Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6

Глава 8

Я развернулся и пошел к выходу. Не оглядываясь. Я знал: если я сейчас оглянусь, я увижу сломленного человека. А мне не нужен сломленный партнер. Мне нужен Демидов. Обязанный мне не деньгами, а жизнью.

Я вышел в коридор и прикрыл за собой тяжелую дверь.

В коридоре было тихо. Лакей стоял в конце, изображая статую.

И вдруг из-за двери донесся звук.

Глухой, надсадный кашель. Сдавленный, хриплый. Словно человек, который долго не дышал, вдруг вдохнул воздух полной грудью, и этот воздух обжег ему легкие. Или словно он пытался выкашлять из себя тот груз, который давил на него последние месяцы.

А может, он плакал.

Я не стал прислушиваться. Я пошел к выходу, чувствуя, как невидимый груз упал и с моих плеч.

— Домой, Фома, — сказал я, выходя на крыльцо. — Нам еще ретрансляторы переделывать.

Май на Урале — это не время года. Это состояние души. Когда ты наслаждаешься запахом черемухи, но по колено в грязи.

Но распутица, наконец, сдалась. Дороги, еще недавно напоминавшие жидкую кашу, в которой тонули телеги по самую ступицу, начали подсыхать, превращаясь в твердую, хоть и колейную, твердь. Моя империя, опутанная паутиной радиосвязи и следами гусениц от Ерофеича, задышала полной грудью.

— Точка-тире-точка… — бормотал я себе под нос, сидя в конторе на Лисьем Хвосте.

На часах было ровно семь ноль-ноль.

В рубке за стеной сидела Анютка. За прошлый год она заметно выросла. Теперь носила форменную фуражку с эмблемой (вороном, держащим в лапах молнию — Раевский нарисовал, а местные кузнецы отлили значок) так гордо, будто это была корона Российской Империи.

— Невьянск на связи, — крикнул она в открытую дверь. — Добыча руды — норма. Уголь — запас на неделю. Кузьмич просит передать, что новый флюс работает «как по маслу», шлак отходит чистый, аж смотреть приятно.

Я сделал пометку в журнале.

— Тагил?

— Тагил молчит пока… А, нет! Вот, бьют! — Аня стала быстро записывать карандашом точки и тире. — «Тагил. Прокатный стан остановлен на час для смазки. Аварий нет. Потапыч ругается, что мало графита».

— Передай Потапычу, чтоб сало экономил, а графит пришлем следующим рейсом «Ерофеича», — бросил я.

Это было пьянящее чувство. Чувство капитана на мостике огромного крейсера. Я видел всё. Я знал, сколько пудов угля сгорело в топках за ночь, сколько чугуна выдали домны, и даже то, что у подмастерья Гришки на Выйском заводе заболел зуб.

Теперь ложь стала невозможной. Как ты соврешь про добычу, если я знаю расход топлива и время работы машины с точностью до минуты?

— Волчий Лог? — спросил я.

— Архип на связи. «Домна гудит ровно. Твоя, Андрей Петрович, сталь тигельная, что вчера в город отправили… Купцы дрались».

— В смысле дрались? — не понял я.

— Ну, в прямом. Морды били. Еле поделили партию. Цена на пятую часть выше демидовской, а они все равно гребут. Говорят, такой чистой стали отродясь не видели.

Я усмехнулся. Двадцать процентов. Это не прибыль. Это триумф. Это признание того, что мы не просто «лесные колдуны», а новая сила. Английская сталь стоила дороже, но ее везли через три моря. Наша была здесь, под боком, и качеством не уступала.

Дверь конторы скрипнула, и на пороге появилась Анна.

Она была в мужском дорожном костюме, перепачканном дорожной пылью. Волосы выбились из-под фуражки.

Но выглядела она при этом счастливее, чем любая барышня на балу в платьях за тысячу рублей.

— Заправились, — сообщила она, стаскивая перчатки. — Воды залили, угля под самую завязку. Мы готовы.

— Ты уверена, что хочешь ехать? — спросил я, хотя знал ответ. — Дорога до Тагила не ближняя. Растрясёт все костосточки, Анют.

— Воронов, — она посмотрела на меня своим фирменным взглядом «не говори ерунды». — Я единственный человек в этой глуши, кроме тебя и Ефима, кто умеет чувствовать эту машину. Когда ты за рычагами, ты ее жалеешь. А ей нужна твердая рука.

