Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6

Глава 14

Первые десять верст шли как по маслу. Дорога была накатана, солнце жарило, птички пели. Я даже начал скучать. «Ефимыч» шел впереди, плавно переваливаясь через корни, работая подвеской мягко, почти интеллигентно. Никакого лязга, только сытое, мощное дыхание машины.

Но идиллия кончилась быстро.

К полудню жара стала невыносимой. В котле гудело пламя, солнце палило через смотровые щели, и внутри броневика образовалась натуральная сауна.

Я видел, как из люка передней машины высунулся Мирон. Лицо у него было багровым. Он что-то кричал, размахивая руками.

«Ефимыч» начал сбавлять ход. Пар из трубы валил густой, белый, и его было слишком много.

Мы встали на подъеме у Ведьминого Пальца.

Я выскочил из своей машины и подбежал к головной. Жар от нее шел такой, что можно было прикуривать от брони.

— Что случилось⁈ — крикнул я, перекрывая шум стравливаемого пара.

Мирон вылез, мокрый, хоть выжимай.

— Греется, зараза! — выдохнул он. — Давление растет, а тяга падает! Конденсатор не справляется, вода перегревается еще до входа в котел!

Анна выбралась следом. Вид у нее был боевой.

— Нужно дополнительное охлаждение, — констатировала она, стягивая перчатки. — Или обдув. Мы его варим в собственном соку, Андрей.

— Записывай, Мирон, — скомандовал я. — «На затяжных подъемах при температуре воздуха выше двадцати пяти градусов система охлаждения неэффективна. Требуется установка дополнительного бака или принудительная циркуляция воздуха».

Мирон яростно черкал в журнале карандашом малознакомые слова.

— Что делать будем? — спросил он, закончив. — Стоять, пока остынет? Так это до вечера.

Анна огляделась.

— Там ручей шумит, — она махнула рукой в сторону оврага. — Фома!

— Тута я.

— Ведра есть? — спросила она.

— Найдем.

— Тащите воду. Будем лечить пациента водными процедурами.

И мы начали таскать. Фома, я, Мирон. Черпали ледяную воду из ручья и передавали Анне на броню. Она, не морщась от жара, лила её прямо на кожух котла и на конденсатор.

Вода шипела, взрываясь паром. Машина окуталась белым облаком, словно дракон в тумане. Железо потрескивало, остывая.

— Варварство… — пробормотал Мирон, глядя на это безобразие. — Чугун же лопнуть может.

— Не лопнет, — отрезала Анна, опрокидывая очередное ведро. — Марганец, Мирон. Он вязкий. Терпит. А нам ехать надо.

Через полчаса стрелка манометра вернулась в зеленую зону.

— По коням! — скомандовал я. — И запомните этот урок. В серию пойдет машина с дополнительным принудительным охлаждением. Иначе на югах с ней хлебнут горя, проклиная создателей.

Второй день Урал решил посвятить водным видам спорта.

Ночью небо прорвало. Дождь лил такой плотной стеной, что казалось, будто мы едем по дну реки. Дорога превратилась в жирное, чавкающее месиво. Глина намокла, стала скользкой, как мыло, и липкой, как клейстер.

«Ефимыч» полз.

Я видел, как его корму заносит на поворотах. Гусеницы молотили грязь, выбрасывая фонтаны черной жижи на сажень вверх. Но он полз. Упрямо и зло рыча на низких оборотах.

В одной особенно глубокой яме, где вода доходила до середины катков, он встал. Гусеницы провернулись, скользнув по глине, и машина начала медленно оседать на брюхо.

— Приехали, — процедил я сквозь зубы, хватаясь за рычаг своего вездехода, чтобы идти на помощь.

Но тут труба «Ефимыча» плюнула черным дымом. Обороты упали почти до нуля. Анна не рвала с места. Она, видимо, поймала тот самый момент зацепа, который чувствуешь не руками, а спинным мозгом.

Марганцевые траки, с их острыми грунтозацепами, вцепились в твердую подложку под слоем жижи. Машина дрогнула. Чуть подалась назад, раскачиваясь, и снова вперед.

Медленно. Сантиметр за сантиметром. Как жук выбирается из банки с патокой.

Она вылезла. Сама. Без буксира, без матюков. Просто выгребла на сухой участок, отряхнулась от грязи и поползла дальше.

Я улыбнулся.

