Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6

Глава 6

Успех на Невьянском заводе опьянял. Это было почище любого алкоголя — ощущение, что огромный, неповоротливый механизм старой империи наконец-то сдвинулся с мертвой точки, скрипнул ржавыми шестернями и, чихнув сажей, начал крутиться в нужную сторону.

Мы сидели в моем временном кабинете. За окном уже стемнело, но завод продолжал жить своей жизнью.

На столе перед нами лежала карта. Обычная, потрепанная «верстовка», расчерченная моим карандашом.

— Значит так, господа концессионеры, — начал я, обводя взглядом свою элиту. — Праздновать будем потом. Сейчас — марш-бросок.

Архип, Раевский, Черепановы и Фома сидели вокруг стола. В углу, на сундуке, примостился Илья Кузьмич. Старый мастер теперь ходил за мной хвостом, впитывая каждое слово, как губка. Он словно помолодел лет на десять после той плавки.

— Невьянск мы взяли, — я ткнул пальцем в карту. — Технологию отладили. Кузьмич теперь знает разницу между кремнием и куриным пометом.

Старик в углу довольно хмыкнул, поглаживая бороду.

— Но у нас проблема, — продолжил я, меняя тон на серьезный. — Масштаб. Демидов отдал нам в управление не только этот завод. Тагил, Выйский, Лайский… Это прорва.

Я посмотрел на Черепановых.

— Ефим, Мирон. Вы видели плавку. Вы видели, как работает «марганцевая схема». Теперь ваша задача — стать апостолами этой новой веры.

Ефим кивнул, его лицо было сосредоточенным.

— Мы поняли, Андрей Петрович. Инструмент, весы, таблицы… Только вот… — он замялся. — Там мастера тоже с характером. На Выйском тот же Лука Потапыч правит. Он мужик крутой, может и оглоблей перетянуть, если поперек слова скажешь.

— А для этого, — я повернулся к Кузьмичу, — у вас будет «тяжелая артиллерия». Илья Кузьмич едет с вами.

Старик поперхнулся дымом своей трубки.

— Я⁈ В Тагил? Да я там не был лет пять…

— Вот и побываешь, — отрезал я. — Ты там всех знаешь. Твое слово для них авторитет. Приедешь, зайдешь в цех, ударишь кулаком по столу и скажешь: «Слушать сюда, олухи! С сегодняшнего дня живем по науке! Кто против — имеет дело со мной». А потом покажешь им наш слиток. И дашь попробовать напильником.

Кузьмич медленно расплылся в улыбке. Ему явно нравилась перспектива стать вестником прогресса и показать кузькину мать соседям.

— А что… Тряхну стариной, — пробасил он. — Потапычу давно пора нос утереть. Он все хвалился, что у них кричное железо мягче. А мы ему теперь такую сталь покажем, что он своей бородой подавится.

— Вот и отлично, — кивнул я. — Вот и начинайте готовиться. Как освоите весь химический процесс, чтоб знали как Отче наш, так и поедете. Фома даст сопровождение на всякий случай. Но это, — я постучал пальцем по карте, — только полбеды.

Я откинулся на спинку стула и потер виски. Голова гудела.

— Главная беда, мужики, — это то, что мы глухие и немые.

Они переглянулись.

— Я здесь, — я ткнул в Невьянск. — Раевский будет здесь. Архип вернется на прииск. Вы, Черепановы, когда поедете в турне по заводам, между нами будут версты. Десятки верст тайги, болот и раздолбанных дорог.

Я встал и подошел к окну. Темнота. Только редкие огни факелов.

— Вчера я отправил гонца к Степану с запросом про известь. Простой вопрос: «Есть ли на складах?». Ответ пришел сегодня к обеду. Сутки! Сутки, Карл! — я осекся, вспомнив, что никто здесь не знает мема. — Сутки мы сидим и ждем, пока лошадь проскачет туда и обратно. А если распутица? А если бандиты? А если срочно нужно изменить рецепт плавки, потому что руда пошла другая?

Тишина в кабинете стала плотной. Все понимали, о чем я. Расстояния в России — это проклятие похуже дураков.

