Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6

Глава 21

— Степан Михайлович, — начал я, отставляя пустую чашку. — Дело у меня к тебе деликатное. Разведай-ка ты аккуратненько, кто у нас в губернии «горными маслами» да дёгтем промышляет. Только тихо, без шума и пыли. Словно невзначай. В кабаке спроси, на ярмарке уши погрей. Конкуренты мне в этом деле не нужны.

Степан поднял на меня взгляд поверх очков. В глазах его читалось легкое недоумение. Ладно бы я про золото спросил или про Демидовские новые плавильни. А тут — дёготь.

В разговор тут же вклинился Демьян. Парень сидел за соседним столом, заваленным гроссбухами, и, казалось, был полностью погружен в подсчеты поставок сахара, но уши у него работали исправно.

— Помилуйте, Андрей Петрович, — он даже перо отложил, промокнув кляксу песком. — Да кто ж в здравом уме этим баловством всерьез заниматься будет? «Горное масло»? Это ж мусор. Крестьяне его ведрами черпают, где выходы этой жижи есть да копыта лошадям мажут от гниения, да телеги, чтоб не скрипели. Вонь одна, а прибыли — пятак в базарный день.

Он пренебрежительно махнул рукой.

— Купцы нос воротят. Если кто и приторговывает, так это мелкие лавочники, да и то — попутно с дегтем березовым. Серьезные люди в такие ямы не лезут.

— Вот и славно, — кивнул я. — Значит, поляна чистая.

Я встал и прошелся по кабинету. Половицы скрипнули под сапогами.

— Степан, пиши задачу. Скупить права. Масштабно.

Степан замер с пером в руке.

— На что права? На дёготь?

— На землю, Степан. На все пустоши, овраги, неудобья и болота в радиусе двадцати вёрст от того нефтяного оврага, что мы застолбили. Хватай всё, что плохо лежит. Казенные земли — в аренду на бессрочное время или сколько сейчас полагается. Ничейные — оформляй в собственность.

— Андрей Петрович, — осторожно начал Степан. — Это ж деньги. Пустоши эти — они ж потому и пустоши, что там даже коза ноги переломает. Ни пашни, ни лесу строевого. Зачем нам столько гнилой земли?

— Затем, что мне нужна тишина, — отрезал я. — Я хочу, чтобы вокруг нашей «нефтяной лужи» был буфер. Чтобы ни одна душа не могла там колышек вбить и заявить, что нашла что-то интересное. Бери дёшево. Торгуйся, жалуйся на бедность, говори, что надо куда-то отходы сваливать или выпас для лошадей устроить. Главное — без шума. Чтобы в Горной конторе не поняли, зачем Воронову столько болот понадобилось.

Степан вздохнул, но кивнул. Он уже привык: если барин велит скупать болота — значит так надо. Демьян что-то быстро пометил в своем блокноте.

Ближе к вечеру дверь конторы распахнулась, впуская уличный шум и Семёна. Вид у него был торжествующий, хоть и слегка помятый. Шапка сбита на затылок, армяк нараспашку, а лицо сияет, как медный таз после чистки.

— Ну⁈ — мы со Степаном спросили хором.

Семён молча вытащил из-за пазухи сложенный вчетверо лист плотной бумаги и с поклоном положил передо мной на стол.

— Вот, Андрей Петрович. Извольте получить. «Дозволение на промысел и переработку земляных смол и иных ископаемых нерудного свойства».

Я развернул документ. Гербовая печать и подпись столоначальника, сургуч еще пахнет канифолью.

— Трудно было? — спросил я, пробегая глазами текст.

— Да какое там! — Семён махнул рукой и плюхнулся на лавку, вытирая пот со лба. — Пришел я, значит. Народу — тьма. Все лезут, толкаются, кто про лес, кто про межу спорит. Я к столоначальнику бочком-бочком. Говорю: «Барин, дозвольте мужикам смолу копать, мочи нет, телеги скрипят, кони дохнут, а деготь нынче дорог».

Семён хихикнул в кулак.

— Он на меня зыркнул, как на вошь. Бумагу взял, носом поводил. «Что за смола такая?» — спрашивает. А я ему: «Да дрянь, ваше благородие, из земли сочится, воняет страсть, но колеса мазать годно. Земля-то там — тьфу, овраг поганый». Ну и сунул ему под лист полтинник серебром.

