрал образец обратно в войлок.

— Боюсь? Нет. Опасаюсь — да. Он не Демидов. Демидова можно купить, запугать, взять на «слабо». А Николай — это машина. У него в голове устав вместо мозгов и империя вместо совести. Если он решит, что мы опасны или бесполезны — нас сотрут. Тихо и эффективно.

— А если решит, что полезны?

— Тогда нас сотрут еще быстрее. Только уже на государственной службе. Загонят в шарашку, посадят на цепь и заставят клепать пушки до скончания века. А я, знаешь ли, привык к воле.

К вечеру город показался на горизонте.

Екатеринбург лихорадило. Это чувствовалось еще на подступах. Дороги, обычно разбитые, были подозрительно ровными — ямы засыпали мелким камнем, который еще не успел утонуть в грязи. Фасады домов, мимо которых мы проезжали, сияли свежестью.

— Потёмкинщина, — скривилась Аня, глядя на то, как городовые гоняют торговок с лотками. — Классика жанра. Князь едет — щепки летят.

— Главное, чтобы мы не стали этими щепками.

Мы подкатили к нашей конторе.

— Прибыли, Андрей Петрович, — сказал устало Степан.

Я вылез из машины, чувствуя, как хрустят суставы.

— Что у нас по бумагам, перепроверил?

— Всё чисто, как слеза младенца. — Степан открыл дверь, пропуская нас внутрь. — Патенты на «очистку стали», лицензии на добычу, договоры с Демидовым, письма от губернатора… Я даже поднял архивные записи пятилетней давности, чтобы показать рост. Всё подшито, пронумеровано и скреплено печатями. Комар носа не подточит.

Мы прошли в мой кабинет.

Степан положил на стол папки. Толстые, внушительные тома нашей бюрократической обороны.

— А что с векселем? — тихо спросил я.

Степан молча открыл сейф. Достал оттуда отдельный конверт.

— Здесь. Как вы и велели. Копия акта передачи. Официально — мы просто «инвесторы». Фактически — Демидов у нас на крючке, но крючок этот мягкий.

Я кивнул.

— Выгружайте ящик, — скомандовал я Игнату, который заносил наши вещи. — Ставь возле стола.

Игнат с грохотом опустил тяжеленный ящик с образцами.

Я скинул крышку. Тусклый блеск металла в свете ламп показался мне сейчас красивее любого золота.

Я сел в кресло. Усталость навалилась гранитной плитой.

— Устал? — спросила Аня, ставя передо мной кружку горячего чая.

— Смертельно.

— Тогда пей и ложись. Завтра будет…

— … длинный день, — закончил я за неё.

Она улыбнулась. Устало, но тепло. Коснулась моей руки своими прохладными пальцами.

— Спи, Воронов. Ты сделал всё, что мог. Теперь слово за Николаем.

Я отхлебнул чай. Крепкий и сладкий. Живительная влага.

Тишина кабинета давила на уши. Я слышал, как тикают часы на стене, отмеряя секунды до встречи, которая может изменить всё. Или закончить всё.

Я смотрел на стальные слитки. На стопки бумаг. На карту, исчерченную линиями радиосвязи и путями, проложенными Ерофеичем.

Это было все, что у меня есть. Железо. Бумага. И люди, которые поверили в меня настолько, что готовы были идти за мной в огонь и в воду. В прямом смысле слова.

С этой мыслью я провалился в сон, тяжелый и без сновидений, как удар молота по наковальне.

Утро началось не с кофе и не с пения птиц. Оно началось с барабанной дроби.

Реальной, мать её, барабанной дроби где-то на улице.

Я вскочил с дивана, чувствуя себя так, словно меня переехал наш «Ерофеич». Потянулся, хрустнув всем, чем можно, и подошел к окну.

По улице маршировала рота солдат. Новая форма, начищенные пуговицы, штыки сверкают на солнце. Городовые в парадных мундирах вытянулись в струнку на перекрестках.

Началось.

В дверь постучали.

— Войдите!

Вошел Степан. Он был бледен, но собран.

— Прибыл, — коротко сказал он. — Кортеж въехал в город полчаса назад. Губернатор Есин уже там, кланяется так, что лоб расшибет. Николай Павлович остановился в доме главного горного начальника.

— И?

— И прислал адъютанта. Вам велено явиться к десяти. Форма одежды — парадная.

Я посмотрел на часы. Восемь тридцать. Полтора часа.

— Парадная, говоришь? — я усмехнулся. — Ну что ж. Будет ему парадная.

Я не стал надевать фрак или мундир, которого у меня и не было. Я надел свой лучший костюм, сшитый давным давно на заказ в Екатеринбурге. Строгий, темного сукна, удобный, но дорогой. Не купеческий кафтан, не дворянский сюртук. Костюм промышленника. Человека дела.

Я проверил карманы. Часы. Платок. Маленький блокнот с записями.

— Игнат! — крикнул я.

— Тута! — отозвался мой телохранитель, появляясь в дверях уже при полном параде — с начищенными сапогами и Георгиевскими крестами на груди.

— Ящик в машину. И папку с документами. Едем.

— На «Ефимыче»? — уточнил Игнат.

— Нет. Сегодня возьмем пролетку. Не будем пугать лошадей Великого Князя раньше времени. Пусть сначала увидит нас, а потом уже наших монстров.

Мы выехали.

Город замер. Люди стояли вдоль улиц, глазея на процессию. Жандармы козыряли.

У дома горного начальника было столпотворение. Кареты, лошади, охрана.

Меня пропустили сразу. Видимо, фамилия Воронов уже была в списках «особо ожидаемых». Адъютант, молодой лощеный полковник с аксельбантами, смерил меня холодным взглядом.

— Господин Воронов? Его Высочество ждет. Прошу.

Мы прошли через анфиладу комнат. Везде суета, шепот. Чиновники жались по стенам, стараясь слиться с обоями.