Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6

Глава 18

На пустыре за кузней стояла тишина, нарушаемая только плеском воды в ручье и тревожным шелестом листвы. Птицы, словно чуя неладное, смолкли. Вся артель замерла в напряженном ожидании, отойдя на почтительное расстояние, которое я очертил носком сапога на пыльной земле.

Посреди выжженной травы возвышался наш самогонный аппарат для дьявольской браги. Архип расстарался. Стальной куб, склепанный на совесть, сидел на свежей кирпичной кладке, как влитой. Швы прочеканены с такой тщательностью, будто мы собирались варить в нём не нефть, а царскую водку. Медная труба, выходящая из крышки, плавно изгибалась петлей — компенсатором теплового расширения — и ныряла в обычную дубовую бочку, доверху налитую речной водой.

Выглядело это сооружение до неприличия просто. Почти кустарно. Но именно так обычно и начинаются великие дела — в грязи, на коленке, с молитвой и матюгами.

— Игнат! — гаркнул я, натягивая толстые кожаные перчатки. — Держи периметр. Чтоб ни одна живая душа ближе тридцати шагов не подходила. Ни бабы с любопытством, ни даже собаки. Если рванет — мало не покажется.

Игнат, стоявший у кромки леса, вытянулся в струнку. Он не понимал, что именно мы тут затеяли, но приказ есть приказ. Его рука привычно легла на эфес шашки.

— Слушаюсь, Андрей Петрович. Муха не пролетит.

Я подошел к бочкам с нефтью, которые мы сгрузили с «Ерофеича». Запах вокруг стоял густой и тяжелый. Смесь тухлых яиц и гаражной сырости. Архип, стоявший рядом в таком же кожаном фартуке, поморщился.

— Ну и дух, прости Господи, — проворчал он, завязывая тесемки на затылке. — Словно черти горох ели…

— Привыкай, Архип. Скоро этот запах будет нам слаще французских духов. Помогай.

Мы подхватили первое ведро. Густая, маслянистая жижа лениво перелилась через край, с чавканьем устремляясь в горловину куба. Я следил, чтобы ни капли не попало на кладку или на землю рядом с топкой. Нефть ошибок не прощает.

Залили три ведра. Много не надо. Главное — проверить принцип.

— Закрывай, — скомандовал я.

Архип накинул тяжелую стальную крышку. Болты вошли в пазы. Мы затягивали их крест-накрест, медленно, с чувством. Прокладка из кожи сжалась, обеспечивая герметичность.

— Аня, уйди, — бросил я через плечо, не оборачиваясь.

Она стояла слишком близко. В шаге от меня.

— Нет, — ответила она спокойно.

Я повернулся.

— Аня, это не игрушки. Внутри давление. Пары горючие. Если где-то свищ — мы с тобой превратимся в факелы раньше, чем успеем испугаться.

Она посмотрела на меня тем самым взглядом. Взглядом женщины, которая управляла паровым вездеходом в болоте.

— Я чертила схему охлаждения, Андрей. Я считала сечение трубы. Это и мой эксперимент тоже. Я не уйду.

Спорить было бесполезно. И некогда.

— Ладно. Но встань с подветренной стороны. И вот, — я сорвал с пояса мокрую тряпку. — Повяжи на лицо. Дышать этой гадостью не стоит.

Она кивнула, быстро соорудив себе импровизированную маску. Глаза над тканью смеялись, но в глубине зрачков была сталь.

— С богом, — выдохнул Архип, перекрестившись широким крестом.

Я чиркнул огнивом. Трут затлел. Я поднес его к растопке в печи.

Огонь занялся неохотно, словно чувствуя важность момента. Но сухие щепки вскоре затрещали, и кузнец начал подбрасывать антрацит.

— Потихоньку, Архип. Не гони лошадей. Нам нужен плавный нагрев. Если дадим жару резко — вспенится и попрет через трубу грязью.

Мы стояли и смотрели на термометр.

Стеклянная трубка торчала из латунной гильзы в крышке куба, как палец судьбы. Серебристый столбик ртути спал на дне.

Минута. Две. Пять.

Кладка прогревалась. Сталь куба начала издавать тихие, потрескивающие звуки — металл расширялся.

Тридцать градусов. Сорок.

— Пошло, — прошептал я.

Ртуть дрогнула и медленно поползла вверх.

В воздухе изменился запах. К тяжелой вони сырой нефти примешалось что-то острое, резкое и химическое. От этого запаха щипало в носу и слезились глаза.