Я рассмеялся. Полтинник. Цена империи.

— И что?

— Да он даже читать толком не стал! Сгреб полтинник в ящик, печать шлепнул, закорючку поставил и говорит: «Иди, дурак, копай свою грязь. Только лес казенный не порти». И выгнал.

Я держал этот лист в руках. Легкий, чуть шершавый. Обычная бумага. Но по весу она сейчас была тяжелее, чем слиток золота. За этими чернильными закорючками стояли миллионы пудов жидкого огня. Танковые армады, ревущие дизели, свет в тысячах окон, тепло в домах. Власть.

За этой бумажкой стояло будущее, которое я украл у двадцать первого века и притащил сюда, в девятнадцатый, за пазухой у Семёна.

Степан, наблюдавший за мной, вдруг перестал скрипеть пером. Он снял очки, протер их краем сюртука и внимательно посмотрел на мое лицо.

— Андрей Петрович… — тихо сказал он. — Вы так на эту бумагу смотрите… Будто там дарственная на все золотые рудники Урала, а не дозволение в болоте ковыряться.

Я поднял на него глаза. Улыбка вышла сама собой.

— Степан, — сказал я, аккуратно складывая документ по старым сгибам. — Запомни этот день. Это болото стоит дороже всех наших приисков, вместе взятых. Дороже Демидовских заводов. Просто пока об этом знаем только мы с тобой. Да еще Аня.

Степан долго молчал. Он смотрел на меня, на бумагу, потом перевел взгляд на горшок с керосином, стоящий на полке, оценивая масштаб игры.

Он медленно кивнул.

— Понял, Андрей Петрович. Молчу.

Я подошел к стене, где стоял массивный кованый сундук — наш «сейф». Достал ключ, висевший на шее на шнурке. Тяжелая крышка откинулась.

Там, в глубине, уже лежали копии самых ценных наших активов: патент на радио с личной подписью Великого Князя, купчие на «Лисий хвост» и «Змеиный», векселя.

Я положил разрешение на добычу нефти поверх всего.

Захлопнул крышку. Щелкнул замок.

— Всё, — выдохнул я. — Теперь эта земля наша. И то, что под ней — тоже.

Я повернулся к Семёну, который сидел на лавке, довольный собой.

— Молодец, Семён. Премию получишь у Степана. А теперь иди, отдохни. Завтра работы будет много. Теперь нам эти «неудобья» надо осваивать. Да так, чтобы комар носа не подточил. И копию не забудьте сделать со всеми печатями.

Семён с поклоном вышел.

Я подошел к окну. Вечерний Екатеринбург зажигал огни. Тусклые, желтые пятна сальных свечей и масляных фонарей. Город тонул в сумерках.

Скоро я это исправлю. Очень скоро.

Утро началось не с петухов и даже не с лязга железа, к которому я привык на прииске. Оно началось с тихой, но неумолимой суеты.

Я приоткрыл один глаз.

Аня уже не спала. Более того, она была в процессе сборов, который я, человек, привыкший к армейской скорости подъема, мог сравнить разве что с подготовкой к коронации.

На прииске её утренний ритуал занимал от силы три минуты: плеснуть в лицо ледяной водой из умывальника, заплести косу, натянуть штаны и куртку. Всё. Она была готова командовать, чертить и лезть в самое пекло.

Здесь, в городской спальне, происходила какая-то магия, недоступная моему инженерному уму.

Она сидела перед зеркалом в одной нательной рубашке, расчесывая волосы. Медленно и вдумчиво. Словно от каждого движения гребня зависела судьба империи. Вокруг неё на столике громоздились баночки, скляночки, пудреницы и еще бог весть что, назначения чего я даже угадать не брался.

Я наблюдал за этим из-под одеяла, стараясь не выдать себя.

Полтора часа.

Я засек время по карманным часам, лежавшим на тумбочке. Полтора часа она приводила себя в боевую готовность, чтобы просто пойти к портнихе. За это время Архип успел бы отковать пару осей, а мы с Сенькой — загрузить «Ефимыча» под завязку.

