Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6

Глава 17

А я стоял у темного окна и смотрел в ночь, чувствуя себя проклятым пророком. Мой дар и мое проклятие — знать. Знать то, что еще не случилось. Видеть за лесом дымящие трубы заводов, слышать гул моторов, чувствовать гарь великих войн. И тащить этот груз в одиночку, потому что объяснить это некому.

За окном на улице слышался смех. Грубый, мужской хохот, звон какой-то посуды. Артельщики ужинали у костра. Им было хорошо. У них была каша с мясом, чарка водки и теплая ночь. Они жили здесь и сейчас, счастливые в своем неведении.

Я загасил вонючую сальную свечу. Комната погрузилась в темноту, лишь полоска лунного света падала на пол.

Хватит. На сегодня хватит быть прогрессором, пророком и инженером. Я устал.

Я вышел из конторы, вдохнув полной грудью прохладный ночной воздух, пахнущий хвоей и дымком. Ноги сами понесли меня к нашему с Аней дому.

Свет в окне еще горел.

Я тихонько приоткрыл дверь.

Она сидела в кресле, поджав ноги, с книгой на коленях. Обычной, бумажной книгой, а не чертежом редуктора. Увидев меня, она отложила «Руслан и Людмила» и улыбнулась. Тепло, по-домашнему, без той деловой искорки, с которой мы обычно обсуждали давление пара и марку стали.

— Закончил свои тайные дела? — спросила она.

— На сегодня — да.

— И что это было? Очередной танк? Или пушка, стреляющая на луну?

— Нет, — я подошел и сел на подлокотник ее кресла. — Всего лишь лампа. Чтобы тебе было удобнее читать по вечерам.

Она рассмеялась, откинула голову, глядя на меня снизу вверх. И в этот момент, глядя в ее глаза, я почувствовал, как напряжение отпускает. Нефть, паровозы, Император — все это отступило куда-то на второй план, стало неважным фоном.

Я был просто мужчиной, который вернулся домой. И я был, черт возьми, живым.

Фома вернулся на рассвете двадцать первого дня.

Я ждал его позже. По моим расчетам, даже если бы они шли ходко, без завалов и плутаний, раньше двадцать пятого их духу здесь быть не должно. Тайга — не Невский проспект, тут прямых путей нет, а с грузом и подавно.

Но он приехал. Один.

Я увидел его в окно конторы — он шел через плац, сутулясь под тяжестью мешка за плечами. Шел тяжело, но не как загнанная лошадь, а как мужик, который сделал дело и теперь несет результат. Сеньки и Прошки с ним не было.

Сердце пропустило удар. Неужели сгинули? Болото, медведь или лихие люди?

Я выскочил на крыльцо. Фома поднял голову, увидел меня. Лицо серое от усталости, глаза запали, борода в репьях и хвое. Он даже не кивнул — просто поднялся по ступеням, тяжело дыша, и прошел мимо меня в контору.

— Живы? — спросил я в спину, захлопывая дверь.

— Живы, Андрей Петрович, — хрипло отозвался он, скидывая мешок на пол. Звук получился глухой, тяжелый, словно там лежали камни. — На месте оставил. Лагерь стерегут. И находку.

Он опустился на лавку, вытянув ноги в грязных, сбитых сапогах.

Я молча налил ему ковш воды из ведра. Фома пил долго, жадно, кадык ходил ходуном. Вода текла по бороде на пропыленный армяк. Допив, он с грохотом поставил ковш на стол и вытер губы рукавом.

— Нашли?

Вместо ответа он потянул завязки мешка. Узлы были затянуты намертво. Фома дернул раз, другой, потом просто достал нож и полоснул по шнурку.

Внутри что-то звякнуло. Глухо, керамически.

Он выставил на стол три глиняные бутыли. Узкогорлые, пузатые, такие обычно используют под масло или вино. Горлышки были заткнуты деревянным чопиком, да еще и тряпицей замотаны.

— Вот, — сказал он, пододвигая их ко мне. — Ваш заказ. Кровь земли.

Я протянул руку. Бутыль была тяжелой и прохладной. Я поднес её к свету, но толстая глина не просвечивала.

Достал свой нож. Срезал тряпицу, поддел чопик. Выдернул эту самодельную пробку.

И контора наполнилась запахом.

Это был запах не дегтя, не гнилого болота и не тухлых яиц, хотя нотки сероводорода там присутствовали. Это был запах гаража. Запах старого дизельного двигателя. Запах мощи.

Нефть.