— Женская, значит? — подмигнул я ей.

— Инженерная, — парировала она. — И потом, мне нравится, как на меня смотрят мужики в деревнях. Смесь ужаса и религиозного экстаза. «Баба на железном звере!».

Я встал и подошел к ней. Вытер пальцем копоть с её щеки.

— Ты пугаешь их не зверем, Аня. Ты пугаешь их тем, что рушишь их картину мира. Женщина должна сидеть в тереме и вышивать, а не крутить вентили и рассчитывать давление пара.

— Скучно, — фыркнула она. — Вышивать я тоже умею. Но от вышивания не получается сталь.

Мы вышли во двор.

Второй «Ерофеич» — наш «Объект № 2», более приземистый, широкий и хищный, чем его старший брат, стоял у коновязи, пуская легкий парок. Мирон Черепанов, который иногда мотался с нами в качестве бортмеханика, протирал ветошью блестящие штоки цилиндров.

— Давление в норме, Андрей Петрович! — доложил он. — Рессоры смазаны. Полетим как птица!

— Низколетящая и очень тяжелая птица, Мирон, — поправила его Анна, легко вскакивая на подножку.

Она заняла место водителя (или, правильнее сказать, механика-водителя). Я сел рядом, на место штурмана.

— Трогай, — скомандовал я.

Анна плавно открыла регулятор. Пар с шипением ударил в цилиндры. Машина вздрогнула, лязгнула гусеницами и тронулась с места. Не рывком, как у меня бывало, а мягко, постепенно набирая ход.

Мы выехали за ворота под завистливые взгляды караульных.

Дорогой это назвать было сложно — просека с уже накатанными колеями, но для гусеничного хода это был автобан. Анна вела машину мастерски. Она чувствовала каждый ухаб, сбрасывала пар перед ямами, добавляла на подъемах.

Я смотрел на неё и ловил себя на мысли, что любуюсь не пейзажем, а профилем этой женщины. Дворянка. Демидова. Аристократка, которая должна была блистать в салонах, обсуждая французские романы. А она сидит в рабочей куртке, дергает рычаги, щурясь от солнца и при этом абсолютно счастливая.

— О чем думаешь? — крикнула она, перекрывая шум двигателя.

— О том, что Демидов, наверное, икает сейчас.

— Дядя? — она рассмеялась. — Дядя сейчас считает деньги, которые мы ему сэкономили. Вексель сделал его очень сговорчивым. Он даже прислал мне письмо. Спрашивал, не нужно ли мне прислать модистку из Парижа.

— И что ты ответила?

— Что мне нужнее токарный станок с винтовой нарезкой. Из Лондона.

— Жестоко, — оценил я.

— Практично, — отрезала она, объезжая огромный пень.

Мы ехали в Тагил. В сердце металлургической империи. Там, на Выйском заводе, мастера вместе с нашим «десантом» перестраивали цеха под новую технологию.

Но меня беспокоило не производство. Производство работало. Меня беспокоила тишина.

В природе тишина бывает перед грозой. В бизнесе — перед ударом конкурентов.

Степан. Наш главный финансист сейчас сидел в Екатеринбурге, в новой конторе, которую мы сняли на Главном проспекте. Теперь это была не коморка, а солидное учреждение с вывеской «Инженерное бюро Воронова». Пять толковых клерков, которых Степан набрал из разорившихся чиновников, вели бухгалтерию, следили за поставками и, по его выражению, «держали руку на пульсе».

Степан стал другим. Теперь это был человек в дорогом сюртуке, с золотыми часами на цепочке, который входил в кабинеты купцов без стука.

«За нами сила, Андрей Петрович, — писал он мне в последнем отчете. — А силу тут уважают больше, чем титулы. Меня уже приглашали в купеческое собрание. Хотят знать, откуда у „лесного барина“ такая прыть».

Все шло слишком хорошо.

Слишком гладко.

— Приехали! — голос Анны вырвал меня из раздумий.

Мы въезжали на территорию Выйского завода. Здесь уже знали звук нашего мотора. Ворота были распахнуты настежь.

Нас встречали Ефим Черепанов и Илья Кузьмич. Старый мастер выглядел здесь как генерал на инспекции. В новом кафтане, с важным видом, он что-то втолковывал местному приказчику, тыча пальцем в дымящую трубу.

— … Тягу давай! Тягу! — донеслось до нас. — Не экономь! Не жалей уголь!

Машина остановилась. Мы спрыгнули на землю.

