Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6

Глава 23

Неделя пролетела как один бесконечный, суматошный день, склеенный из обрывков разговоров, скрипа перьев и запаха сургуча. Кажется, я даже спал урывками, между подписанием очередной купчей и проверкой чертежей.

Степан превзошел сам себя. Он носился по городу челноком, появляясь в конторе только затем, чтобы схватить новую пачку ассигнаций и исчезнуть в недрах какого-нибудь присутственного места. Результат его беготни лежал передо мной на столе стопкой гербовой бумаги, толстой, как хороший роман.

Я перебирал листы. «Пустошь 'Гнилой Лог»«, 'урочище 'Волчья Падь»«, 'земли казенные, неудобные для пашни и сенокоса», «круглогодично заливные луга».

По документам выходило, что артель «Воронов и Ко» сошла с ума и скупила половину уездных болот и буреломов. Для любого нормального человека это выглядело как блажь богатого самодура, решившего разводить комаров в промышленных масштабах. Для нас это был непробиваемый щит вокруг нефти. Буферная зона, куда ни одна посторонняя душа не сунет нос без нашего ведома.

— Безупречно, — констатировал я, откладывая последнюю купчую. — Степан, ты волшебник. Если бы бюрократия была религией, тебя бы канонизировали при жизни.

Степан, сидевший напротив и отдувавшийся после очередного забега, скромно потупился, протирая очки краем сюртука.

— Стараемся, Андрей Петрович. Чиновники нынче сговорчивые пошли, особенно если к прошению правильный «аргумент» приложить. Но это еще полбеды.

Он водрузил очки на нос и посмотрел на меня с выражением мученика, идущего на эшафот, но гордого своей миссией.

— Я был у отца Серафима. В Екатерининском соборе.

Я напрягся. Церковные дела пугали меня куда больше, чем предстоящий объем работы по перегонке нефти. Там все было зыбко, непонятно и зависело от настроения человека в рясе, а не от законов физики.

— И как? Анафеме не предал?

— Обошлось без анафемы, но попотеть пришлось изрядно. Отец Серафим — кремень. Говорит: «Венчание — таинство великое, а не сделка купеческая, впопыхах не делается». Я ему про вашу занятость, про заводы, про государственную пользу. А он мне про благодать и каноны.

Степан вздохнул, вспоминая, видимо, долгие часы увещеваний.

— В общем, сторговались мы на третье сентября. Как раз жара спадет, страда закончится, пост Успенский пройдет. Самое время для свадеб.

— Третье сентября, — повторил я, пробуя дату на вкус. Звучало неплохо. Осень, золото листвы, прохлада, нефть уже течет рекой… — Годится.

— Годится-то годится, Андрей Петрович, но есть условие.

— Какое еще условие?

— Три беседы. Лично. С вами и Анной Сергеевной. До венчания. О семейной жизни, о долге супружеском, о воспитании детей в страхе божьем. Отец Серафим сказал твердо: без бесед венчать не станет, хоть сам архиерей прикажи.

Я мысленно застонал. Три поездки в город. Три дня, вычеркнутых из графика, плюс дорога. Это катастрофа. Это простой оборудования. Это невозможно.

— Степан, ты смеешься? Когда? У меня там стройка века, у меня нефть прет, у меня Демидов сталь ждет!

— Я так и сказал. А батюшка ответил: «Коли времени на Бога нет, так и на счастье семейное не найдется».

Я встал и прошелся по кабинету. Ловушка. Классическая ловушка.

— Ладно, — выдохнул я, останавливаясь у окна. — Одну беседу проведем сейчас, пока мы здесь. Вторую… вторую как-нибудь выкроим в конце августа. А третью… третью придется совместить с приездом на саму свадьбу. Скажем, приедем за два дня. Устроит его такой расклад?

— Попробую договориться, — неуверенно кивнул Степан. — Но вы уж, Андрей Петрович, постарайтесь на первой беседе впечатление произвести. Не умничайте там про паровые машины, говорите смиренно. Святые отцы этого не любят.

— Обещаю быть смиреннее овцы, — буркнул я. — Если он не начнет мне рассказывать, что Земля плоская.

— Ну вот, опять начинается… — пробормотал Степан. — Еще одно обещание с вас, Андрей Петрович. Твердое.

— Какое?

— Что до третьего сентября вы никакой новой войны не затеете. Ни с кем. Ни с разбойниками, ни с самим чертом лысым. Дайте хоть до алтаря спокойно дойти.

Я посмотрел на своего верного управляющего. Он выглядел искренне обеспокоенным. Видимо, моя репутация человека-магнита для неприятностей уже стала легендой.

— Обещаю, Степан. Честное пионер… честное слово. До свадьбы — тишина и благодать. Только стройка и нефть. Мир, дружба… керосин.

Перед самым отъездом я завернул в немецкую слободу. Герр Штольц встретил меня на пороге своей мастерской, вытирая руки о кожаный фартук. Вид у него был торжествующий.

— А, герр Воронов! Я ждал вас. Проходите, проходите. Das ist fantastisch, что у нас получилось!

В мастерской было жарко от печи, пахло каленым стеклом и серой. На верстаке, аккуратно завернутые в войлок, лежали мои ламповые стекла.

Я развернул одно.

Идеально.

Прозрачное, как слеза, ровное стекло. Ни единого пузырька, ни одной свили. Форма именно та, что я чертил: пузатая снизу, чтобы вместить пламя, и элегантно сужающаяся кверху для создания тяги. Края оплавлены, чтобы не резали руки.