— Мы управляем империей, как слепые котята, — продолжал я, расхаживая по комнате. — Пока я узнаю о проблеме в Тагиле, там уже либо завод сгорит, либо вы его почините, но не так, как надо. Мне нужна скорость.

Я резко повернулся к столу.

— Радио.

Слово повисло в воздухе. Черепановы уже видели «ящик с искрами», но пока не осознавали его потенциала.

— «Серия Б», — сказал я. — У нас на складе Лисьего Хвоста лежит десяток готовых комплектов. Архип, помнишь?

— Помню, Андрей Петрович, — кивнул кузнец. — В ящиках, промасленные. Ждут своего часа.

— Час настал. Почему, черт побери, они у нас пылятся, когда мы тут с ума сходим от информационного голода?

— Какого голода? — спросил Архип, я лишь отмахнулся.

Раевский поправил очки.

— Андрей Петрович, но ведь дальность… «Серия Б» бьет на тридцать верст, при прямой видимости. И то, если с высокой горы и в ясную погоду. А до Лисьего Хвоста — шестьдесят. Лес, холмы… Сигнал дважды затухнет на полпути.

Я усмехнулся.

— Саша, ты мыслишь как ученый в лаборатории. «Идеальные условия». А ты мысли как военный. Если пуля не долетает до врага, что мы делаем? Мы подходим ближе. Или ставим цепочку стрелков.

Я склонился над картой.

— Смотрите сюда. Вот Лисий Хвост. Вот Невьянск. Прямая линия. Что между ними?

Фома, который до этого молча точил нож в углу, подошел к столу. Его глаза, привыкшие читать местность лучше любой карты, сощурились.

— Тайга там, Андрей Петрович. Речка Шайтанка петляет. Болота есть.

— А высоты? — спросил я. — Холмы? Горы?

— Есть, — Фома ткнул грубым пальцем в точку на карте, примерно посередине пути. — Вот тут. Деревня Шайтанка. Она аккурат на горке стоит, высокой такой, лысой. Оттуда в хорошую погоду и заводские трубы видать, и наш прииск, если дым идет.

— Шайтанка… — пробормотал я. — Идеально.

Я посмотрел на Раевского.

— Ретранслятор, Саша. Промежуточная станция. Мы ставим там мачту. Высокую, саженей в десять. Вешаем антенну. Сажаем радиста с запасом батарей и провизии. Сигнал из Лисьего летит в Шайтанку. Радист принимает, записывает и тут же отстукивает дальше, в Невьянск.

Раевский быстро прикинул в уме.

— Тридцать верст в одну сторону, тридцать в другую… Все равно многовато для надежного приема, Андрей Петрович. Особенно если дождь.

— Значит, делим еще, — я был неумолим. — Ставим не одну, а три. Через каждые пятнадцать верст. Цепочка. Живая цепь из приёмо-передатчиков.

Я начал чертить крестики на карте.

— Шайтанка — это узел. База. Но нам нужны еще точки. Фома, вспоминай. Где есть высоты? Церкви? Колокольни? Самые высокие сосны?

Следопыт задумался, шевеля губами.

— Ну… Если от Лисьего идти… Там есть «Ведьмин палец», скала такая. Высокая. Потом Шайтанка. А ближе к сюда… Тут деревня Быньги. Там церковь старая, старообрядческая. Колокольня высокая, крепкая.

— Церковь — это хорошо, — кивнул я. — С попами договоримся. Скажем, громоотвод ставим. Богоугодное дело, храм от пожара небесного спасаем. Они только рады будут.

Я быстро набросал схему.

— Итого: Лисий Хвост — Ведьмин палец — Шайтанка — Быньги — Невьянск. Четыре точки. По пятнадцать верст. Это «Серия Б» возьмет уверенно.

— А до Тагила? — спросил Ефим Черепанов, глядя на карту завороженно, как на икону.

— А до Тагила еще сорок верст, — я продолжил чертить линию на север. — Там тоже нужны точки. Фома?

— Там Шурала есть, — отозвался Фома. — И гора Лисья, прямо у самого Тагила. С нее весь завод как на ладони.

— Отлично. Шурала и гора Лисья. Еще два узла.

Я выпрямился, глядя на получившуюся паутину крестиков.