Когда она, наконец, повернулась ко мне — сияющая, пахнущая чем-то цветочным и невыносимо свежим, с уложенными в сложную прическу волосами, я только выдохнул.

— Доброе утро, душа моя. Ты решила объявить войну мадам Дюбуа еще до начала сражения?

Аня, улыбнувшись фыркнула и поправила манжету на рукаве платья.

— Это вежливость, Андрей. К модистке нельзя идти растрепой. Она должна видеть фактуру, с которой работает, а не лесное чучело. Вставай, лежебока. Нас ждут великие дела.

Великие дела располагались на Вознесенском проспекте, в добротном каменном доме. Вывеска гласила: «Modiste Madame Dubois. Моды и уборы».

Мы поднялись на второй этаж. Дверь звякнула колокольчиком, и нас накрыло запахом лаванды и горячего крахмала. Внутри было светло, чисто и… страшно. Страшно чисто для человека, который последние месяцы провел по колено в мазуте.

Навстречу выплыла сама хозяйка.

Мадам Дюбуа оказалась крохотной, сухой француженкой лет пятидесяти. Вся она состояла из острых углов, накрахмаленных юбок и булавок, торчащих в прическе, как антенны радиста.

Взгляд у неё был рентгеновский. Она окинула Аню с головы до пят, задержалась на секунду на её талии, хмыкнула и перевела прицел на меня.

— Bonjour, mademoiselle Demidova, — проскрипела она. — Я получила вашу записку. И месье… Воронов, полагаю?

Я поклонился, чувствуя себя медведем, забредшим в лавку фарфора.

— Рад знакомству, мадам.

— Посмотрим, — многозначительно ответила она. — Анна Сергеевна, ma chérie, вы похудели. Тайга вам не к лицу, кожа обветрена. Ничего, мы это поправим шелком и правильным цветом. Проходите за ширму.

Аня бросила на меня извиняющийся взгляд и скрылась в недрах мастерской.

Я остался стоять посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Вокруг висели манекены в полуготовых нарядах, лежали обрезы тканей.

— Месье, — голос мадам донесся из-за ширмы, где уже шуршала одежда. — Вы тут лишний.

— Простите? — не понял я.

— Мужчинам нельзя, — отрезала она, появляясь передо мной с сантиметровой лентой на шее, как удавом. — Это таинство. Дурная примета — видеть невесту в процессе создания. Идите. Погуляйте. Выпейте… что вы там пьете? Квас? Водку?

— Я подожду здесь, в кресле…

— Нет! — она топнула маленькой ножкой. — Вы будете смущать. Вы будете вздыхать. Вы будете смотреть на часы. Вон. В коридор. Нет, лучше на улицу. Дышать воздухом полезно для цвета лица жениха.

Меня выставили.

Буквально. Вытолкали за дверь, вежливо, но непреклонно, закрыв перед носом лакированную створку.

Я оказался на улице, залитой утренним солнцем, чувствуя себя полным идиотом. Генеральный конструктор, владелец заводов, (газет, пароходов) и нефтяных скважин стоял на тротуаре, изгнанный портнихой.

Напротив мастерской, под раскидистой липой, обнаружилась лавка. Я уселся на неё, вытянув ноги.

Мимо прошел разносчик с лотком.

— Квас холодный, ядреный! С изюмом!

— Давай, — махнул я рукой.

Квас оказался действительно неплохим, резким, бьющим в нос. Я пил, глядя на окна второго этажа, где сейчас решалась судьба кружев и складок.

Чувство собственной бесполезности накрыло меня с головой. Я не привык ждать. Я привык действовать, решать и командовать. А здесь от меня требовалось только одно — отсутствие.

Час прошел.

Я допил квас. Обошел квартал. Вернулся на лавку.

В окне мелькнул силуэт Ани. Потом мадам Дюбуа что-то эмоционально показывала руками.

Два часа.

Я сходил в соседнюю лавку шорника. Изучил ассортимент. Купил Игнату новый ремень для шашки — добротный, из бычьей кожи, с латунной пряжкой. Игнат оценит.

Вернулся на пост. Выпил еще кружку кваса.

Три часа.

Я знал наизусть все вывески на улице. «Булочная Филиппова», «Аптекарский магазин», «Ссудная касса». Я пересчитал голубей, дерущихся за корку хлеба у фонтана. Я начал прикидывать, как можно механизировать процесс подметания улицы, глядя на ленивого дворника с метлой.