Я наклонил бутыль. Густая, темно-коричневая, почти черная жидкость лениво плеснула о край. На поверхности, там, где свет падал из окна, маслянисто переливалась зеленоватая пленка.

У меня перехватило дыхание. В груди вдруг стало тесно, словно легким не хватало воздуха.

Я держал в руках не просто грязную жижу. Я держал в руках двадцатый век. Танки, самолеты, тепловозы, пластик, асфальт. Войны и победы. Миллиарды рублей и долларов, которые еще даже не напечатаны.

— Ну и вонища… — проворчал Фома, морщась. — Сенька чуть не сблевал, когда черпали. Говорит, дохлятиной несет.

— Это не дохлятина, Фома, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от черного зеркала в горлышке. — Это запах денег. Больших денег.

— Ну, вам виднее, — он пожал плечами. — Мне так деготь березовый милее.

— Где нашли?

— Как и сказывал. Южнее Синтура, верст тридцать будет. Овраг там глубокий, ручей его пропилил. Берег глинистый, обрывистый. Вот из стены и сочится.

— Сильно?

— Не фонтан, конечно, — Фома покрутил рукой в воздухе. — Но капает споро. Как кровь из раны, если не перевязать. В низине лужа набралась, черная такая, густая. Сажени три в поперечнике будет. Птица туда села — и всё, прилипла. Перья слиплись, утонула. Гиблое место. Зверь туда не ходит. Только раз следы рыси видели, да и та стороной прошла.

Я достал из шкафа стеклянную мензурку, оставшуюся от Раевского. Осторожно, стараясь не пролить ни капли, плеснул туда немного жидкости из бутыли.

Стекло окрасилось в благородный янтарный цвет. На просвет жидкость была чистой, без песка и мусора — видимо, отстаивалась в той самой луже.

— Подъехать можно? — спросил я, разглядывая «анализ».

— На телеге — нет, — отрезал Фома. — Даже не думайте. Там бурелом, да и овраги такие, что колеса оставите. Бродов много, речушки петляют. Лошадь ноги переломает.

Он помолчал и добавил:

— Но на Ерофеиче прошли легко.

Он посмотрел на меня с хитрым прищуром.

— Мы ж на них и не такое брали.

— Вода там есть? Рядом с лужей?

— Тот самый ручей. Чуть выше по течению вода чистая, холодная, пить можно. Мы пробовали — ничего, животы не скрутило. А ниже, где жижа стекает, там уж всё, отрава.

— Место укромное?

— Глухомань, Андрей Петрович. Там и вогулы-то редко бывают. Злого духа боятся. А уж русскому человеку там делать нечего.

Я взял со стола лучину.

— Смотри, Фома.

Я окунул лучину в мензурку. Черная жидкость облепила дерево. Вытащил, поднес огонек свечи.

Яркое, злое оранжевое пламя рвануло вверх, выбрасывая клубы жирной черной копоти. Лучина гудела, огонь жадно пожирал масло.

Фома отшатнулся на лавке, инстинктивно прикрываясь рукой.

— Тьфу ты, пропасть! — выдохнул он. — Горит, как порох дьявольский! Я ж говорю — нечистое это дело.

— Нечистое, говоришь? — я задул пламя, помахал рукой, разгоняя копоть. — Это самая чистая энергия, какую нам земля дала. Ценнее золота, Фома. Золото — это металл. Холодный. А это — огонь. Жизнь для машин. Просто пока об этом никто не знает. Кроме нас с тобой.

Я поставил мензурку обратно на стол. Черная кровь земли успокоилась, снова став просто грязной жидкостью.

— Я еду, — решил я. — Лично.

Фома вздохнул, но спорить не стал. Знал — бесполезно.

— Когда?

— Завтра. Ты сегодня отдыхай, отъедайся, в баню сходи. А завтра с рассветом выдвигаемся. Возьмем «Ерофеича» и «Ефимыча». На двух машинах надежнее. Бочки возьмем сразу. Если место стоящее — надо сразу пробу брать серьезную, не бутылочками.

— Два-три дня туда, столько же обратно, — прикинул следопыт. — Если погода не испортится.

— Вот и отлично. Иди, Фома. Ты большое дело сделал. Больше, чем сам думаешь.

Он встал, кряхтя, разминая затекшую спину.

— Пойду. А то от этой вашей «ценности» голова кругом идет. Воняет, спасу нет.

Он ушел, плотно притворив дверь.

Я остался один.

Три глиняные бутылки стояли на столе, словно идолы новой веры. Я снова открыл пробку, вдохнул этот запах. Для кого-то — вонь. Для меня — аромат победы.

Взял чистый лист бумаги. Плеснул на него каплю нефти.