— Шесть станций, господа. Шесть точек, где будут сидеть наши люди. День и ночь. Услышал писк — записал, передал дальше. Скорость передачи — минута на ретранслятор. От Лисьего до Тагила — десять минут. Десять минут, Ефим! Не сутки, не двое. Десять гребаных минут!

Кузьмич в углу перекрестился.

— Свят, свят, свят… — прошептал он. — Голоса по воздуху… Бесовщина, прости Господи. Но полезная бесовщина.

— А люди? — спросил Архип, всегда думавший о практической стороне. — Где мы столько грамотных возьмем? Азбуку вашу морзянскую знать надо.

— Школа, — напомнил я. — На Лисьем у нас уже целый класс оболтусов, которые эту морзянку щелкают быстрее, чем семечки. Ванька, Петька, Анюта… Они молодые, у них мозги гибкие. Им это в радость, как игра. Вот их и посадим.

— Детей? — удивился Мирон. — На ответственное дело?

— Именно детей, Мирон. Они, кстати, не на много младше тебя. Да и взрослый мужик там со скуки сдохнет или напьется. А пацану дай форму красивую, назови «оператором императорской связи» — он будет сидеть и слушать эфир, как молитву. Для них это магия, приключение.

Я повернулся к Раевскому.

— Саша, завтра утром берешь «Ерофеича». Грузишь комплекты «Серии Б». Забираешь из школы лучших учеников — проведи экзамен, самых шустрых отбери. И едешь по точкам.

Я начал загибать пальцы:

— Первое: договориться с местными. Старосты, попы — всех купить, уговорить, запугать, если надо. Нам нужны крыша над головой и доступ на высоту.

— Второе: установить мачты. Антенны — повыше. Заземление — обязательно, а то спалим аппаратуру первой же грозой.

— Третье: посадить людей. Оставить им запас еды, дров, свечей. И инструкции. Жесткие. Пропустил сеанс связи — выпорю лично.

— Понял, — кивнул Раевский, уже прикидывая в уме список необходимого. — Только… батареи. На холоде они садятся быстрее.

— Значит, сделаем термосы. Ящики с опилками, внутрь — бутылки с горячей водой менять. Или просто в избу заносить, пока не работаешь. Решайте на месте, вы инженеры или где?

Я снова посмотрел на карту. Жирные черные крестики, соединяющие мои владения в единую сеть. Нервная система. Мозг на Лисьем Хвосте, руки в Невьянске и Тагиле.

— Мужики, — сказал я тихо, но с нажимом. — Если мы это сделаем… Если мы свяжем заводы невидимой нитью… Мы станем непобедимы. Конкуренты могут перекрывать дороги, бандиты могут грабить обозы. Но информация будет летать поверх голов. Мы будем знать цены на чугун раньше, чем их объявят на рынке. Мы будем знать о поломке через пять минут после того, как она случится. Это власть. Настоящая власть.

Ефим Черепанов, молчавший все это время, вдруг хлопнул ладонью по столу.

— А ведь верно! — глаза его горели. — Я тогда смогу у Мирошки спросить, как он цилиндр расточил, не выезжая из Тагила! Чертеж, конечно, не передашь, но цифры-то! Размеры!

— В корень зришь, Ефим, — улыбнулся я. — Цифры. Размеры. Приказы.

Я свернул карту.

— За работу. Фома, готовь маршрут. Раевский, проверяй аппаратуру. Архип, собери все необходимое — готовьтесь к отъезду. Завтра мы начинаем тянуть паутину.

И когда все разошлись, я еще долго стоял у окна, глядя на темные силуэты уральских гор.

Будущее не приходит само. Его не привозят на красивых каретах из Петербурга. Будущее приходится тащить на своем горбу, прокладывая путь через бурелом, грязь и косность. Но когда-нибудь… Когда-нибудь эти крестики на карте превратятся в вышки сотовой связи. А пока — сосны, медная проволока и мальчишки с горящими глазами, отстукивающие точки и тире в морозную пустоту.

— Точка-тире-точка, — прошептал я в темноту. — Прием.

Две недели превратились в бесконечный, выматывающий марафон. Если кто-то думает, что прогресс — это красивая картинка из учебника, где гений в белом халате нажимает кнопку, а мир вокруг расцветает садами, то этот кто-то идиот. Прогресс — это грязь, пот, мат и стертые в кровь руки.

