Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6

Глава 19

Я стоял на краю оврага, глядя вниз, на черную, маслянистую лужу, и чувствовал себя скупым рыцарем, пересчитывающим свои сундуки. Только вместо золота у меня была вонючая жижа, а вместо замка — дикая тайга.

Двадцать.

Ровно двадцать пузатых дубовых бочек, выстроенных в ряд у кромки леса, как солдаты на плацу. Две недели работы. Два «Ефимыча», мотающихся челноком туда-обратно, разбивая и без того хлипкую колею в ничто. Сенька с Прошкой, черные, как черти, и злые, как собаки, которых не кормили три дня.

Мало. Катастрофически мало.

Это была капля в море. Даже не капля — плевок. Если запустить перегонку всерьез, если дать свет в каждый дом, если заправить все лампы, которые я планирую наделать, эти двадцать бочек улетят за месяц. А потом? Опять гнать технику по распутице?

Я пнул носком сапога кочку, покрытую нефтяной пленкой.

Вспоминалось начало. Три голодных мужика, один кривой шлюз и лопата, которой впору было могилы копать, а не золото мыть. Тогда мне казалось, что десяток золотников — это богатство. Сейчас я ворочаю сотнями пудов металла, строю паровозы на бумаге и готовлюсь залить светом всю губернию, а чувствую ту же самую сосущую пустоту в животе. Масштаб растет, а проблемы остаются те же: где взять ресурсы и как не надорвать пупок.

— Грузим! — крикнул я вниз, где Сенька возился с ведром. — Чего застыли, как засватанные? Солнце высоко, а нам еще до Темного ручья добраться надо засветло.

Сенька сплюнул и вытер лоб рукавом, оставляя на лице очередную черную полосу.

— Так тяжелые, Андрей Петрович! Салазки вязнут!

Я спустился к ним. Глина здесь была предательская — сверху корка, а под ней жидкое месиво.

Мы накатали этот маршрут с Аней, когда делали первую ходку. Три дня в одну сторону. Три дня тряски, скрипа зубов и молитв всем известным богам механики, чтобы трак не лопнул и палец не вылетел. Я знал каждую яму, каждый корень, торчащий поперек дороги, каждый поворот, где машину норовило снести в кусты.

Опасные участки я пометил затесами на деревьях. Три зарубки — держись крепче, две — сбавь ход, одна — можно расслабиться и даже закурить, если зубы не жалко.

Теперь вторым «Ефимычем», только что сошедшим со стапелей в Невьянске, управлял Семён. Машину мы сразу переоборудовали под «танкер». Сняли лишнюю броню, убрали скамейки для «десанта», наварили крепления. Бочки вязали ремнями из сыромятной кожи, прокладывали мешковиной, чтобы не бились. И главное — подальше от топки. Если хоть одна даст течь и прольется на горячий металл, мы получим такой фейерверк, что в Екатеринбурге креститься начнут.

— Андрей Петрович, — подошел Прошка, вытирая руки ветошью. — На том броде, что за Лысой горой… Там дно размыло. В прошлый раз «Ефимыча» чуть не кувыркнуло. Вода по самый борт хлестала.

Я нахмурился. Центр тяжести. Проклятая физика. Бочки стоят высоко, машину качает, как шлюпку в шторм. На косогоре это смертельно.

— Значит, так, — решил я. — Бочки с брони снять.

— А куда ж их? — удивился Прошка. — На горбу тащить?

— Волок сделаем. Салазки.

— Так по камням же…

— Сделаем широкие, с полозьями, обитыми железом. И низкие. Чтобы центр тяжести у земли был. Веревкой прицепим к фаркопу — и пусть волокутся следом. Трение больше, зато не перевернемся.

Мы потратили полдня, сколачивая из березовых стволов грубые, но надежные волокуши. Обили полозья полосами железа, которые валялись в зипе. Загрузили бочки, увязали.

Когда тронулись, «Ефимыч» натужно заревел, выбирая слабину троса. Волокуши дернулись, проползли метр, зацепились за корень, но потом пошли. Медленно и тяжело, но уверенно. Машина же шла ровно, её больше не кренило на каждом ухабе.