— Здравия желаем! — Ефим пожал мне руку. — Как добрались?

— С ветерком, — ответил я, кивнув на Анну. — Как тут у вас?

— Работаем, Андрей Петрович. Пресс гидравлический налаживаем. Лука Потапыч сначала ерепенился, мол, порвет трубы, но мы его убедили. Показали расчеты Мирона.

— А я ему просто сказал, что если порвет — я лично его в эту трубу узлом завяжу, — добавил Кузьмич, довольно поглаживая бороду. — Подействовало лучше расчетов.

Мы прошли в цех. Работа кипела. Огромный пресс, детище английской инженерной мысли, которое стояло здесь мертвым грузом несколько лет, потому что никто не знал, как к нему подступиться, теперь оживал.

Ефим Черепанов с горящими глазами ползал вокруг клапанов, давая указания рабочим.

Всё было идеально.

Вечер на Лисьем Хвосте выдался тихим, почти пасторальным, если закрыть глаза на далекий гул «Ерофеича», которого Архип гонял на холостых, проверяя новые сальники. Мы с Аней ужинали в моей комнате при конторе. На столе дымилась картошка с салом, а рядом лежала стопка чертежей нового парового молота, который Мирон Черепанов клятвенно обещал собрать за неделю, если я дам ему еще помощников и дополнительный токарный станок.

Аня сидела напротив, подперев щеку кулаком, и водила пальцем по чертежам.

— Андрей, вот здесь, — она ткнула в узел крепления бойка. — Если мы оставим старую схему, вибрация разнесет станину к чертям через месяц. Нужен демпфер. Может, наборную пружину? Как на рессорах у твоего танка?

Я улыбнулся, глядя на неё. Если это не любовь, то я не знаю, что это. Ну как можно объяснить, что дворянская дочь, племянница одного из богатейших людей империи, сидит в глухой тайге и ест картошку с ножа, рассуждая о демпферах парового молота.

— Можно пружину, — согласился я, отрезая ломоть хлеба. — Только сталь нужно брать из той, что сейчас отливаем. И закалить правильно.

Договорить я не успел.

Я услышал топот копыт. Звук выбивался из той тишины, что была сейчас на Лисьем. При чем, не какая-то там ленивая рысь обозных лошадей, а бешеный галоп, когда животное загоняют насмерть.

Аня тоже подняла голову от чертежей.

Мы переглянулись.

— Кого там черти несут на ночь глядя? — пробормотал я, вставая из-за стола.

Я подошел к окну. Сумерки уже сгустились, но света факелов у ворот хватало, чтобы разглядеть всадника. Лошадь была в мыле, бока ходили ходуном, голова опущена к самой земле. Всадник еле сполз с седла, как мешок с песком. Мундир, пропыленный до серости, эполеты, сумка через плечо.

Фельдъегерь.

У меня внутри что-то оборвалось. Фельдъегеря не возят письма от тетушки с поздравлениями. Они возят судьбы.

Игнат, дежуривший у крыльца, перехватил гонца. Я видел, как он проверяет его при свете фонаря.

— Андрей? — Аня встала, опрокинув стул. — Кто это?

— Не знаю, — соврал я, хотя подсознание уже орало благим матом. — Сейчас узнаем.

Дверь распахнулась без стука.

Игнат вошел, тяжело дыша, словно это он, а не курьер, скакал триста верст без роздыха. В руке он держал пакет. Плотный, желтоватый конверт, запечатанный сургучом.

Он положил его на стол, прямо поверх чертежей молота. Аккуратно, как кладут заряженную мину.

В центре сургучной кляксы четко отпечатался двуглавый орел.

Личная канцелярия Великого Князя.

В комнате повисла тишина. Такая плотная тишина, в которой слышно, как трещит фитиль в масляной лампе и как бьется мое собственное сердце.

Я взял пакет. Он был увесистым. Не от бумаги, а от значения того, что внутри. Два листа, не больше. Но эти два листа могли весить больше, чем весь наш заводской чугун.

— Это из Петербурга? — голос Ани дрогнул.

Я не ответил. Я взвешивал пакет в руке, пытаясь угадать. Приказ об аресте? Патент? Благодарность? Ссылка?

Я сломал печать. Сургуч хрустнул, рассыпаясь красными крошками по столу, как запекшаяся кровь.

Развернул листы. Почерк был каллиграфическим, писарь старался. Но внизу стояла размашистая, хищная подпись: «Николай».

