Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6

Глава 11

Комары на Лисьем Хвосте в конце июня — это не насекомые. Это, мать их, авиация. Мессершмитты, заходящие на бреющем полете, только вместо пулеметов у них хоботки, способные пробить кирзовый сапог, если очень захочется.

Белые ночи добавляли сюрреализма. Солнце вроде бы садилось, но небо продолжало светиться тусклым серебром, отчего тайга казалась не страшной, а какой-то прозрачной и звонкой. Спать в такое время можно только от дикой усталости или с перепоя. Мы не пили, но уставали знатно.

Я сидел на крыльце конторы, лениво отмахиваясь веткой от особо наглого кровососа, когда дозорный на вышке свистнул.

— Едут! — крикнул он, перекрывая гудение гнуса. — Обоз, Андрей Петрович! Казенный!

Я поднялся, отряхивая брюки. Казенный обоз — это всегда лотерея. Либо припасы, либо проблемы. А с учетом того, что я ждал «людей» от Николая Павловича, ставка была высока.

Ворота распахнулись. В лагерь, поскрипывая осями, вкатились три телеги. Лошади были добрые, сытые — армейские, сразу видно. На козлах первой телеги сидел солдат с безучастным лицом, а рядом, держась за борт, ехал офицер.

Поручик. Молодой, лет двадцать пять, лицо обветренное. Мундир запыленный, но сидит как влитой. На боку — сабля, за поясом — пистолет.

Обоз остановился посреди плаца. Поручик спрыгнул на землю легко, по-кошачьи, оправил мундир и шагнул ко мне.

— Господин Воронов? — спросил он, не козыряя, но с легким кивком.

— Он самый. С чем пожаловали?

Поручик полез в походную сумку и достал пакет. Плотный, желтоватый конверт, запечатанный сургучом. Знакомая печать.

— Лично в руки, — сказал он, протягивая пакет.

Я сломал печать. Внутри лежал один листок. Почерк писарский, ровный, но внизу — та самая закорючка. Резкая, хищная, не терпящая возражений. Я её уже выучил. Николай.

Текст был краток, как выстрел:

«Люди. Обучить. Срок — до весны. Отчёт лично».

Я поднял глаза на поручика.

— Где товар?

Офицер махнул рукой в сторону телег.

— Выгружайся! — рявкнул он так, что лошади прянули ушами.

С телег начали спрыгивать люди.

Пятнадцать человек.

Я ожидал чего угодно. Каторжан в кандалах, которых мне придется держать в яме. Рекрутов-юнцов, у которых молоко на губах не обсохло и сопли пузырями. Или, не дай бог, каких-нибудь штрафников, которых списали на убой.

Но эти…

Мужики. Крепкие, жилистые. Возраст — самый сок, от двадцати пяти до сорока. Ни одного старика, ни одного пацана. Одеты одинаково — в добротные серые армяки, на ногах сапоги, а не лапти. Стрижены коротко, почти под ноль — видимо, чтоб вошь не заводилась.

Они выстроились у телег, молча отряхиваясь. Никакого галдежа, никакой суеты. Встали в шеренгу, правда, не по росту, а как попало, но чувствовалась в этом какая-то внутренняя дисциплина.

Я прошел вдоль строя, вглядываясь в лица.

Глаза.

У мужиков, которых сюда обычно пригоняли, глаза были либо пустые, как у рыбы на прилавке, либо злые, как у цепных псов. А у этих… Настороженные и оценивающие. Но живые.

Игнат, тенью возникший у меня за плечом, наклонился к уху.

— Толковые ребята, Андрей Петрович, — прошептал он своим басом, от которого вибрировала диафрагма. — Видно, что из служивых. Спины прямые, плечи развернуты. Не сутулятся, как крестьяне. И руки… гляньте на руки. Мозоли рабочие, но пальцы не скрюченные. Мастеровые. Или унтера бывшие.

Я кивнул. Николай Павлович не обманул. Он прислал пусть не элиту, но и не каторжанинов каких-то. Не дворян, а ту самую соль земли, на которой всё держится. Тех, кто может и винтовку держать, и молот, и, если надо, своей головой думать.

— Добро пожаловать на Лисий Хвост, мужики, — сказал я громко, встав перед строем. Комары тут же радостно набросились на новую, свежую кровь, но строй даже не шелохнулся.

Они нестройно поздоровались. Пятнадцать пар глаз сверлили меня. Кто я такой? Барин? Заводчик? Очередной самодур, который будет драть три шкуры?