Жидкость впиталась моментально, поползла в стороны жирным, полупрозрачным пятном, искажая волокна бумаги. Пятно росло, меняло форму, становилось похожим на карту какого-то неведомого материка. Материка, который мне предстояло открыть и завоевать.

— Вот она, — прошептал я в тишину конторы. — Новая глава.

Голова работала четко и холодно.

Значит, выход есть. И он доступен. Не надо бурить скважины на километр, не надо строить вышки. Просто приезжай и черпай ведром. На первое время хватит. А там… Там видно будет.

Новая война. Теперь не за золото. За энергию.

Новая империя.

И начинается она не с торжественного манифеста, не с парада на Красной площади. Она начинается здесь. В глухой тайге, в бревенчатой избе, с вонючей лужи в овраге и грязного пятна на бумаге.

Я посмотрел на свою руку. На пальцах остались темные маслянистые разводы. Потер их большим пальцем. Жирные, не смываются просто так.

Я закрыл бутыль, тщательно протерев горлышко тряпкой. Спрятал «сокровище» под стол, подальше от глаз. Завтра. Всё будет завтра.

А сегодня надо подготовить машины. Проверить траки. Залить воду. И сказать Ане, что нас ждет небольшая прогулка. Романтическая. К нефтяной луже. Ей понравится. Она любит такие вещи.

Утро перед отъездом выдалось суматошным. Лагерь гудел, как потревоженный улей. В кузнице уже звенел молот, с лесопилки доносился визг пилы, а над столовой поднимался вкусный дымок каши.

Я нашел Архипа у верстака, где он раскладывал листы железа. Кузнец хмурился, что-то прикидывая в уме, и чертил углем прямо по верстаку.

— Архип! — окликнул я его, перекрывая шум.

Он поднял голову.

— Тут я, Андрей Петрович. Чего шуметь?

— Мы уходим. Дней на пять, может, на семь.

Архип кивнул, не задавая лишних вопросов. Он знал: если барин срывается в тайгу с бочками, значит, дело пахнет либо деньгами, либо порохом. В нашем случае — керосином, но он пока об этом не догадывался.

— К моему возвращению, — я понизил голос, наклоняясь ближе, — тот аппарат, что мы обсуждали… Куб перегонный. Он должен стоять. Хотя бы вчерне. Склепанный, прочеканенный. Змеевик согни.

Кузнец почесал бороду, оставляя на ней сажный след.

— Семь дней… — протянул он с сомнением. — Срок малый, Андрей Петрович. У меня заказ на оси горит, да и траки лить надо.

— Оси подождут. Траки тоже. А это — нет. — Я посмотрел ему в глаза. — Это, Архип, ключ к новой силе. Сделай. Людей дам сколько скажешь, железо бери любое. Но чтоб к приезду стоял.

Он вздохнул, но в глазах мелькнул азарт мастера, которому бросили вызов.

— Ладно. Будет стоять. Кривой, косой, но герметичный. Ступайте с богом.

Фома утром выглядел не на много лучше, чем вчера вечером. Я посмотрел на него — вымотался парень.

— Фома, скажи, ты назад когда возвращался — прямиком шел?

— Да, Андрей Петрович. Старался по прямой. Но сами же знаете какая прямая в тайге — то болото, то река…

— Значит колея осталась после вездехода?

— Знамо дело, что осталась. Правда, где по камням ехал, там не видать будет, но в целом есть. По ней и поедем.

— Поедем, Фома. Только мы с Аней. А ты лучше отдохни.

Наш вечный проводник недоуменно посмотрел на меня.

— Ты мне живым и здоровым нужен, — пояснил я ему свое решение. — А видок у тебя сейчас такой, что краше в гроб кладут.

— Андрей Петрович, да готов я. По дороге отдохну.

— Сказал отдыхать, значит отдыхай. Вон, если хочешь — Архипу поможешь потом.

Дорога на север — это не прогулка по Невскому. Это испытание для ходовой части и позвоночника. Но наши машины держались молодцом.

«Ерофеич» шел головным, прокладывая колею там, где раньше ходили только лоси да вогулы. Анна сидела за рычагами, сосредоточенная и серьезная, лишь изредка смахивая со лба выбившуюся прядь. Я ехал следом на «Ефимыче», везя пустые бочки и запас угля.

Тайга принимала нас настороженно. Ветки хлестали по броне, словно пытаясь остановить непрошеных гостей, корни норовили подлезть под гусеницу. Но мы перли вперед с упрямством железных носорогов.

Три дня пути слились в однообразную череду подъемов, спусков, бродов и коротких привалов.