К четвертой кружке кваса я был близок к тому, чтобы начать проектировать паровую швейную машину, лишь бы ускорить процесс.

Солнце начало клониться к закату, когда дверь мастерской, наконец, открылась.

Аня вышла на крыльцо.

Щеки у неё горели лихорадочным румянцем, глаза блестели так, словно она только что выиграла миллион в лотерею. Мадам Дюбуа семенила следом, провожая её до лестницы.

— Через неделю, ma chérie! — крикнула француженка. — И никаких «не могу»! Если вы не явитесь, я не гарантирую, что лиф сядет идеально! А я не терплю халтуры!

— Я буду, мадам! Обязательно!

Аня сбежала по ступеням, подхватила меня под руку и потащила прочь от этой обители пыток и красоты.

— Ну? — спросил я, когда мы отошли на безопасное расстояние. — Жива?

— Это будет чудо, Андрей! — выдохнула она, сжимая мой локоть. — Просто чудо. Ты не представляешь!

— Я представляю только то, что просидел на лавке полжизни. Что там можно делать столько времени? Вы что, ткань ткали вручную?

— Ой, перестань. Мы выбирали. Фасон, оттенок, кружево… Мадам предлагала брюссельское, но оно жестковато. Мы остановились на вологодском, но особой, тонкой работы. А рукава… Ох, Андрей, мы спорили о рукавах час! Она хотела «баранью ногу», а я настояла на фонариках, но удлиненных, с манжетой.

Я слушал этот поток слов, в котором «баранья нога» соседствовала с «газом» и «тюлем», и ничего не понимал. Но я видел её лицо.

В эти минуты она не была моим главным инженером. Она была просто счастливой женщиной, которая готовится к самому главному дню.

— Значит, неделю ждать? — уточнил я. — Неделя в городе?

— Да. И я должна быть на примерке. Иначе, как сказала мадам, «все пропало».

Я вздохнул. Неделя. Семь дней безделья.

Хотя…

Я посмотрел на сияющую Аню, которая что-то щебетала про длину шлейфа.

— Пойдем ужинать, — сказал я. — Я голоден как волк, квас в животе булькает, а толку ноль.

Вечером мы сидели в гостиной у Степана. На столе горела наша керосиновая лампа, заливая комнату ровным, уютным светом.

Аня схватила со стола салфетку.

— Смотри! — она достала карандаш и начала быстро набрасывать эскиз. — Вот тут будет лиф, узкий, чтобы подчеркнуть талию. Юбка пышная, но без кринолина, я в нём ходить не умею, свалюсь. Вот тут кружево идет по краю… И фата. Длинная, до самого пола.

Она подняла на меня глаза, полные ожидания.

— Тебе нравится?

Я посмотрел на рисунок. Честно говоря, это напоминало чертеж какой-то сложной палатки. Но я перевел взгляд на Аню. На её тонкие пальцы, сжимающие карандаш, на выбившуюся прядь, на то, как она кусает губу в ожидании вердикта.

— Мне нравится всё, что на тебе, Аня, — сказал я честно, отхлебывая чай. — И даже если без ничего — тоже, кстати.

Аня вспыхнула, как маков цвет, и швырнула в меня скомканной салфеткой.

— Пошляк! Андрей, ты невозможен!

Степан, сидевший с газетой в кресле, деликатно кашлянул, пряча улыбку за чашкой.

— Хороший эскиз, Анна Сергеевна, — заметил он дипломатично. — Воздушный.

Я поймал салфетку на лету.

— Ладно-ладно. Красиво. Правда. Ты будешь королевой тайги.

— Не тайги, а бала! — хохотнула она.

Мы еще долго сидели, обсуждая мелочи, которые раньше казались мне ерундой. Скользкие туфли, букет из полевых цветов (моё предложение, которое неожиданно одобрили), список гостей.

Отходя ко сну в огромной городской кровати с периной, в которой можно было утонуть, я думал о том, что эта неделя будет непростой.

Семь дней в городе могут вымотать похлеще месяца в тайге. Здесь нет медведей, зато есть портнихи, визиты вежливости и бесконечные разговоры ни о чем.