— Знаю, о чем думаете, — продолжил я, заложив руки за спину. — Думаете, куда вас черт занес и что от вас надо. Так вот. Слушайте внимательно, повторять не буду.

Я прошелся перед ними.

— Сейчас вы думаете, что знаете, как добывать золото. Может, кто-то из вас уже махал кайлом, может, кто-то видел, как моют песок в лотке. Но я вам скажу прямо: это все херня. Через месяц вы поймете, что до сих пор занимались ерундой. Детскими играми в песочнице.

По рядам прошел легкий шелест. Кто-то хмыкнул, кто-то переглянулся. Скепсис. Здоровый мужской скепсис. Это хорошо. Слепая вера мне не нужна.

— Здесь не каторга, — сказал я жестко. — Цепей нет. Заборов тоже. Кругом тайга — беги, не хочу. Только медведь быстрее. Здесь работа. Тяжелая и грязная работа. Кто поймет науку — озолотится. Кто будет дурака валять — поедет обратно, откуда привезли. С позором.

Я сделал паузу.

— Я Андрей Петрович Воронов. Здесь я — царь, бог и воинский начальник. Мое слово — закон. Но и спрос с меня. Кормежка — от пуза. Баня — по расписанию. Золото — честно. Вопросы есть?

Один из них, высокий, широкоплечий, с рыжими усами и перебитым, свернутым набок носом, шагнул вперед.

— А дозвольте узнать, ваше благородие, — голос у него был хриплый, прокуренный. — Жалование какое положено? И как со снастью?

— Снасть казенная, — ответил я. — А жалование… Сдельное. Оклад плюс доля от добычи. Найдешь самородок — получишь премию сразу.

В глазах рыжего мелькнул интерес.

— Доля, говоришь… — протянул он. — Это дело.

— Игнат! — позвал я. — Разместить людей. Выдать матрасы, белье, мыло. Покормить так, чтоб ложки стояли. Завтра подъем с рассветом. Покажем им хозяйство.

Утро на прииске началось рано. Туман еще висел над рекой рваными клочьями, когда мы вывели новобранцев на экскурсию.

Я шел впереди, за мной — Игнат и Архип, а следом тянулась цепочка «учеников», с любопытством вертящих головами.

Первым делом мы пошли к бутаре. Наша «стиральная машина» для золота стояла на берегу, черная от влаги и мокрой породы. Семён и Ванька уже крутились вокруг нее, проверяя крепления и смазывая вал.

— Это что за зверь? — спросил рыжий с перебитым носом. Его звали Макар, как выяснилось вечером. Бывший штейгер с казенных рудников.

— Бутара, — ответил я, подходя к агрегату. — Смотри, Макар. Сюда сыпем породу. Вода идет под напором. Барабан крутится, камни отсеивает, песок смывает на шлюзы.

Я кивнул Семёну.

— Запускай!

Загремело, заскрежетало. Вода ударила в желоб, барабан начал вращаться с утробным гулом. Семён ловко закинул пару лопат грунта в приемник.

Макар подошел ближе. Он не испугался шума. Наоборот, он прищурился, вглядываясь в то, как вода разбивает комья глины, как галька вылетает в отвал, а мутная жижа уходит на сукно.

Смотрел он так, как ювелир смотрит на бриллиант. С неподдельным интересом. Он видел суть.

— Хитро… — пробормотал он, перекрикивая грохот. — Это ж сколько рук заменяет? Десяток?

— Пятнадцать, — поправил я. — Если песок жирный.

Мы прошли дальше. Шлюзы. Длинные деревянные колоды, устланные грубым сукном.

— Андрей Петрович, а зачем тряпка-то? — спросил другой мужик, коренастый, чернявый, похожий на цыгана. — Обычно ж на вашгердах планки ставят.

— Планки крупное ловят, — пояснил я. — А самое жирное золото — пыль. Она, зараза, легкая, текучая. Планку она перепрыгнет и в реку уйдет. А за ворс цепляется. Как репей.

Я подвел их к шлюзу, где Михей аккуратно, как ребенка, споласкивал сукно в бочке. На дне бочки уже оседала серая муть с характерными желтыми искорками.

— Вот оно, — сказал я. — То, что другие в отвал пускают. Ваша премия, мужики.

Глаза у них загорелись. Они начали понимать. Одно дело — махать кайлом до кровавых мозолей наугад, и другое — видеть технологию, которая выжимает из земли всё до крупицы. Огонёк интереса, который я заметил еще вечером, разгорался в пламя.