На третий день к обеду воздух изменился.

Сначала появился запах. Едва уловимый дух, который ни с чем не спутаешь. Смесь тухлых яиц, битума и чего-то сладкого, приторного.

— Чуешь? — крикнул я Анне, когда мы остановились на пригорке.

Она высунулась из люка, поморщилась.

— Чем это несет?

— Деньгами, Аня. Деньгами и будущим светом.

Мы спустились в низину.

Здесь, среди чахлых березок и пожухлой травы, стояла избушка. Даже не изба, а так — добротная времянка, срубленная на скорую руку, но с умом. Крыша крыта лапником и дерном, щели проконопачены мхом. Из трубы вился дымок.

На крыльцо выскочил Сенька, а за ним, протирая глаза, вывалился Прошка.

— Андрей Петрович! — заорал Сенька, размахивая шапкой. — Приехали!

Мы заглушили машины. Тишина навалилась на уши ватной подушкой, в которой звенел только писк комаров.

— Здорово, орлы, — сказал я, спрыгивая на землю. Ноги гудели после долгой тряски. — Как вы тут? Не одичали?

— Да куда там, — ухмыльнулся Прошка. — Медведь приходил, понюхал воздух, чихнул и ушел. Даже зверю тут тошно.

Я подошел к краю поляны.

Земля здесь была черной и маслянистой. Трава не росла, лишь торчали какие-то жалейные стебли, покрытые нефтяной пленкой.

— Показывайте, — велел я.

Мы обошли территорию.

Это было не одно месторождение. Это была целая система ран. Земля кровоточила нефтью.

Первая лужа, та самая, про которую говорил Фома, была самой большой. Сажени три в поперечнике, густая и черная, как деготь. Поверхность ее была зеркальной, неподвижной, лишь изредка со дна поднимался ленивый пузырь газа и лопался с чмокающим звуком.

— Раз… — посчитал я.

Мы прошли дальше по ручью.

— Два. Три…

В овраге, метрах в пятистах, сочилось прямо из стены. Нефть стекала по глине жирными черными сосульками, капала в небольшую ямку, переполняла ее и текла дальше, отравляя ручей разноцветными разводами.

Мы лазили по бурелому полдня. Я отмечал места на карте, которую набрасывал прямо на ходу в блокноте.

Восемь.

Восемь выходов. Восемь источников, где нефть лежала на поверхности. Не надо бурить. Не надо строить вышки. Просто бери ведро и черпай.

— Сколько набрали? — спросил я Сеньку, когда мы вернулись к избушке.

— Бочек десять полных, все, что с собой привезли, — отчитался он. — И еще в яме набралось, мы её расширили, глиной обмазали, чтоб не уходило.

— Грузимся. Забираем всё, что влезет. И вас забираем. Хватит тут сидеть, комаров кормить. Никто сюда кроме нас не сунется.

Работа закипела. Бочки были тяжелыми и скользкими. Мы катали их по доскам, затаскивали на броню, крепили веревками. Я перемазался с ног до головы, куртка пропиталась этим запахом насквозь, но мне было плевать. Я чувствовал себя конкистадором, грузящим золото инков. Только мое золото было черным и жидким.

Обратный путь дался легче. Машины, хоть и нагруженные под завязку, шли уверенно, словно чувствовали, что везут ценный груз домой.

Погода стояла изумительная. То самое короткое уральское лето, когда жара спадает, но холод еще не наступает, а воздух прозрачен и чист.

До Лисьего Хвоста оставалось часов пять ходу. Мы выехали к широкому, каменистому перекату реки. Вода здесь была низкая, едва доходила до середины колеса, но быстрая и холодная.

Я ехал замыкающим. Смотрел на воду, бурлящую вокруг гусениц. И вдруг заметил движение.

Там, в затишье за большим валуном, стояли рыбины.

Хариус.

Крупный, с темными спинами и огромными спинными плавниками, которые колыхались в потоке, как паруса. Их было много. Они стояли плотно, носами против течения, лениво шевеля хвостами.

— Стой! — заорал я, стравливая пар.

Машина клюнула носом и встала. Аня впереди тоже остановилась, высунулась из люка с испуганным лицом.

— Что случилось? Поломка?

— Рыба! — гаркнул я, спрыгивая в воду. — Глуши моторы!

Сенька и Прошка посыпались с брони, как горох.

— Где рыба? Какая рыба?

— Вон там, за камнем! Хариус! Косяк стоит!

Охотничий азарт ударил в голову почище любого вина. Я скинул сапоги, подвернул штаны до колен. Вода обожгла холодом, но это только подстегнуло.