— Воняет, как в той типографии на Литейном, — глухо проговорила Аня сквозь тряпку. — Помнишь, я рассказывала? Там чем-то едким мыли шрифты.

— Похоже, — кивнул я, не отрывая взгляда от шкалы. — Шестьдесят градусов. Сейчас начнется.

Шестьдесят пять.

Из конца медной трубки, торчащей из бочки с водой, упала первая капля.

Она повисла на срезе металла, дрожа, словно не решаясь покинуть уютное нутро змеевика. Прозрачная, бесцветная и легкая.

Шлеп.

Она упала на дно подставленного глиняного горшка.

Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Звук был тихим, но в напряженной тишине он казался ударами молота.

— Есть контакт, — выдохнул я. — Лёгкая фракция. Бензин. Лигроин. Называй как хочешь — это самая летучая дрянь.

Жидкость текла тонкой, прерывающейся струйкой. Она была прозрачной, как вода, но запах от нее шел такой, что кружилась голова. Острый и бьющий в мозг.

Я жестом показал Архипу прикрыть поддувало.

— Держим так. По чуть-чуть добавляем. Пусть выйдет всё лёгкое.

Мы стояли над этим алхимическим действом, как жрецы новой религии. Кап-кап-кап. Горшок наполнялся.

Сто восемьдесят.

— Держи так — не больше, — крикнул я.

Когда струйка иссякла, превратившись в редкие тяжелые капли, я глянул на термометр. Сто восемьдесят так и держалось.

— Меняем тару, — скомандовал я.

Архип ловко, в толстых рукавицах, отставил горшок с бензином в сторону, подальше от печи, и подсунул новый, пустой.

— Добавляй жару.

Температура поползла вверх. Сто девяносто. Двести.

И тут потекло снова.

Но теперь это было другое.

Жидкость изменила цвет. Она стала чуть желтоватой. Она не испарялась мгновенно, как бензин, а стекала по стенкам горшка плотными дорожками.

Запах тоже изменился. Он стал мягче. Знакомый до боли запах керосинки.

— Вот оно, — сказал я, указывая пальцем на струю. — Архип, ты видишь?

— Вижу, Андрей Петрович, — пробасил кузнец. — Масло?

— Лучше. Свет.

Я подождал, пока наберется немного, буквально на донышке. Потом взял первый горшок с бензином, отошел шагов на сорок, к самому краю оцепления. Окунул в него ветошь, бросил на землю и, чиркнув огнивом, кинул искру.

Вспыхнуло мгновенно. Ярко и с характерным хлопком. Пламя было почти невидимым на солнце, но жар от него шел бешеный. Сгорело за секунды, оставив только сухое круглое пятно.

Вернулся к установке. Взял немного жидкости из второго горшка. Промокнул другую тряпку.

Отошел. Поджег.

Огонь занялся спокойнее. Пламя было желтым и ровным. Оно не рычало и не плевалось, оно просто горело. Копоти было совсем чуть-чуть.

— Керосин, — констатировал я, возвращаясь. — Чистый, как слеза младенца.

Архип смотрел на огонь завороженно.

— Ишь ты… — протянул он, почесывая бороду. — Из грязи болотной — и такое чистое пламя. Чудны дела твои, Господи.

Температура перевалила за двести двадцать.

— Третий горшок!

Струя стала густой и тёмно-коричневой. Она текла медленно и неохотно.

— Солярка, — объяснил я Ане. — Тяжёлое масло. Пока нам её девать некуда, будем использовать как смазку. Или пропитывать шпалы, чтоб не гнили. Но придет время — она будет двигать горы.

Когда термометр показал триста, я скомандовал:

— Стоп машина! Гаси топку!

Архип выгреб угли, залил их водой. Пар с шипением ударил в стороны.

Мы дали кубу остыть. Это было самым долгим ожиданием. Металл щелкал, остывая, словно жалуясь на пережитое насилие огнем.

Когда крышку можно было трогать рукой, мы вскрыли куб.

На дне осталась черная и вязкая, как смола, масса. Её было много. Почти половина объема.

Я зачерпнул её деревянной ложкой, которую прихватил с собой. Смял пальцами. Она тянулась нитями, пачкала перчатки, липла ко всему.

— Мазут, — сказал я. — Гудрон. Крыши крыть, дороги строить. А если с умом — то и в топку. Горит жарче угля вдвое.

Мы выставили четыре горшка в ряд на притоптанной траве.

Прозрачный бензин, похожий на воду.

Золотистый керосин, похожий на подсолнечное масло.

Тёмная, мутная солярка.