— Идет! — заорал Сенька, прыгая на броню первой машины. — Как миленькая идет!

Я сидел в кабине второго вездехода и смотрел на ползущую впереди змею из салазок. Это было уродливо и грубо, но эффективно. Как и всё, что мы делали.

Вернулись в лагерь мы через три дня, злые и грязные, но зато с добычей.

Архип встретил меня у ворот кузницы. Он стоял, уперев руки в бока, и смотрел на нашу процессию с нескрываемым скепсисом.

— Ну, Андрей Петрович… — протянул он, когда я заглушил двигатель. — Ты скоро из моей кузни проходной двор сделаешь. То танки клепаем, то золото плавим, теперь вот… смолу эту вонючую возишь.

— Не ворчи, Архип, — я спрыгнул на землю, чувствуя, как сладко ноют мышцы. — Это не смола. Ты же видел, как оно горит.

— Видел, — буркнул он. — Вонь одна. Железо от нее ржавеет быстрее, чем от воды.

— Не ржавеет, если смазывать. Как там мой заказ?

Глаза кузнеца загорелись огнем, который бывает у мастера, получившего интересную задачу. Ворчание было для порядка, чтобы цену себе набить.

— А то как же. Начертил я тут…

Он повел меня в кузню, к верстаку, заваленному угольной пылью. Развернул лист грубой бумаги.

— Гляди. Стальной цилиндр. Лист — «пятерка», как ты просил. Полторы бочки войдет, еще и место останется. Дно двойное, между листами песок засыпем. Чтоб не пригорало. Змеевик… ну, тут я размахнулся. Три витка, медь чистая, паял серебром. Холодильник проточный.

Я смотрел на чертеж. Это было уже не кустарное ведро с трубкой. Это был промышленный аппарат. Примитивный, да. Но способный гнать керосин ведрами, а не каплями.

— Добро, — кивнул я. — Только, Архип… не здесь.

— Чего не здесь? — обиделся кузнец. — Места мало?

— Опасно. Если полыхнет — половину лагеря спалим. Видел, как бензин вспыхивает?

Архип почесал в затылке.

— Ну, видел. Лихо горит.

— Вот то-то и оно. Ставить будем на отшибе. Каменный сарай сложим, из бута. Стены толстые, крыша легкая — чтоб если взорвется, её вверх унесло, а стены устояли. Пол земляной, утрамбованный. Никакого дерева ближе десяти шагов. И бочку с песком у входа. Большую.

Архип хмыкнул.

— Серьезно ты взялся, Андрей Петрович. Прям пороховой погреб строишь.

— Серьезнее некуда. Это деньги, Архип. И сила.

Работу начали на следующий же день. Каменщики, которые раньше клали фундаменты под паровые машины, теперь возводили стены нашей первой «нефтеперегонки». Кладка росла быстро — бутового камня в округе хватало.

А пока суд да дело, я продолжал эксперименты на малом кубе.

Три горшка керосина с каждой загрузки. Стабильно. Мы уже приноровились держать температуру, регулируя тягу в топке. Аня вела журнал перегонок, записывая время, температуру и выход продукта. В её записях это выглядело как магия цифр, а на деле была грязная, жаркая работа.

Но результат того стоил.

Вечером, когда стемнело, я зашел в контору к Степану. Он сидел при свечах, щурясь над какими-то бумажками.

— Темно у тебя, Степан, — сказал я, ставя на стол глиняный горшок с керосином.

— Экономим, Андрей Петрович, — вздохнул он, не поднимая головы. — Свечи нонче дороги, сальные воняют, а восковые — разорение.

— А если я тебе солнце принесу?

Степан поднял глаза. Я налил керосин в лампу, которую принес с собой, зажег фитиль.

Комната озарилась ровным, ярким светом. Тени метнулись по углам. Степан отпрянул, прикрыв глаза рукой.

— Свят-свят… — пробормотал он. — Это что за чудо?

— Это будущее, Степан. Керосин.

Он потянулся к лампе, понюхал.

— Пахнет… странно. Но свет! Андрей Петрович, да при таком свете можно можно хоть всю ночь работать!

— Вот и я о том же. Копим запас. Скоро будем продавать.