Но когда я почувствовал, как Аня прижалась ко мне во сне, теплая и спокойная, я понял: оно того стоит.

Черт возьми, даже если бы мне пришлось сидеть на той лавке месяц, я бы сидел. Потому что нефть дает власть, а вот это тепло под боком дает смысл всей этой проклятой суете.

Визит к Павлу Николаевичу Демидову висел надо мной дамокловым мечом. Откладывать его дальше было нельзя — этикет, чтоб его, требовал «родственного» визита перед свадьбой, да и политический расклад диктовал свои условия. Я шел в особняк на Вознесенской горке, готовясь, словно к рукопашной в темноте: мышцы напряжены, взгляд ищет подвох, а в рукаве припрятан метафорический кастет.

Я ожидал увидеть закрытые двери, услышать холодное «барина нет дома» или, что еще хуже, нарваться на ледяной прием в парадной зале, где меня будут мариновать ожиданием, чтобы потом удостоить кивком.

Но реальность, как это часто бывает, щелкнула меня по носу.

Лакей распахнул двери, едва я успел подняться на крыльцо, и с поклоном, в котором не было и тени прежнего пренебрежения, проводил меня прямо в малый кабинет хозяина.

Павел Николаевич сидел за круглым столиком у окна. Никаких бумаг, никаких гроссбухов или демонстративно разложенных карт владений. Вместо этого на белоснежной скатерти пыхтел пузатый серебряный самовар, в плетенке горкой лежали румяные баранки, а в хрустальной вазе темнели сушеные абрикосы и изюм.

— Андрей Петрович, — Демидов привстал, указывая рукой на кресло напротив. — Рад, что нашли время. Проходите, чай свежий, только заварили. С чабрецом, как вы, кажется, любите?

Я сел, стараясь не выдать удивления. Демидов изменился. Исчезла та напыщенная, павлинья спесь, которая раньше торчала из него во все стороны, заставляя собеседника чувствовать себя грязью под его сапогами. Передо мной сидел просто усталый, но очень собранный человек. Делец. Хозяин заводов, который вдруг понял, что мир вокруг него вертится немного быстрее, чем ему казалось.

— Благодарю, Павел Николаевич, — кивнул я. — С чабрецом — это замечательно.

Он лично налил мне чая в тонкую фарфоровую чашку. Мы поговорили о погоде — лето идёт сухим, пожароопасным, но хлеба хоть в этом году вроде налились. Обсудили виды на урожай овса, коснулись слухов о грядущих реформах в столице. Разговор тек плавно, как патока, но я чувствовал: Демидов кружит. Он подбирается к сути, как опытный кот к миске со сметаной, проверяя, не получит ли по усам.

— Слышал, вы дороги строите, — заметил он, отправляя в рот изюмину. — Дело благое. Логистика нынче — кровь промышленности.

— Стараемся. Без дорог у нас тайга — тюрьма, а не ресурс.

Демидов помолчал, разглядывая чаинки в своей чашке. Потом поднял на меня взгляд.

— А еще, Андрей Петрович, до меня дошли сведения из столицы. Весьма… интригующие.

Он отставил чашку.

— Военное ведомство ищет сталь. Особую. Для новых артиллерийских орудий и броневых плит. Им нужна прочность и вязкость одновременно. Англичане дерут три шкуры, а наши казенные заводы… сами знаете.

Я молча ждал.

— В Петербурге, — продолжил он, чуть понизив голос, — очень заинтересовались той партией металла, что мы с вами… точнее, что ваши люди варили на моем Невьянском заводе. Марганцевая сталь. Они провели испытания. Результаты их, мягко говоря, впечатлили.

Вот оно. Кот добрался до сметаны.

Я позволил себе легкую усмешку.

— Марганцевая сталь капризна, Павел Николаевич. Чуть передержал — хрупкая, как стекло. Недодержал — мягкая, как масло.

— Ваша технология. Вы обучили мастеров на моих заводах. Сейчас есть большой государственных заказ. Я готов вложить в дело. Щедро. И… признать ваш приоритет в этом вопросе перед Горной коллегией.

Я посмотрел на вазу с сухофруктами. Торговать с Демидовым я умел лучше, чем воевать. Война разоряет, торговля обогащает.