И чёрный, густой мазут.

Четыре ипостаси одной и той же грязи, которую мы привезли из тайги. Четыре ступени от дикости к цивилизации.

Я снял мокрые перчатки, вытер пот со лба. Руки дрожали. Не от усталости, а от осознания сделанного. Мы только что, здесь, на вонючем пустыре, провели первую в истории Сибири ректификацию нефти.

Аня стянула повязку. На лице у нее остались красные полосы от ткани, но она улыбалась. Она смотрела на этот ряд горшков, как на драгоценности в витрине ювелира.

— Андрей, — тихо сказала она, и голос её звучал странно звонко в этой тишине. — Ты только что нашёл способ превращать землю в свет.

— Не только в свет, Аня, — ответил я, обнимая её за плечи. — В скорость. В тепло и силу.

Я повернулся к Архипу.

— Прячь всё. Под замок. Керосин — Степану, пусть пробует в лампах. Бензин — в дальний погреб, и чтоб никто с огнем даже близко не подходил. А установку…

Я похлопал по остывающему боку куба.

— Установку мы будем переделывать. Нужно сделать её больше.

Архип ухмыльнулся в прокопченные усы.

— Будет сделано, Андрей Петрович. Теперь я вижу, что оно того стоит.

Вечерний свет из окна конторы мягко ложился на грубо обтесанные доски стола. Воздух в помещении был спертым, как в мастерской алхимика-недоучки, которому повезло не взорваться в первый же день. Пахло сырой нефтью, железом и тем особым, резким душком, который дает свежий керосин.

Передо мной в ряд стояли глиняные горшки. Свидетели моего триумфа и, возможно, приговора. Бензин, керосин, солярка, мазут. Четыре всадника индустриального апокалипсиса, запертые в керамике. Аня сидела напротив, подперев щеку кулаком, и смотрела на них так, словно это были не горшки с жижей, а колыбели с младенцами царской крови.

— Ну что, — я подвинул к себе горшок со второй фракцией. — Момент истины.

Я достал старую масляную лампу. Простую, как лапоть: жестяной резервуар, фитиль из пеньки, закопченное стекло. Топливом ей служило очищенное конопляное масло — дрянь редкостная, вонючая, дающая света чуть больше, чем гнилушка на болоте.

Я вылил остатки масла в ведро для помоев. Протер резервуар ветошью насухо. Руки чуть дрожали — не от страха, а от того самого зуда в пальцах, который бывает, когда вскрываешь сейф, не зная, что внутри: миллион или дохлая крыса.

Налил керосин.

Жидкость текла легко, золотистой струйкой, оставляя на стенках маслянистый след. Запах тут же ударил в нос — резкий, чужеродный для этого века, запах будущего.

— Фитиль, — скомандовал я сам себе.

Старый фитиль был пропитан маслом и не годился. Я отрезал кусок новой хлопковой ленты, которую Аня предусмотрительно взяла у Марфы. Заправил. Подождал пару минут, пока ткань пропитается.

Аня подалась вперед. В ее глазах плясали отсветы от лучины, горевшей рядом.

— Готовься, — сказал я.

Чиркнуло огниво. Искра упала на трут, занялся крохотный огонек. Я поднес его к фитилю.

Хлоп.

Огонек перепрыгнул на ткань. Сначала он был неуверенным, синим у основания, но через секунду вытянулся, окреп и налился ровным, белым светом. Я накрыл горелку стеклом. Тяга усилилась, пламя вытянулось в струнку, перестав дрожать.

Комната преобразилась.

Углы, в которых обычно прятались тени, высветились. Пылинки в воздухе затанцевали в луче света. Это был не тот желтый, болезненный свет сальной свечи или лучины, от которого болят глаза. Это был Свет с большой буквы. Чистый и яркий, безжалостный к грязи на полу, но такой желанный.

— Боже мой… — выдохнула Аня.

Она потянулась к лампе, словно хотела согреть руки.

— Копоти нет, — констатировал я, проводя рукой над стеклом. — Запаха гари тоже. Только легкий дух керосина, но к нему привыкаешь быстрее, чем к вони прогорклого сала.

Аня схватила со стола книгу — кажется, это был томик стихов, который она таскала с собой. Раскрыла его наугад, поднесла к лампе.

— Я вижу каждую букву! — воскликнула она, поворачивая страницу так и эдак. — Андрей, ты посмотри! Как днем! Даже лучше, чем днем в пасмурную погоду. Глаза не надо щурить.

Она подняла на меня сияющий взгляд.