Мы обошли весь лагерь. Тепляки, которые сейчас стояли пустыми в ожидании зимы, кузницу Архипа, где звенел молот, школу, где слышался детский гомон, лазарет, чистый до стерильности.

Макар потрогал железную трубу паровой машины, которая приводила в движение насосы. Погладил теплый металл.

— Серьезное дело, — сказал он уважительно. — У нас на руднике тоже машина была, английская. Только ломалась часто. А эта чья?

— Наша, — усмехнулся я. — Уральская. Сами делали.

К вечеру, когда солнце наконец решило, что пора и честь знать, я собрал своих «стариков» в конторе.

Семён, Ванька, Петруха, Михей, Егор. Те, кто начинал со мной, когда мы были никем. Голодные, оборванные, отчаявшиеся.

Они сидели на лавках, уставшие после смены, пили квас.

— Ну что, мужики, — сказал я, оглядывая их. — Поздравляю.

Петруха вытер усы рукавом.

— С чем, Андрей Петрович? Вроде праздника нет.

— С повышением. Теперь вы — учителя.

Петруха поперхнулся квасом. Закашлялся, выпучив глаза.

— Кто⁈ Учителя⁈ — он вытер мокрую бороду. — Андрей Петрович, окстись! Я ж буквы-то не все знаю! В школе только и научился, что имя свое царапать! Ну и Степан научил тут маленько. Какой из меня учитель? Я ж мужик простой!

Ванька захихикал, но тоже как-то нервно.

— И я! Чему я их учить буду? Азбуке?

Я подошел к ним.

— Буквы не нужны, — сказал я твердо. — Буквам их дьячок научит, если захотят. А вы их научите золоту.

Я посмотрел на Петруху.

— Помнишь, как ты пришел? Худой, как жердь.

Петруха помрачнел.

— Помню. Как не помнить. Век бога молить буду.

— А теперь? Посмотри на свои руки. Ты шлюз ставишь с закрытыми глазами. Ты по цвету песка видишь, где жила пошла. Ты бутару перебрать можешь за полчаса. Вот этому и учи.

Я обвел их взглядом.

— Вы мои мастера. Вы — носители знания. Покажите им, как промывать, как сукно стелить так, чтоб ни складки не было. Как породу читать. Покажите так, как я когда-то показал вам. Не словами умными, а руками. Делом.

Я видел, как меняются их лица. Удивление сменялось осознанием. А потом — гордостью. Той самой, настоящей мужской гордостью, которая дороже денег.

Их, крестьянских сынов, бывших рабов, которых пинали приказчики, назвали Учителями. Не холопами, не работниками. Наставниками.

Егор расправил плечи.

— Ну… коли так, — прогудел он басом. — Покажем. Чего ж не показать.

— Отлично, — кивнул я. — Завтра разбиваете их на тройки. Каждому — по три ученика. И дрючить их, как сидоровых коз, пока не научатся. Мне к весне нужны волки, а не щенки.

— Сделаем, Андрей Петрович, — серьезно сказал Михей. — Будут волки. Зубастые.

Я вышел на крыльцо. Воздух звенел от комаров, но мне было плевать. Механизм запущен. Люди есть. Технология есть.

А там, на востоке, за тысячами верст тайги, ждал Алтай. Ждала «Песчаная». И Николай Павлович, который поставил на меня, сам того не зная, ва-банк.

Ну что ж, Ваше Высочество. Мы сыграем. И карта наша бита не будет.

Рассвет над Лисьим Хвостом вставал не ласковым румянцем, а хмурым, серым полотном. Тайга просыпалась неохотно, словно похмельный мужик, которому нужно идти колоть дрова.

Мы с Аней стояли на крыльце конторы, потягивая горячий сбитень из кружек, и смотрели на плац.

Там уже строились наши новобранцы. Пятнадцать парней, которых прислал Николай Павлович. Пятнадцать надежд империи, чистых листов, на которых мне предстояло написать учебник по золотодобыче и выживанию.

Рядом, переминаясь с ноги на ногу, стояли мои «профессора».

Семён нервно теребил завязки армяка, Ванька грыз травинку, Егор хмуро проверял заточку ножа, а Петруха… Петруха выглядел так, словно собирался вести полк в штыковую атаку. Грудь колесом, борода расчесана пятерней, взгляд орлиный.

— Ну что, отцы-командиры, — сказал я, допивая сбитень. — Готовы?

— Так точно, Андрей Петрович, — гаркнул Петруха. Семён лишь кивнул, а Михей молча смотрел под ноги.