— Вы мастер, Штольц, — искренне сказал я, вертя колбу в руках. Она была легкой, но прочной на ощупь. Закалка чувствовалась — стекло пело, если щелкнуть ногтем.

— Я старался, — немец расплылся в улыбке. — Ваш чертеж… он правильный. Физика горения учтена. Это будет хороший свет.

— Это будет лучший свет, — поправил я его, расплачиваясь. — Ждите новый заказ. Скоро мне понадобятся сотни таких штук.

Я забрал коробку со стеклами, бережно уложив ее в пролетку. Это был последний кусок пазла для моего «светового блицкрига».

Вернувшись на двор к Степану, я нашел Игната, который уже проверял подпруги у лошадей. «Ерофеич» стоял прогретый, фыркая паром из предохранительного клапана. Аня уже сидела в кабине, закутанная в дорожный плащ, и что-то писала в своем неизменном блокноте.

— Степан, — подозвал я управляющего. Мы отошли в сторонку, под навес конюшни.

Я достал из корзины, стоявшей в ногах у «Ерофеича», три глиняных горшка, запечатанных сургучом.

— Держи.

Степан принял их с такой осторожностью, словно это были бомбы с часовым механизмом. Впрочем, по силе воздействия на умы, это они и были.

— Керосин, — шепнул я. — Чистейший, как слеза младенца. Инструкция простая: показать только Есину. Лично. Глаз на глаз. Зажечь лампу при нем. Дать понюхать — пусть убедится, что не воняет салом. Дать потрогать стекло — что не коптит. И ни звука, Степан, слышишь? Ни звука о том, откуда мы это берем.

Степан кивнул, прижимая горшки к груди.

— А если спросит? Губернатор ведь, любопытный.

— Скажи — коммерческая тайна. Скажи — «особый уральский состав». Нагоняй туману. Чем больше тайны, тем дороже товар. Понял?

— Понял, Андрей Петрович. Спрячу так, что сам чёрт не найдет. В погреб, за три замка, под соленья.

— Добро. И береги себя тут. Ты теперь наш главный дипломат и казначей в одном лице. Ну, с помощниками, но не суть.

Мы обнялись. Степан был не просто наемным работником, он был частью фундамента, на котором я строил всё это безумие.

Аня высунулась из кабины.

— Степан Михайлович! До свидания!

Она спрыгнула на землю, подошла к нему и, привстав на цыпочки, чмокнула в колючую щеку.

Степан залился краской так, что даже уши полыхнули пунцовым. Он забубнил что-то невнятное, поправляя очки, и чуть не выронил драгоценные горшки. За его спиной Игнат, наблюдавший эту сцену, трясся в беззвучном смехе, прикрывая рот кулаком.

— По коням! — скомандовал я, забираясь в кабину.

Договориться на беседу, с отцом Серафимом, пока мы в городе были, не удалось. Нет, и хоть ты что хочешь делай.

Утро было туманным и прохладным. Рассвет только занимался. Мы выезжали тихо, стараясь не разбудить округу ревом двигателя. Казаки клевали носами в седлах, привычно покачиваясь в такт шагу лошадей.

Только Аня была бодра. Она сидела рядом со мной, и в её глазах, отражающих утреннее зарево, я видел не усталость, а торжество. У неё в голове, наверное, уже играл Мендельсон или что там полагается на свадьбах в девятнадцатом веке.

Мы миновали заставу. Город остался позади, сонно моргая редкими окнами.

Впереди потянулся длинный дощатый забор. За ним чернели трубы демидовских заводов. Мрачные, закопченные, они подпирали небо, словно тюремная решетка.

Я невольно сбавил ход, глядя на эту громаду. Еще недавно это была цитадель врага. Место, откуда ждали удара, подлости и разорения. А теперь… теперь это был просто завод партнера. Огромный, неповоротливый монстр, которого нам предстояло научить танцевать по-новому.

— Посмотри на них, — сказал я Ане, кивнув на трубы. — Они даже не подозревают, что их ждет.

— Модернизация? — улыбнулась она.

— Хуже. Революция. Мы заставим и эти трубы дышать иначе. Марганцевая сталь, точные приборы, новые печи. Здесь, в сердце старого уклада, мы вырастим новое чудовище. Только доброе. И эффективное.

Тайга приняла нас через час.

Она сомкнулась за спиной зеленой стеной, отрезая от городской суеты, от платьев, чиновников и церковных бесед. Здесь было все по-честному. Кедр, болото и дорога. А еще комары.

Лес стоял молчаливый и равнодушный. Ему было плевать, кто мы — беглые каторжники или императорские поставщики. Ему было плевать на наши амбиции, нефть и свадьбы. Он стоял здесь тысячу лет до нас и простоит еще столько же после.

Но я, налегая на рычаги «Ерофеича» и чувствуя, как стальная машина послушно вгрызается гусеницами в грунт, знал одно: мир уже изменился. Просто лес об этом еще не догадывается.

Мы везли с собой не просто бумаги и стекло. Мы везли будущее. И этой осенью, когда я надену кольцо на палец Ани, а Есин зажжет первую лампу, это будущее наступит окончательно и бесповоротно.

Шаг за шагом. Трак за траком.

— Домой! — крикнул я, давая полный ход.

Машина рванула вперед, навстречу восходящему солнцу и запаху хвои.