— Это же сокровище. Настоящее сокровище. Ты представляешь, что это значит для школ? Для больниц? Хирург сможет оперировать ночью не при свечах, а при нормальном свете!

— Представляю, — кивнул я, прикручивая фитиль, чтобы пламя не коптило стекло. — Это конец эпохи тьмы, Аня. Буквально.

Я отставил лампу в сторону. Она горела ровно, гудя еле слышно, как довольный шмель. Теперь пришел черед тяжелой артиллерии.

Встал, подошел к двери. Петля верхней навески скрипела уже месяц. Противный и ноющий звук, который действовал мне на нервы, но руки всё не доходили смазать. Обычно здесь мазали салом или дегтем. Сало на жаре тухло и текло, на морозе дубело. Деготь пачкался так, что не отмоешься.

Я вернулся к столу, макнул палец в горшок с густой, темной жидкостью — третьей фракцией, тем самым соляровым маслом. Оно было вязким, жирным на ощупь, но не липким, как смола.

Подошел к двери. Густо намазал петлю, подвигал створкой туда-сюда.

Скри… Скр… С… Тишина.

Дверь ходила бесшумно, словно плавала в воздухе.

— Идеально, — пробормотал я, вытирая палец о кусок тряпки. — Лучше, чем сало.

— Почему лучше? — Аня всё еще не могла оторваться от лампы, но инженерное любопытство брало верх.

— Потому что это минеральное масло, — пояснил я, садясь обратно. — Оно не прогоркает. Бактерии его не жрут. На морозе оно загустеет, конечно, но не превратится в камень, как жир. И добывать его…

Я посмотрел на горшки.

— Добывать его дешевле, Аня. Не надо кормить свинью год, чтобы получить кусок сала. Надо просто черпать жижу из земли и выпаривать.

Аня оторвала взгляд от света и посмотрела мне прямо в глаза. Веселье ушло, остался прагматичный расчет. Она всегда умела быстро переключаться с восторгов на цифры.

— Сколько нам нужно? — спросила она. — Чтобы это имело смысл. Не как фокус для нас двоих, а как дело.

Я достал из кармана карандаш, придвинул чистый лист.

— Считаем. Освещение. Одна лампа жрет примерно фунт керосина за пару вечеров, если жечь не экономя. На прииск нам нужно… ну, скажем, ведро в неделю. Это только на конторы и общежития. Школа, лазарет — еще ведро.

Я набросал цифры на бумаге.

— Смазка. «Ерофеичи» и «Ефимычи» любят покушать масло, но еще больше они любят, когда у них ничего не скрипит. Трансмиссия, катки, оси телег… Два ведра в месяц на всё хозяйство. Это минимум.

— А продажа? — уточнила она. — Степан душу дьяволу продаст за такой товар. В Екатеринбурге за чистый свет без вони оторвут с руками по любой цене.

— Продажа — это бездонная бочка. Столько, сколько сможем произвести. Хоть реку керосиновую туда пусти, всё выпьют.

— Значит, — она постучала пальцем по столу, — нам нужен постоянный источник. Лужа в овраге, которую нашел Фома, — это баловство. Мы ее вычерпаем за месяц. Что потом? Ждать, пока накопится?

— Нет, — я покачал головой. — Ждать мы не будем. Нам нужен колодец.

— Колодец? Для нефти?

— Именно. Как для воды.

Я вспоминал картинки из учебников истории. Баку, Пенсильвания, середина девятнадцатого века. Там не было буровых вышек высотой с небоскреб. Там были ямы. Глубокие, укрепленные срубом ямы, куда спускались чумазые мужики и рыли землю лопатами, задыхаясь от газов.

— Первые колодцы рыли вручную, Аня. Глубина — саженей десять, пятнадцать. Двадцать метров. Примитивно, опасно, но эффективно. Нефть там, — я махнул рукой в сторону севера, — лежит неглубоко. Она сама прет наверх, ей только дай дорогу. Если мы вскроем пласт, она заполнит ствол, и мы будем просто качать её насосом. Или черпать бадьей.

Аня задумалась, прикусив губу.

— Опыт у нас есть, — рассуждала она вслух. — Шурфы мы бить умеем. Крепь ставить умеем — Михей наш любой плывун удержит. Насосы на прииске тоже есть. Значит, технически это решаемо. А юридически?

Она посмотрела на меня с тревогой.

— Если кто-то узнает, что это такое… Нас с этой земли сживут. Объявят стратегическим ресурсом и отберут.

— Поэтому мы будем действовать тихо. И нагло.