— Задача простая. Сделать из них людей. Не старателей, которые наугад землю роют, а специалистов. Гоняем до седьмого пота. Жалость оставить за воротами. Поняли?

— Поняли, — прогудел Егор. — Чай, не барышни кисейные. Справимся.

Я вышел к строю.

Новички смотрели на меня с интересом, но без страха. Солдаты, бывшие крепостные, сироты — они видели в жизни дерьма побольше моего. Их так просто голосом не возьмешь. Их делом надо брать.

— Разбиваемся на тройки! — скомандовал я. — Первая группа — к Семёну на шлюзы. Вторая — к Петрухе на бутару. Третья — с Михеем в шурфы. Четвертая — к Егору, учиться читать землю. Пятая — к Ваньке, строить макет тепляка. Потом меняемся.

Началось движение. Бестолковое, суетливое, как в курятнике, куда бросили горсть зерна.

— Отставить! — рявкнул я так, что ворона на сосне поперхнулась и испуганно каркнула. — Что за стадо? Вы артель или базарные бабы? Игнат!

Мой верный телохранитель и правая рука возник словно из воздуха.

— Тут я.

— Покажи им, как строиться надо. И как команды выполнять. Быстро.

Игнат ухмыльнулся в усы. Ему, старому служаке, это было в радость. Через пять минут на плацу воцарился относительный порядок. Тройки были сформированы.

Я махнул рукой.

— Разводи по местам. Начали.

Первый час был похож на катастрофу. Нет, не так. Это был натуральный цирк с конями, только без коней и смешно было только мне, да и то сквозь слезы.

Я ходил от группы к группе, наблюдая за процессом.

У шлюзов творился ад. Семён, обычно тихий и спокойный мужик, бегал по берегу, размахивая руками, как мельница в ураган.

— Да куда ты сыпешь, дурья твоя башка⁈ — орал он на долговязого парня, который с энтузиазмом, достойным лучшего применения, швырял породу на сукно так, словно хотел пробить шлюз насквозь. — Ты что, врага штыком колешь? Это ж сукно! Нежнее надо! Нежнее, как бабу по… кхм… по щеке гладишь!

Парень, красный как рак, пытался исправиться, но получалось только хуже. Вода хлестала через борта, муть летела во все стороны, а драгоценные крупинки, если они там и были, радостно уплывали в реку вместе с грязью.

— Угол! Угол держи! — выл Семён. — Кто тебе так лоток показал держать? У тебя ж всё золото в отвал уходит!

Я подошел ближе.

— В чем дело, Семён?

— Андрей Петрович, беда! — взмолился он. — Они ж деревянные! Привыкли, видать, на казённых приисках: бери больше, кидай дальше, пока летит — отдыхай. Никакого понятия! Они ж не моют, они воду баламутят!

Я посмотрел на новичка. Тот стоял, опустив голову, лоток дрожал в руках.

— Как звать? — спросил я.

— Федька, — буркнул он.

— Смотри сюда, Федька.

Я взял у него лоток. Зачерпнул речного песка.

— Золото — оно тяжелое. Оно ленивое. Оно хочет на дно. Твоя задача — не мешать ему. Не тряси лотком, как припадочный. Плавно. Круговыми движениями. Смываешь легкую породу, тяжелая остается. Вот так.

Я сделал пару движений. Вода закрутилась воронкой, вынося песок. На дне лотка остались черные песчинки магнетита и одна, крохотная, блестка.

— Видишь? — спросил я. — Она никуда не делась. А ты её выплескиваешь. Понял?

— Понял, — кивнул Федька.

— Работай. Семён, не ори. Показывай. Руками своими покажи, возьми его грабли в свои и поводи. Пусть мышечная память заработает.

Я пошел дальше.

На бутаре было еще веселее.

Там командовал Петруха. И, надо сказать, вошел он в роль унтер-офицера так глубоко, что Станиславский бы зарыдал от зависти.

— Крути! Крути ровнее, черт тебя дери! — гремел его голос над рекой. — Ты что, шарманку крутишь на ярмарке? Ритм нужен! Раз-два, раз-два!

Один из мужиков, здоровый детина, тащил тачку с породой по мосткам. Видимо, засмотревшись на Петруху, который прыгал вокруг бутары, как шаман с бубном, он оступился.

Тачка вильнула. Детина попытался её удержать, но законы физики были против.

С грохотом, лязгом и смачным плюхом тачка опрокинулась прямо в промывочный желоб, перекрыв поток воды.