— Мои условия просты, Павел Николаевич. Мы берем заказ. Но плавите вы его полностью по моим технологиям. Ваши мастера уже обучены.

Демидов даже ни секунды не размышлял.

— Согласен, — выдохнул он. — Прибыль делим честно. За технологию и контроль проценты ваши. Остальное — моё — за мощности и сырье.

Я кивнул. Быстро и по-деловому. Напряжение, висевшее в комнате, тут же спало, сменившись рабочей атмосферой.

Мы ударили по рукам. Чай в чашках остыл, но он был уже не нужен.

Когда я встал, чтобы уйти, Демидов тоже поднялся. Он посмотрел на меня как-то странно, с полуулыбкой, спрятанной в уголках глаз.

— Кстати, Андрей Петрович. Анна Сергеевна… прислала весточку. О платье. И о примерной дате.

Я напрягся. Вот сейчас начнется про «родную кровь» и «бесчестие».

— Я вижу, она счастлива, — неожиданно мягко произнес он. — В последний раз как видел её на Невьянском — глаза горели. Давно такого не было. В моем доме она чахла, как цветок в подвале. А у вас в тайге, среди копоти и железа… расцвела. Это… хорошо. Берегите ее.

— Обязательно, Павел Николаевич.

Я вышел из особняка в сгущающиеся сумерки. Воздух казался особенно свежим после разговора в кабинете. Вооруженный нейтралитет перерос в партнерство. Сталь для пушек будет, и будет она лучшей в мире. А Демидов… Демидов оказался умнее, чем я думал.

Времени было в обрез, но я решил ковать железо, пока горячо.

Резиденция губернатора Есина встретила меня ярко освещенными окнами. Я не стал посылать прошение об аудиенции, а просто подъехал к крыльцу. Караульный узнал меня сразу, козырнул, и через пять минут я уже входил в кабинет губернатора, минуя приемную, где томились с десяток просителей.

Владелец передовых технологий имеет свои привилегии.

Алексей Андреевич Есин встретил меня радушно, хотя и выглядел утомленным. Стол его был завален бумагами — губерния требовала внимания.

— Андрей Петрович! Какими судьбами? Опять мост построили или новую дорогу проложили?

— На этот раз я пришел с предложением, Алексей Андреевич. Касательно света.

Есин отложил перо и потер переносицу.

— Света? Вы про фонари? Городская дума все уши прожужжала — масла не хватает, фитили дрянь, темнота на улицах, разбой…

— Именно. Масло — прошлый век. Дорого, тускло и грязно.

Я подошел к столу, стараясь говорить уверенно, но без лишних технических подробностей, которые могли бы напугать чиновника.

— К осени, когда ночи станут длиннее, я готов предложить городу новый вид освещения. Лампы моей конструкции. Горят ярче свечей в десять раз, не коптят, не требуют сложного ухода. А главное — топливо для них будет дешевле масла.

Глаза губернатора загорелись интересом. Он любил новшества, особенно те, которые можно было красиво описать в отчете для Петербурга как «попечение о благоустройстве вверенного края».

— Дешевле и ярче? Звучит как сказка, Андрей Петрович. Но после того моста и ваших машин… я склонен вам верить. Что за топливо?

— Моя разработка. Скажем так, усовершенствованный состав. Пока коммерческая тайна, но производство местное, уральское. Никакой зависимости от поставок из центра.

— Местное? — Есин одобрительно хмыкнул. — Это похвально. Когда покажете?

— Дайте мне полтора месяц. К сентябрю, на Яблочный Спас, я привезу для образца. В порядке опыта. Если понравится — обсудим контракт на весь город.

— Договорились! — Есин хлопнул ладонью по столу. — Покажите мне свет, Воронов, и я найду деньги в казне. Темнота всех достала.

Я вышел на улицу. Вечерний Екатеринбург погружался во тьму. Редкие фонари едва разгоняли мрак желтыми, болезненными пятнами света.

Я вдохнул прохладный воздух.

Одной рукой мы договорились ковать броню и пушки для Империи, укрепляя её мощь. Другой — нести свет простым людям, разгоняя вековую тьму.

Я зашагал к гостинице, где меня ждала Аня. День прошел не зря. Совсем не зря.