— Мирон! — заорал я в рупер (мы их поставили перед выездом, примитивно, но эффективно). — Что там у вас?

— Нормально! — донеслось в ответ, хотя голос парня дрожал от напряжения. — Температура в норме! Сцепление держит! Грязь в катки набилась, но сальники чистые!

Вот оно. Сальники. Те самые войлочные кольца, проваренные в масле, о которых мы спорили до хрипоты. Они работали. Грязь не прошла.

Третий день встретил нас каменным крошевом.

Мы вышли на перевал. Здесь дороги не было даже в теории. Только осыпи, валуны размером с собачью будку и острые осколки скал, готовые распороть гусеницу, как консервную банку.

Анна вела машину агрессивно. Я видел, как «Ефимыч» прыгает на камнях. Его кренило так, что казалось — вот-вот ляжет на бок.

Я ехал следом, сжимая рычаги от напряжения. Каждый удар отдавался в позвоночник, несмотря на сиденье. Меня швыряло по кабине, как горошину в погремушке.

Но впереди идущий танк… плыл.

Да, его трясло. Но гусеницы облизывали валуны, катки ходили ходуном, отрабатывая неровности, а корпус оставался относительно стабильным. Рессоры. Те самые рессоры, которые Ефим Черепанов выковывал лично, закаляя по особому рецепту.

Они гнулись и скрипели, стонали, но не ломались. Они гасили удары, которые должны были разнести ходовую в щепки.

На привале, когда мы остановились перевести дух и проверить крепеж, Анна вывалилась из люка. Она пошатывалась, держась за бок.

— Жива? — спросил я, подавая ей флягу.

— Относительно, — она сделала жадный глоток. — Синяков будет… На бал такой лучше не показываться. Но, Андрей, ты чувствовал?

— Что?

— Как она держит дорогу! Я думала, на том валуне мы перевернемся. А она просто… просела и выровнялась. Мирон там летает по отсеку, конечно, но машина идет.

Мирон выбрался следом, потирая ушибленное плечо. Но лицо его светилось счастьем мазохиста-инженера.

— Записал! — сообщил он, тыча в журнал. — «Рессоры выдержали. Ничего не погнулось, не треснуло. Нужно установить поручни для людей, иначе они могут кончится раньше машины».

— Мягкие подлокотники, — добавила Анна, массируя локоть. — И спинку повыше.

— Будет сделано, барыня, — хмыкнул я. — Люкс-класс, все дела.

Но четвертый день приготовил нам главный экзамен.

Болото.

Настоящая уральская топь. Сверху — веселенький зеленый мох и редкие чахлые березки, а внизу — черная бездна, готовая сожрать всё, что тяжелее лягушки.

Фома остановился.

— Дрянное место, Андрей Петрович, — сказал он. — Трясина. Объезжать надо верст десять.

— У нас испытания, Фома. Танки грязи не боятся.

Я дал знак Анне. Она кивнула.

«Ефимыч» пошел на топь.

Сначала всё шло неплохо. Гусеницы с широкими траками держали машину на поверхности ковра. Но потом, прямо посередине гати, мох не выдержал.

Раздался чавкающий звук, похожий на вздох великана. Корма танка ухнула вниз. Нос задрался. Гусеницы беспомощно крутанулись, выбрасывая фонтаны жидкого торфа, и машина села на брюхо.

Плотно и капитально.

Я заглушил свой двигатель и выскочил наружу. Сердце колотилось где-то в горле. Болото — это не грязь. Болото засасывает. Если сейчас не вытащим — засосет и ищи-свищи.

— Трос! — заорал я Фоме. — Цепляй к моему! Будем дергать!

Но тут двигатель «Ефимыча» снова взревел. Анна не глушила мотор.

Я подбежал ближе, увязая по колено в жиже.

Из люка доносилась такая французская речь, что гувернантка Анны, услышь она это, умерла бы от разрыва сердца на месте.

— …

Она врубила самую низкую, «ползучую» передачу, которую мы сделали на всякий случай, для буксировки тяжестей.

Гусеницы начали вращаться. Очень медленно.

Они не срывали верхний слой, не рыли себе могилу. Они цеплялись за жижу, прессовали её под собой, создавая опору из уплотненного торфа.

Машина задрожала. Она была похожа на зверя, попавшего в капкан и решившего отгрызть себе лапу, лишь бы вырваться.