Бутара встала. Вода тут же пошла верхом, заливая сапоги Петрухе.

— Ирод!!! — заорал Петруха так, что у меня заложило уши. — Ты что наделал, косорукий⁈ Ты мне желоб погнул! Я тебя сейчас этой тачкой…

Игнат, стоявший рядом со мной, уважительно присвистнул.

— Ишь, как раскомандовался, — хмыкнул он. — Прям фельдфебель. А ведь год назад сам лопату не с того конца держал. Растет смена, Андрей Петрович.

— Растет, — согласился я, глядя, как Петруха пинками гонит незадачливого «тачкиста» разгребать завал. — Только седых волос мне добавит.

К вечеру лагерь напоминал поле битвы после поражения.

Новички сидели у костра, вымотанные до предела. Руки дрожали, спины не гнулись. В глазах читалась одна мысль: «Куда мы попали и где здесь выход?».

Мои «учителя» выглядели не лучше. Охрипшие, злые, уставшие от бестолковости своих подопечных.

— Ну что, — спросил я их на летучке у конторы. — Как успехи?

— Дубы, — коротко резюмировал Михей. — В шурфе чуть не засыпало одного. Крепь ставить не умеют. Говорю: «Лес руби в замóк», а он мне гвоздями колотит. Какие гвозди в шурфе? Сгниет же за месяц!

— На шлюзах — половину сукна порвали, — пожаловался Семён. — Лопатами шкрябают по дну. Варвары.

— Ничего. Первый блин всегда комом. Главное — не сдаваться. Завтра продолжим. Только смените тактику. Меньше крика, больше дела. Покажите им результат. Пусть увидят золото. Когда мужик видит золото, у него мозги прочищаются.

На третий день дело пошло веселее.

Видимо, шок прошел, включились инстинкты. Или просто дошло, что я не шутил насчет «волчьего билета».

Я стоял у шлюзов и наблюдал.

Семён уже не бегал и не орал. Он стоял рядом с Федькой и спокойным, будничным голосом объяснял:

— Смотри, вода рябит. Значит, угол крутой. Поток срывает породу. Надо чуть опустить. Вот здесь подбей клинышек. Ага. Вот так. Видишь? Пошла ровно, как стекло.

Федька кивал, вытирая пот со лба, и делал. И, черт возьми, у него получалось.

На бутаре Петруха нашел подход к своим богатырям. Он устроил им соревнование.

— Кто намоет за смену больше всех — тому вечером двойная пайка мяса и чарка водки. Кто меньше всех — чистит сортир.

Мотивация сработала безотказно. Бутара крутилась так, что подшипники дымились (образно, конечно, смазывать мы их научили). Тачки летали по мосткам, как по рельсам. Никто больше ничего не ронял.

Ванька с группой «строителей» уже собрали каркас тепляка. Кривовато, конечно, но для первого раза сойдет. Ванька ходил вокруг, тыкал пальцем в щели и заставлял конопатить мхом до посинения.

— Тепло — это деньги, — наставлял он. — Будет сквозняк — печь не протопишь, грунт не оттает. Сиди потом, лапу соси.

Но больше всего меня удивил один парень в группе Егора.

Звали его Ермолай.

Егор учил их «читать» породу. Отличать пустой галечник от золотоносного песка. Дело тонкое, тут чуйка нужна.

Так вот, этот Ермолай работал с лотком так, словно родился с ним в руках. Ни одного лишнего движения. Плавно зачерпнул, крутанул, слил, крутанул… Вода уходила, оставляя на дне ровную дорожку черного шлиха.

И в этом шлихе всегда что-то блестело.

Он намывал больше всех. Спокойно, без суеты, с каким-то отрешенным выражением лица. Пока другие пыхтели и мутили воду, он уже ссыпал крупинки в баночку.

Вечером, когда лагерь затих, я увидел его у костра.

Он сидел на корточках, держа на коленях лоток. Рядом горела лучина. В руках у него была заточенная палочка, которой он аккуратно, как хирург, выбирал из песка мельчайшие золотые чешуйки.

Я подошел тихо, сел рядом на бревно.

Ермолай даже не вздрогнул. Только покосился на меня глазом и продолжил работу.

— Добрый вечер, — сказал я.

— И вам не хворать, Андрей Петрович, — ответил он хриплым, прокуренным басом.

— Хорошо работаешь, Ермолай. Руки правильные.

Он хмыкнул, не отрываясь от лотка.

— Руки как руки. Жрать хотят, вот и работают.