К концу недели в погребе, который мы выкопали специально под это дело, стояли уже восемь бочек сырой нефти и десяток запечатанных сургучом горшков с чистейшим керосином.

Я спустился туда, посветил лампой.

Бочки стояли в темноте, массивные, тихие. В них спала энергия миллионов лет.

— Андрей Петрович, — раздался голос сверху. Это был Игнат. — Там казаки приехали. Савельев спрашивает.

Я поднялся наверх. Савельев, наш есаул, стоял у коновязи, похлопывая плеткой по голенищу.

— Здравия желаю, Андрей Петрович, — козырнул он. — Слыхал я, вы в тайгу зачастили. На машинах.

— Есть такое дело, Ефим Григорьевич.

— А места там глухие, — продолжил он, глядя мне в глаза. — Лихие люди прознают, что обоз регулярный ходит — беда будет. Машина ваша хоть и железная, а пулю в брюхо водителю пустить — дело нехитрое.

Я кивнул. Он был прав. Мы расслабились. Тайга ошибок не прощает, а регулярность — это подарок для засады.

— Что предлагаешь?

— Охрану надо. На каждый рейс — по два казака. В машину посадим. Со штуцерами. Чтоб, если что, огрызнуться могли.

— Согласен. Выделяй людей.

Я посмотрел на погреб, на свежую кладку нового цеха, на дымящую трубу кузницы.

Все это крутилось и росло.

— Через полгода здесь склад будет, — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь. — Через год — промысел. А через пять…

— Что через пять? — спросил подошедший Игнат.

— А через пять, Игнат, мы тут отрасль построим. Такую, что Нобели удавятся от зависти. Хотя они еще об этом и не знают.

Кузница гудела, как растревоженный улей, но звук был другой. Не звонкий, веселый перестук молоточков по подковам, а глухой и ритмичный грохот кувалды по толстому листу.

Архип работал так, словно мстил железу за все грехи мира. Он стоял у наковальни, мокрый до нитки, рубаха липла к спине темным пятном, а мышцы на руках бугрились узлами под слоем копоти. Он не просто ковал — он вколачивал в металл свою волю. Я знал, что он не выходил отсюда уже вторые сутки, прерываясь только на то, чтобы хлебнуть квасу и сжевать ломоть хлеба.

Я остановился в дверях, не решаясь мешать. На верстаке уже лежали раскроенные листы «пятерки» — будущие стенки большого куба. Рядом громоздились заклепки, целый ящик.

— Архип, — позвал я, когда он опустил молот, делая передышку.

Кузнец обернулся. Глаза у него были красные от жара и недосыпа.

— А, Андрей Петрович, — прохрипел он, вытирая лоб предплечьем. — Гляди. Днище выгнул. Двойное, как и говорили. Песок уже просеяли, сухой будет, как порох.

— Добро, Архип. Только ты это… не загони себя. Мне живой мастер нужен, а не памятник трудовому подвигу.

— Высплюсь на том свете, — отмахнулся он. — Тут дело такое… Азарт берет. Только вот… — он пнул ногой обрезок листа. — Железо кончается. На крышку еще хватит, а на обечайку котла — кукиш с маслом. После «Ерофеича» склады пусты.

Я выругался про себя. Логистика — вечная головная боль любой войны, даже если это война с тьмой.

— Сколько надо?

— Листов десять, чтоб с запасом. И уголок бы, на ребра жесткости.

— Будет, — кивнул я. — Сейчас отстучим в Невьянск.

Я развернулся и зашагал к радиорубке. Анюта, наша малолетняя связистка, сидела на стуле у передатчика, болтая ногами. Увидев меня, она тут же выпрямилась, поправляя сбившийся платок.

— Анюта, вызывай Невьянск. Срочно. Пусть Кузьмич грузит листовую сталь, «пятерку» и «тройку», всё, что есть на складе. И уголок. С ближайшим обозом или «Ефимыча» порожняком пригоним, если обоза нет. Дело не терпит.

Она застучала ключом. Точка-тире-точка…

Ответ пришел быстро.

— Андрей Петрович! — окликнула она меня, когда я уже собирался уходить. — Тут Мирон Ефимович на связи. Просит передать… странное.

— Что именно?