Корма чуть приподнялась. Потом снова осела.

— Давай! — заорал Мирон, высунувшись из люка. — Давай, родная!

Анна играла газом виртуозно. Она раскачивала многотонную махину в вязкой среде, ловя резонанс. Вперед-назад. Вперед-назад.

И вдруг с чпокающим звуком, словно пробка вылетела из бутылки с шампанским, вездеход дернулся вперед. Гусеницы нащупали что-то твердое — корягу, корень или камень — и оттолкнулись.

Машина поползла. Медленно, натужно воя, разбрасывая грязь веером, она ползла к твердому берегу.

Когда она выбралась на сухое, Анна заглушила двигатель. Наступила звенящая тишина, нарушаемая только писком комаров и треском остывающего металла.

Люк открылся.

Анна сидела, откинувшись на спинку сиденья. Руки у неё тряслись так, что она не могла снять перчатки. Лицо было бледным.

— Записал? — спросила она хрипло, не оборачиваясь к Мирону.

— За… записал, Анна Сергеевна… — пролепетал Мирон.

— Что записал?

— «Проходимость по болоту возможна. При грамотном управлении…»

— При грамотном? — она нервно рассмеялась. — Напиши: «При наличии стальных яиц у механика-водителя и божьей помощи».

Я подошел к ней. Протянул руку.

— Ты как?

Она посмотрела на меня.

— Выпить хочу. Водки.

— Будет тебе водка. На Лисьем.

Мы вернулись на Невьянский завод через неделю.

Наши машины выглядели так, словно прошли Крым, Рым и медные трубы. Металла не было видно под слоем засохшей глины, торфа и копоти. Борта ободраны ветками, на броне — вмятины от камней.

Но они ехали.

Мы въехали в ворота своим ходом, гордо лязгая гусеницами.

Нас встречали как космонавтов. Архип выбежал из кузницы с молотом в руках. Кузьмич ковылял следом, забыв про свой ревматизм. Ефим Черепанов стоял, прижав руки к груди, и смотрел на своего «Ефимыча» так, как отец смотрит на сына, вернувшегося с войны живым.

Мы заглушили двигатели, стравив пар. Тишина накрыла двор.

Мирон выбрался из люка первым. Он был похож на трубочиста, но в руках держал заветный журнал.

— Ну⁈ — крикнул Ефим. — Как оно? Живой?

Мирон откашлялся и открыл журнал.

— Докладываю! — голос его звенел. — Проехали сто двадцать восемь верст. Средняя скорость — восемь верст в час. Максимальная — пятнадцать.

Он перелистнул страницу.

— Поломки: перегрев котла — устранено охлаждением. Люфт правой гусеницы — подтянуто на месте. Срыв трех болтов крепления брони — заменено. Загрязнение смотровых щелей — протерто тряпкой. Отказ манометра — постучали, заработал.

Он поднял глаза на отца.

— Серьезных поломок нет. Машина прошла испытания.

Ефим выдохнул. Громко, шумно.

— Болты… — пробормотал он. — Надо дорабатывать.

Архип подошел к машине. Похлопал её по боку, с которого отваливался кусок засохшей глины.

— Ну, зверь… — сказал он уважительно. — Выжил.

Я посмотрел на Анну. Она стояла рядом, грязная, уставшая, с кругами под глазами. Но она улыбалась.

— Мы сделали это, Андрей, — тихо сказала она. — Мы их не просто построили. Мы их научили ходить.

— Мы их научили жить, Аня.

Я повернулся к мастерам.

— Два десятка машин к весне? — спросил я. — Справитесь?

Архип переглянулся с Ефимом.

— Будет два десятка, Андрей Петрович, — сказал Ефим твердо. — Да что там два… Если поднажмем, и вторую смену поставим — три, а то и четыре сдюжим. Только металла дайте. И угля.

— Будет вам уголь. Всё будет.

Я кивнул им на тот самый журнал, который вел Мирон.

— Этот журнал, — сказал я, — это Библия. Каждая строчка здесь написана потом и нервами. Изучить и исправить. Чтобы весной эти машины не боялись ни черта, ни бога. И ни алтайских гор.

— Есть! — гаркнули они хором.

Я сидел на крыльце конторы, вытянув ноги, которые гудели так, словно я пробежал марафон в кирзовых сапогах. Передо мной на дощатом настиле белели развернутые листы — чертежи нового дорожного катка.