Фома с командой ушел на «Ерофеиче» еще затемно. Наш вездеход, рыча, как разбуженный с похмелья медведь, уехал на Лисий, чтоб взять самое ценное, что у нас было: ящики с «Серией Б», сотни саженей медной проволоки и подростков-радистов.

Я смотрел им вслед и молился всем богам, которых знал — от Перуна до Ома, — чтобы эта шайтан-арба не застряла посреди тайги.

План был прост, как выстрел в упор, и так же опасен. Четыре точки. Четыре узла, на которые мы натягивали нервную систему нашей маленькой империи.

На Ведьмином пальце все установили быстро.

Холм у Шайтанки. Лысая, продуваемая всеми ветрами верхушка, торчащая посреди леса, как прыщ на носу. Фома докладывал через гонца (по старинке, мать ее): «Залезли. Ветер такой, что портки срывает. Мачту ставили вчетвером, чуть не поседели. Санька-радист воет, говорит, холодно. Дал ему тулуп и термос со сбитнем. Отогрелся быстро. Мужики остались временную избушку ставить. Мы пошли дальше».

— Временную избушку, — хмыкнул я, читая записку. — Это хорошо. Дешево и сердито. Ничего, потом и сруб под радиоточку сделаем.

Следующая точка далась тяжелее. Деревня Быньги. Старообрядческое гнездо, где на каждую новую гайку смотрели как на печать антихриста. А нам нужна была колокольня заброшенной церкви Николая Чудотворца. Высокая, крепкая, идеальная для антенны.

Фома писал скупо, но я живо представлял себе эту картину. Местный поп, отец Никодим, встретил их с вилами. Буквально. Стоял на паперти, тряс бородой и орал про «бесовские нити» и «ловлю душ человеческих».

— Пришлось применить дипломатию, — рассказывал вернувшийся казак, утирая пот. — Фома ему сначала про физику пытался, про молнии… Поп ни в какую. «Гнев Божий», говорит, «нельзя отводить». Тогда Фома достал из заначки бутыль кагора, что Степан прислал, и сел с ним на ступеньки.

Два часа они «богословствовали». В итоге сошлись на том, что медная проволока — это не ловушка для душ, а богоугодный громоотвод, спасающий храм от огня небесного. Поп, раскрасневшись от кагора и важности миссии, лично благословил мачту, окропив ее святой водой.

— Главное, чтобы вода в контакты не попала, а то будет и гнев, и искра Божья, — пробурчал я. слышно меня? я тебя не слышу

В Шурале было проще. Высоченная сосна на краю вырубки, с которой видно полмира. Радиста, щуплого Ваньку, загнали на верхушку, привязали ремнями, как мартышку. Он там соорудил себе «гнездо» из досок и веток.

На горе Лисья был небольшой сруб. Охотники сделали. Сруб был добротный. Его и использовали — лучше и не придумать.

Ну и последняя — чердак в самом Тагиле. Дом приятеля Степана, купца второй гильдии. Там было тепло, сухо и пахло пирогами. Это место досталось Петьке, самому башковитому из моих учеников. Ему предстояло быть «ухом» в сердце владений Демидова.

Две недели я жил как на иголках. Демидовские приказчики косились, видя, как я каждый день смотрю на небо, словно ожидая второго пришествия. Илья Кузьмич ходил за мной тенью.

— Андрей Петрович, — басил он, — неужто и впрямь заговорит? Без проводов-то, по воздуху?

— Заговорит, Кузьмич.

И вот настал день Х.

Полдень. Солнце, слава богу, пробилось сквозь тучи, обещая хорошую проходимость сигнала. Мы собрались в моем кабинете на Невьянском заводе.

Раевский, уставший от установки всех антенн и просто марш-броску по тайге, сидел за столом перед аппаратом. На столе — громоздкий ящик с катушкой Румкорфа, батарея лейденских банок и ключ Морзе. Рядом — приемник с когерером: стеклянная трубка с металлическими опилками, сердце всей системы. И молоточек-декогерер, готовый встряхнуть эти опилки после каждого импульса.

Илья Кузьмич стоял рядом и нервно крутил в пальцах потухшую трубку.

— Готов? — спросил я. Голос был хриплым.