— Окружай! — скомандовал я шепотом. — Сенька, заходи сверху! Прошка, снизу, с переката, шугай их на отмель! Аня, ведро тащи!

Мы рассыпались цепью. Хариус — рыба осторожная, но на перекате, в бурлящей воде, да еще когда солнце бьет в глаза, он теряется.

— Давай!

Я плеснул водой, загоняя стаю в каменный мешок у берега. Сенька ухнул, прыгнув в воду с разбегу. Прошка орал дурным голосом, колотя палкой по воде.

Рыба заметалась. Серебристые молнии замелькали в воде.

Я увидел здоровенного хариуса, который пытался проскочить между моих ног. Не думая, я рухнул на колени, выбрасывая руки вперед.

Пальцы сомкнулись на скользком, холодном теле. Рыба билась, сильная, упругая мышца, но я держал крепко, прижимая ее ко дну.

— Есть! — заорал я, выбрасывая добычу на берег.

Хариус заплясал на гальке, сверкая чешуей.

— И у меня! — вопил Сенька, прижимая к груди рыбину.

Это было какое-то первобытное безумие. Мы ловили рыбу голыми руками, мокрые, грязные и хохочущие. Аня бегала по берегу с ведром, подбирая улов, и смеялась так звонко, что перекрывала шум реки.

Через десять минут всё было кончено. Косяк ушел, но в ведре билось десятка полтора отборных хариусов. Грамм по семьсот, не меньше.

Мы вылезли на берег, отдуваясь и капая водой.

— Ну добытчики… — Аня покачала головой, глядя на нас. — И что теперь с этим богатством делать? До лагеря пять часов, по жаре протухнет.

Я достал нож.

— Соль есть?

— Найдется, — кивнул Прошка и полез в мешок.

— Малосолку сделаем. Пятиминутку.

Я взял первую рыбину. Вспорол брюхо одним движением, вытряхнул внутренности. Промыл в реке. Отрезал голову и хвост.

— Чистите, мужики. Только быстро.

Мы распластали рыбу на плоском камне. Я щедро посыпал розовое нежное мясо крупной солью, переложил слоями с травой в ведро, придавил крышкой.

— Всё. Грузимся и едем. Через пару часов будет готово.

Через два часа мы встали на привал у опушки леса.

Я достал ведро с рыбой. Открыл крышку.

Запах ударил в нос такой, что рот мгновенно наполнился слюной. Свежая рыба, соль и немного речной прохлады. Мясо хариуса чуть побелело, стало плотным.

Я достал кусок, отряхнул лишнюю соль.

— Пробуй, — протянул я Ане.

Она посмотрела с сомнением.

— Сырую? Андрей, это же… дикость.

— Это не сырая. Это просол. Ешь, не бойся.

Она осторожно взяла кусочек двумя пальцами. Понюхала. Потом, зажмурившись, откусила.

Я ждал.

Глаза ее распахнулись.

— Боже… — прошептала она. — Как же вкусно. Оно тает…

— А то!

Я сам схватил кусок, отправил в рот. Вкус был божественный. Нежный и в меру соленый. С черным хлебом — лучшая еда на свете.

Сенька с Прошкой уплетали за обе щеки, только хруст стоял.

Мы сидели на траве, грязные, пропахшие нефтью и рыбой, ели малосолку руками и были абсолютно счастливы.

Домой вернулись уже в глубоких сумерках.

Лагерь встретил нас огнями и лаем собак. Архип вышел встречать, увидел груженые машины, хмыкнул в бороду удовлетворительно.

— Привезли-таки грязь свою?

— Привезли, Архип. Десять бочек жидкого золота. Куб готов?

— А куда он денется. Стоит, ждет.

Я устало кивнул.

— Добро. Завтра посмотрим. А сейчас — баню. И спать.

В бане я смывал с себя дорожную пыль, запах нефти и усталость. Горячий пар выбивал из тела остатки напряжения. Аня красная, распаренная, хлестала меня веником, приговаривая:

— Это тебе за танки… Это за нефть… А это за то, что заставил рыбу сырую есть!

Потом мы, замотанные в простыни, пили чай на веранде нашего дома. Ночная прохлада приятно холодила кожу. Я смотрел на звезды и понимал: еще один шаг сделан. Керосин будет. Дизель будет. Империя будет стоять крепко.

Но сейчас мне просто хотелось спать.

Я обнял Аню, вдохнул запах ее волос, смешанный с запахом березового веника, и провалился в сон без сновидений. Тяжелый и заслуженный сон человека, который вернулся с победой.