В голове было пусто и звонко, как в пустом котле.

Рядом, прислонившись спиной к перилам, сидела Аня. Она подтянула колени к груди и смотрела куда-то в сторону леса, где уже сгущались синие сумерки.

— Андрей, — тихо позвала она, не поворачивая головы.

— М?

— Степан прислал третье письмо с голубиной почтой. Ну, фигурально выражаясь. С обозом передал. — Она улыбнулась с легким прищуром.

— И что там? — как будто не заметив этот её взгляд, спросил я.

— Спрашивает, на когда договариваться с батюшкой в соборе.

Я ждал этого. Мы обговаривали, что венчание будет в конце лета или осенью. Но женская натура что в двадцать первом веке, что в девятнадцатом одинакова. Я улыбнулся ей в ответ.

— Скажи ему, пусть не торопится. А то он, зная его хватку, еще и цветы закажет, и цыган с медведем выпишет, если мы его не остановим. Степан у нас теперь человек столичного размаха, ему только дай волю казну потратить.

Прищур Ани уже был ярко выраженным. И я её прекрасно понимал. Пусть она хоть сто раз будет практиком, до мозга костей, но в первую очередь она девушка. Да еще и дворянка. И это было нормальное, естественное желание. Она хочет настоящее венчание. В Екатерининском соборе. Чтобы всё было по-людски. По закону и перед Богом.

Я отложил карандаш. Шутки кончились. Я видел этот взгляд — так она смотрела на манометр, когда давление ползло к красной зоне. Решимость и ожидание.

— Анют, — тихо сказал я. — Конечно же в соборе.

Спорить я не собирался. Во-первых, это было важно для неё. Она дворянка, Демидова, и «свадьба в лесу у костра», как бы романтично это ни звучало, бросила бы тень на её репутацию, которую мы и так изрядно потрепали её выходками с «танками». Во-вторых, легализация. Наш союз должен быть железобетонным, подтвержденным всеми печатями — и небесными, и земными. Чтобы ни одна собака в губернском собрании не могла тявкнуть, что Воронов живет с племянницей Демидова во грехе.

Аня выдохнула и чуть расслабила плечи.

— Тогда нам нужно многое успеть. Платье… — она задумчиво прикусила губу. — Из Парижа выписывать поздно, да и глупо. Но в Екатеринбурге есть мадам Дюбуа, говорят, она шьет не хуже. Нужно кружево, хороший атлас… Кольца. Приглашения разослать. Свидетелей выбрать.

Я слушал её перечисления — кольца, ткань, ленты — и вдруг поймал себя на странной мысли. Я впервые за всё время пребывания в этом веке думал не о том, как выжить. Не о том, где достать селитру, как сварить сталь или как не попасть на каторгу. Я думал о жизни. О нормальной, человеческой жизни, где есть место праздникам, суете вокруг тряпок и выбору фасона рукавов.

Это было… приятно. Чертовски приятно.

— Знаешь, — сказал я, сворачивая чертежи в трубку, — давай съездим в город. Вдвоем. В середине лета, как раз перед сенокосом, у нас будет окно. Проверим контору Степана, посмотрим, как он там развернулся. А заодно зайдем к твоей мадам Дюбуа.

Глаза Ани загорелись, как у ребенка, которому пообещали пуд леденцов.

— Правда? Мы поедем?

— Поедем. Выберешь всё сама. Ткань, кружева, фату… Я в этом не разбираюсь, мое дело — кошелек открывать и головой кивать с умным видом.

— И ты не будешь подглядывать за примеркой! — она погрозила мне пальцем. — Это плохая примета.

— Клянусь, — я поднял руку. — Буду сидеть в приемной, читать газеты и пить кофе. Даже глазом не моргну в сторону примерочной.

— А где праздновать будем? — спросил я. — У Степана в доме? Или снять зал в собрании?

Аня помотала головой. Резко, так что выбившаяся прядь ударила её по щеке.

— Нет. Никаких собраний. И никаких губернаторских балов с их кислыми физиономиями и шепотками за спиной.

— А где тогда?

— Здесь, — она обвела рукой двор, тайгу, нависающую над нами, дымящую трубу кузницы. — На Лисьем Хвосте. Дома.

Я поперхнулся воздухом.