Я начал читать.

С каждой строчкой мое лицо каменело. Мышцы сводило судорогой. Я чувствовал, как кровь отливает от щек, оставляя ледяную маску. Мысли в голове перескакивали с одной на другую, сталкиваясь и взрываясь.

«…повелеваю… быть готовым… лично…»

— Андрей! — Аня не выдержала. Она подошла вплотную, сжала мой локоть. Пальцы у нее были холодные. — Что там? Говори! Не молчи, ради бога!

Я медленно, очень медленно, чтобы руки не дрожали, положил письмо на стол. Разгладил сгиб. Повернулся к ней.

Голос прозвучал чужим. Словно говорил не я, а механическая кукла.

— Николай Павлович едет в Екатеринбург.

Аня моргнула.

— Князь? Сюда?

— Лично. Через три недели. С инспекцией.

Игнат у двери перестал дышать. Я слышал, как он судорожно сглотнул, кадык дернулся вверх-вниз.

— С инспекцией… чего? — тихо спросила Аня. — Заводов? Наших машин? Твоего радио?

Я посмотрел ей в глаза и пожал плечами.

— Ни слова.

Голос упал до шепота.

— В письме нет ни слова о цели, Аня. Ни единого. Просто: «Ждите. Прибуду. Явиться для личной встречи».

Я провел ладонью по лицу, стирая несуществующую паутину.

— Никаких «с радостью сообщаю» или «для обсуждения дальнейшего сотрудничества». Сухо, как в протоколе допроса. Просто — ждите.

Аня отошла к столу, взяла письмо, пробежала глазами по строчкам. Её брови сошлись на переносице.

— Это может быть что угодно, Андрей, — сказала она, пытаясь найти в тексте скрытый смысл, которого там не было. — Может, он хочет увидеть заводы своими глазами? Сплетни дошли до столицы. Он военный, ему это интересно. Может, хочет забрать тебя в Петербург? Все-таки сделать придворным инженером?

— Или повесить за самоуправство или какое-то нарушение, — мрачно закончил я, забирая письмо.

Я подошел к окну.

Там, во дворе, жизнь шла своим чередом. Горели огни, кто-то смеялся, Архип что-то орал подмастерьям. Кто-то поднес сбитень фельдъегерю. Они не знали. Они жили в своем уютном мире, где главной проблемой был лопнувший трак или подгоревший ужин.

А ко мне ехал Будущий Император. Человек, который через пару-тройку лет будет править одной шестой частью, суши. Человек-сталь, человек-порядок. И он ехал не чай пить.

Три недели.

Двадцать один день.

Я повернулся к Игнату.

— Подъем, — скомандовал я, и голос мой зазвенел металлом. — По всем точкам. Утром — военный совет.

— Кого звать, Андрей Петрович? — Игнат подобрался, вытянулся в струну. Солдат почуял войну.

— Всех. Савельева, казаков — пусть бросают всё и дуют сюда на «Ерофеиче», хоть ночью. Кузьмича из Тагила выдернуть. Раевскому скажи, чтоб радировал Архипу и Елизару. Каждого мастера, каждого десятника. Все должны знать.

— Слушаюсь! — Игнат развернулся через левое плечо и выскочил за дверь. Через секунду я услышал его зычный голос во дворе.

Аня стояла посреди комнаты, всё ещё глядя на пустой стол.

— Три недели, Андрей… — прошептала она. — Мы успеем?

— Что успеть, Аня? — я горько усмехнулся. — Построить Потемкинскую деревню? Спрятать радиовышки? Перекрасить траву в зеленый цвет?

Я подошел к ней и взял за плечи. В её глазах плескался страх, но за ним, глубоко, я видел ту же стальную решимость, что заставила её сесть за рычаги нашего вездехода.

— Мы не будем ничего прятать, — сказал я твердо. — Мы покажем ему всё. До последнего винтика. До последней цифры в отчете. Если он едет казнить — пусть казнит за дело. А если смотреть…

Я посмотрел на чертеж молота.

— … то пусть увидит будущее. И пусть поймёт, что без нас у России этого будущего нет.

Я снова посмотрел в окно, в чернильную темноту тайги. Где-то там, за тысячами верст, уже готовился кортеж. Кареты смазывали, лошадей подковывали, адъютанты строчили списки.

Машина Империи пришла в движение. И она ехала прямо на меня.

И я понятия не имел, зачем.