Я усмехнулся.

— Надо подать прошение на земельный отвод. На тот самый овраг и окрестности. Напишем, что хотим добывать… скажем, «земляную смолу» для смазки колес и пропитки шпал.

— Земляная смола? — переспросила она. — Звучит… грязно. И дешево.

— В том-то и суть! Это звучит как мусор. Как никому не нужная дрянь. Кто позарится на смолу? Чиновники посмеются и подпишут. А мы получим бумагу с гербовой печатью. Железное право на недра.

— Степан оформит, — добавил я. — Он уже набил руку на таких прошениях. Он умеет писать так, что читаешь — вроде прошение о навозе, а по сути — золотое дно.

Я взял лист и начал набрасывать план. Четкий, по пунктам, как приказ перед боем.

— Шаг первый. Фома продолжает разведку. Пусть ищет не просто лужи, а места, где земля «потеет» нефтью. Радиус — десять верст. Нам нужно понять границы пятна.

— Шаг второй, — продолжил я. — Архип. Тот самовар, что мы сегодня гоняли, — это игрушка. Нам нужен большой куб. На бочку или две. С нормальным охлаждением, с проточной водой.

— Верно. Проточный холодильник. Змеевик длиннее. И топку сложить новую, экономичную.

— Шаг третий — первая партия. К концу осени, когда ночи станут длинными и темными, мы должны выкатить Степану бочку керосина. Пусть раздаст пробники по богатым домам. Первая доза — бесплатно. А потом они сами приползут.

Аня смотрела на мой список, а рука ее машинально тянулась к горшочку с самой легкой фракцией. Прозрачной, как водка, и такой же опасной.

— А вот это? — она постучала ногтем по глине. — Бензин, говоришь? Ты сказал, он сейчас бесполезен.

— Не совсем, — я забрал у нее горшочек и отставил подальше от лампы. — Растворитель. Пятна выводить с твоих платьев. Механизмы промывать перед сборкой — лучше средства нет, любую грязь отъедает. Но это мелочи.

— А главное?

Я посмотрел на неё. Как объяснить женщине из девятнадцатого века принцип внутреннего сгорания? Взрыв в цилиндре? Искру?

— Его настоящее время придет, Аня. Позже. Когда мы построим двигатель, которому не нужен котел. Не нужна вода. Не нужен угольщик с лопатой.

Она подняла бровь — тот самый жест, который я обожал. Смесь скепсиса и жгучего интереса.

— Двигатель без пара? — переспросила она. — Это как? Силой мысли? Или святым духом?

— Взрывом, Аня, — тихо сказал я. — Маленьким, управляемым взрывом внутри железного сердца. Представь: капля бензина, смешанная с воздухом, сжимается и… бах! Удар толкает поршень. Никакого ожидания, пока вода закипит. Повернул ручку — и поехал. Легкий, мощный и злой мотор.

Она молчала, переваривая. Для любого другого это звучало бы как бред сумасшедшего. Как сказки про ковер-самолет. Но она видела, как ездят мои вездеходы. Она видела, как телеграф передает слова по воздуху.

Она кивнула.

— А ты знаешь, я тебе верю. Звучит дико, но верю. С паром ты тоже начинал как безумец.

— Пар — это мышцы, Аня. Хорошие, мощные мышцы. Но нам нужны еще и нервы. И быстрота. Бывает и лучше пара.

Я протянул руку к лампе. Стекло было горячим, но пламя внутри стояло ровно, как солдат в карауле.

— Пора спать, — сказал я. — Завтра тяжелый день. Фому снаряжать, Архипа озадачить, Степану письмо писать.

Я начал прикручивать фитиль. Огонек неохотно уменьшался, скользя вниз по хлопку. Он не чадил, не дергался в агонии, как масляная плошка, испуская струйку вонючего дыма. Он просто угасал — чисто и благородно, мягко уступая место тьме.

В этом простом жесте — повороте колесика — я вдруг увидел больше, чем просто гашение света. Это был поворот ключа. Ключа в замке двери, за которой лежал двадцатый век.

Век скоростей и войн моторов. Век, пропитанный запахом бензина и грохотом турбин.

И он начнется не в Пенсильвании, где полковник Дрейк пробурит свою скважину только через много лет. И не в Баку, где Нобели построят свои заводы.

Он начнется здесь. В тайге. В вонючем овраге за Каменным Логом, на уральской земле.

— Спокойной ночи, Андрей, — шепнула Аня в темноте.

— Спокойной ночи, душа моя, — ответил я, обнимая её.