— Аня… ты серьезно? Дворянская свадьба на прииске? Среди отвалов пустой породы и бараков? Ты представляешь лицо губернатора, когда ему придется трястись шестьдесят верст по лесу, чтобы пить шампанское под комариный звон?

— Плевать я хотела на лицо губернатора, — она усмехнулась. — И на остальных тоже. Это наша свадьба, Андрей. И я хочу видеть здесь наших людей. Тех, с кем мы строили машины. Тех, кто не сбежал, когда был тиф. Архипа, Игната, Елизара, Кузьмича… Это моя семья сейчас, больше, чем все эти напудренные куклы в городе.

— Экстремально, — заметил я. — Скажут — совсем спятили Вороновы. Одичали в лесу.

Она посмотрела на свои руки, на свои брюки, заправленные в сапоги.

— Андрей, я управляю паровым вездеходом, — сказала она спокойно. — Я ношу мужские штаны, ругаюсь с кузнецами и знаю, чем шплинт отличается от шпонки. Мы с тобой давно прошли точку эксцентричности. Для них мы и так как с луны свалились. Так давай будем счастливыми лунатиками.

Я посмотрел на неё — упрямую, чумазую, невероятно красивую в этой своей дикой свободе — и расхохотался. Искренне и громко, запрокинув голову к темнеющему небу. Эхо метнулось к лесу, спугнув сонную ворону.

— Черт с тобой, Демидова! Уговорила. Будет тебе свадьба на прииске.

Она подвинулась ближе, уселась поудобнее, прижавшись плечом к моему боку.

— Представь… — зашептала она мечтательно. — Мы выставим длинные столы прямо во дворе. Застелим белыми скатертями. Вдоль периметра поставим факелы — много, сотню, чтобы светло было как днем. Архип зажарит мясо на вертеле! Игнат наденет парадный мундир с крестами и встанет у ворот, как швейцар, только с шашкой.

— И казаков со штуцерами выставим, — подхватил я, заражаясь её идеей. — Салют дадим. Из всех стволов. Чтобы в Невьянске стекла задребезжали.

— А венчать… — она запнулась. — В городе мы официально, в соборе. А здесь… Я хочу, чтобы Елизар благословил. По-старому. Хлебом и солью.

— А отец Пимен пусть молебен отслужит, — добавил я.

Аня тихо засмеялась.

— И еще… Я слышала, как маленькая Анютка, радистка наша, поет. Вечером, когда дежурство сдает. У неё голос, Андрей… чистый, как ручей. Я хочу, чтобы дети из школы пели. Хор. Не церковный, а наш, живой.

— Хор так хор. Тихону Савельевичу задачу поставлю, пусть репетируют.

Мы замолчали. Тема гостей висела в воздухе. Губернатор Есин приедет, куда он денется. Опперман, если будет в краях, тоже не упустит случая поглядеть на наш «механический балаган». А вот Демидов…

— Дядю придется звать, — сказала Аня, словно прочитав мои мысли.

— Придется. Это политика. Если не позовем — обида на всю жизнь, и опять война. А так… пусть видит. Пусть видит, что ты счастлива, и что мы сила. Может даже после венчания фуршет короткий в его особняке сделать, уважить.

Она не ответила. Я почувствовал, как её голова опустилась мне на плечо. Дыхание стало ровным и глубоким. Она бормотала что-то про цветы — полевые, ромашки, не надо роз — но слова становились всё тише и неразборчивее.

Через минуту она спала.

Я сидел, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить её. Нога затекла, спина ныла, но я чувствовал себя самым богатым человеком на земле. Не из-за золота, которое мы мыли пудами. Не из-за машин. А из-за этого момента.

Ради таких вечеров стоило пройти через смерть. Стоило позволить медведю разодрать себя в двадцать первом веке, чтобы очнуться здесь, в девятнадцатом, и найти это.

Над тайгой высыпали звезды — яркие, колючие и огромные, каких не увидишь в городе из-за смога. Где-то в лесу ухнул филин. Под навесом остывал «Ерофеич», издавая редкие, уютные щелчки металла. Механический зверь тоже спал.

Я осторожно, стараясь не трясти плечом, дотянулся до своей куртки, лежащей рядом, и укрыл Аню. Она что-то пробурчала во сне и уткнулась носом мне в шею.

Я закрыл глаза и просто слушал тишину.