— Откуда у тебя это? — спросил я прямо. — Так лоток крутить за три дня не научишься. Опыт видно.

Ермолай замер. Положил веточку. Посмотрел на огонь.

— Был опыт, — неохотно сказал он. — На казённых приисках. Десять лет горбатился.

И как там?

Он сплюнул в костер.

— Ад там, Андрей Петрович. Настоящий ад. Людей за скот держат. Норма такая, что сдохнуть проще.

Он помолчал, ворочая палкой угли.

— Там же как работают⁈ Надсмотрщики ходят с плетками. Чуть что не так — по хребту. Утаил крупинку — запорют до смерти. Золото там кровью пахнет. Я видел, как мужики кору жрали с голодухи, а золото в казну пудами сдавали.

Голос его стал глухим.

— Я знал, что можно лучше. Видел, как песок идет. Чувствовал, где жила. Но попробуй скажи мастеру или приказчику. «Ты кто такой, смерд, чтоб меня учить?». И плетью поперек хари. Вот, память осталась. За то, что подсказал штейгеру, где шурф бить. Он меня сапогом в лицо, а сам потом в том месте самородок с кулак поднял. Мне — шиш, ему — премия.

Он повернулся ко мне. В глазах стояла такая тоска и злость, что мне стало не по себе.

— Я думал, везде так. Что мы для господ — мясо. А тут…

Он обвел рукой лагерь.

— Тут вы Семёна учителем поставили. Ваньку. Петруху. Они ж такие же, как я. Лапотники. А ходят — грудь колесом. Их слушают. Им верят.

Я сидел и молчал. Что тут скажешь? Сказать: «Да, я хороший барин»? Глупо и пошло. Сказать: «Терпи, казак»? Еще глупее.

Иногда молчание — это лучший ответ.

— Здесь по-другому, Ермолай, — сказал я наконец. — Здесь золото пахнет работой, а не кровью. И если ты знаешь, как лучше — говори. Я услышу. Семён услышит. Игнат услышит.

Он посмотрел на меня недоверчиво. Привычка ждать удара въелась в него глубоко.

— И плетью не дадут?

— Не дадут. А если дадут — скажешь мне. Я тому сам нос сверну.

Ермолай вдруг улыбнулся. Криво, но искренне.

— Добро, Андрей Петрович. Я запомню.

На следующий день я подошел к Семёну.

— Семён, принимай назначение. Ставлю к тебе Ермолая помощником.

Семён удивился.

— Да он же новенький, Андрей Петрович! Без году неделя!

— Он мастер, Семён. У него глаз — алмаз, а руки золотые. Он тебе фору даст. Присмотрись к нему. И не дави. Дай ему волю. Пусть покажет, что умеет.

И это сработало.

Ермолай, получив хоть какое-то доверие, расцвел. Он не командовал, нет. Он просто встал рядом с новичками и начал работать. Молча и спокойно.

Новички смотрели на него и пытались повторять. И у них получалось.

К концу недели бригада Семёна, где «запевалой» стал Ермолай, выдала рекордную выработку. Чистейший шлих, ни пылинки в отвале.

Вечером, сидя на крыльце конторы с кружкой чая, я наблюдал за лагерем.

Там, у костра, сидели мои старожилы. Семён, Петруха, Ванька, Егор. И рядом с ними — Ермолай. Они о чем-то спорили, смеялись, рисовали прутиком на песке схемы шлюзов.

Между ними стерлась грань «учитель — ученик». Теперь это была стая. Единый организм, спаянный общим делом.

У Семёна спина распрямилась. У Петрухи пропал этот напускной фельдфебельский гонор, появилась спокойная уверенность.

Я смотрел на них и чувствовал странное щемящее чувство в груди. Не гордость за себя — мол, какой я молодец, организовал всё. Нет.

Я гордился ими.

Этими мужиками, которые еще вчера были ничем. Пылью под сапогами империи. А сегодня они стали Мастерами. Людьми, у которых есть достоинство. Которые знают себе цену.

И это, наверное, было важнее всего золота, что они намоют для Николая Павловича. Золото можно потратить, пустить на пушки или балы. А люди… Люди с расправленными плечами — это фундамент, на котором можно построить что угодно. Даже новую Россию.

— Ну что, Андрей Петрович, — подошел Игнат, садясь на ступеньку ниже. — Вроде получается?

— Вроде получается, Игнат, — кивнул я. — Волки растут. Зубы режутся.

— Николай Павлович доволен будет?

— Если не дурак — будет. А он не дурак.