— Готов, — выдохнул Раевский. Рука его зависла над ключом.

— Давай.

Саша нажал на ключ.

ТРРРАСЬ!

Искра в разряднике щелкнула так, что Кузьмич вздрогнул и перекрестился. Синяя и жирная.

«ЛИСИЙ ХВОСТ ОТЗОВИСЬ» — отбивал Раевский. Точка-тире-точка-точка…

ТРРРАСЬ-ТРРРАСЬ…

«НЕВЬЯНСК НА СВЯЗИ» — ушло в эфир.

И тишина.

Только тиканье часов на стене. И тяжелое дыхание столпившихся мужиков.

Секунда. Две. Пять.

Я смотрел на когерер. Если сигнал не пройдет… Если цепочка прервется… Если Ванька на сосне уснул, или монахи в Быньгах перерезали провод, или Петька в Тагиле решил, что пироги важнее…

— Молчит… — прошептал Кузьмич. В его голосе не было злорадства, только страх. Страх, что чуда не будет.

Десять секунд. Двадцать.

Ладони вспотели так, что хотелось вытереть их о штаны. Полминуты. Это провал. Шестьдесят верст — это слишком много. Я переоценил свои силы. Я — идиот, который поверил в сказку…

И вдруг.

ЦОК!

Молоточек декогерера ударил по трубке. Опилки встряхнулись.

ЦОК-ЦОК-ЦОК!

Ритмично. Четко. Как пульс. Как удары сердца новорожденного.

Раевский дернулся, схватил карандаш.

— Идет! — крикнул он. — Сигнал идет, Андрей Петрович!

ЦОК. ЦОК-ЦОК.

Я наклонился над его плечом, читая символы, которые появлялись на бумаге.

«Л… И… С… И… Й…»

— Лисий! — выдохнул Раевский. — Лисий слышит!

«СЛЫШИТ… ТОЧКА…»

Молоточек работал как заведенный. Сигнал шел. Пробивался сквозь тайгу, перепрыгивал с холма на колокольню, с колокольни на сосну, летел над болотами со скоростью света. Невидимая нить натянулась и зазвенела.

«АРХИП… ПЕРЕДАЕТ… ПРИВЕТ…»

Я засмеялся. Нервным, коротким смешком. Архип, старый черт, даже тут умудрился вставить свои пять копеек. Через шестьдесят верст.

«ВСЕ… РАБОТАЕТ… ТОЧКА…»

Последний удар молоточка. Тишина.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как рубаха прилипла к спине. По телу, от затылка до пяток, пробежала волна мурашек — такая мощная, что меня передернуло.

Шестьдесят верст.

Гонец скакал бы сутки. Загоняя лошадей, рискуя шеей на размытых дорогах.

Мы сделали это за две минуты.

Раевский медленно снял очки и посмотрел на меня. В его глазах стояли слезы. Настоящие, мужские слезы восторга.

— Андрей Петрович… — тихо сказал он. — Вы понимаете?

Я кивнул.

— Понимаю, Саша.

— Мы убили расстояние, — прошептал он. — Его больше нет. Тайги больше нет. Мы здесь, и мы там. Одновременно.

Илья Кузьмич подошел к столу. Осторожно, одним пальцем, коснулся стеклянной трубки с опилками.

— И что… — прохрипел он. — Прям таки из прииска? Мгновенно?

— Мгновенно, Кузьмич, — сказал я, вставая. Ноги дрожали. — Теперь ты можешь спросить у Архипа, как у него дела, и пока ты набиваешь трубку, он тебе ответит.

Старик покачал головой.

— Господи… Ну и времена настали. Ну и дела… Это ж теперь… Ничего не скроешь! Вся губерния — как на ладони!

— Теперь так и будет, — я подошел к карте на стене.

Шесть черных крестиков. Теперь это были не просто пометки карандашом. Это были бастионы.

Я повернулся к своим людям.

— Фоме выписать премию. Тройную. И бочонок водки — лично от меня. Радистам — по рублю серебром. И передайте по цепочке: кто уснет на дежурстве — лично приеду и уши оборву.

— Передадим, Андрей Петрович! — гаркнул Раевский, сияя как новый полтинник. — Сей секунд отстучим!