— Говорит: «Скажи А. П., пусть топку под куб не глухую кладут, а с колосниками. Я эскиз с обозом передам, но суть в том, чтоб поддув снизу был регулируемый, шибером. У нас на заводе так медеплавильные печи переделали — угля жрет на треть меньше, а жар ровнее».

Я усмехнулся. Ай да Мирон. Услышал краем уха про нашу «земляную смолу» и тут же включил инженерную смекалку.

— Передай ему: «Принято. Ждем эскиз».

Вернувшись в кузницу, я пересказал идею Архипу.

Старый мастер сначала набычился.

— Ишь, грамотей выискался, — пробурчал он, ворочая в горне заготовку. — Молоко на губах не обсохло, а учить лезет. Мы топки клали, когда он еще под стол пешком ходил. Глухая топка надежнее, жар держит дольше!

— Архип, — мягко осадил я его. — Мирон дело говорит. Нам не надо дольше. Нам надо точнее. Нефть перегреть нельзя, иначе попрет пена и запорет змеевик. Регулировка нужна. Шибер снизу — это контроль.

Архип замолчал, сопя носом. Он взял кусок мела, начертил что-то на закопченной стене, потом стер рукавом, начертил снова. Прищурился.

— А ведь… — он хмыкнул, уже без злости. — Хитрый бесенок. Дело говорит. Если колосники чугунные поставить, да зольник глубокий… Тяга будет зверская, но управляемая. Ладно. Сделаем по-егоному.

К вечеру прибыл Потапыч с обозом из города. Старик сиял, как начищенный пятак, сгружая с телеги длинный, аккуратно свернутый в бухту моток.

— Вот, Андрей Петрович! — гордо заявил он. — Как заказывали. Медь тянутая, бесшовная. Еле у купца вырвал, он её для винокуренного завода берег.

Я погладил холодный, красноватый металл. Настоящая труба. Не гнутый лист с пайкой, который может лопнуть в самый неподходящий момент, а цельная вещь.

— Молодец, Потапыч. Это царский подарок.

Аня уже сидела в конторе над расчетами. Перед ней лежал лист, испещренный формулами, от которых у нормального человека заболели бы зубы.

— Андрей, смотри, — она ткнула карандашом в цифру. — Если труба будет такой длины, как мы думали, то на выходе керосин будет горячим. Градусов шестьдесят. Это опасно, он парить будет. Потери летучих фракций, да и вспыхнуть может от случайной искры.

— И что предлагаешь?

— Удлинить змеевик, — она решительно зачеркнула старое значение. — Еще на три витка. И воду подавать не просто самотеком, а из холодного ключа. Температура конденсата должна быть не выше сорока. Лучше тридцать. Тогда всё, что испарилось, ляжет в горшок жидкостью до последней капли.

— Удлиняй, — согласился я. — Безопасность кровью пишется, а в нашем случае — керосином.

Стройка на отшибе, у излучины реки, шла стахановскими темпами.

Михей, который давно уже перестал хромать после истории с насосом, командовал каменщиками. Он загнал своих парней в такой ритм, что стены росли буквально на глазах.

— Раствор жиже! — покрикивал он, прыгая по лесам. — Камень клади плотно, шов перевязывай! Нам тут не сарай для коз нужен, а крепость!

За четыре дня на пустыре выросла коробка из серого бута. Приземистая, мощная, с узкими бойницами вместо окон — для вентиляции. Крышу, как я и велел, сделали легкой — жерди да дранка. Если, не дай бог, рванет, крышу просто снесет вверх, как крышку с кастрюли, а стены устоят, не дав огню разлететься по тайге.

Внутри была сырость от еще свежего раствора.

Мы с Архипом затаскивали готовый куб внутрь. Тяжеленная стальная дура, склепанная так, что казалась монолитом. Архип лично прочеканил каждый шов, каждую заклепку, да так, что теперь они слились с листом в единое целое.

— Ставь сюда, на фундамент! — командовал Михей. — Осторожно, кладку топки не своротите!

Мы водрузили куб на кирпичное основание. Он встал, как влитой. Внизу чернела пасть топки с теми самыми колосниками по проекту Мирона.

Самым сложным было притереть крышку.

Диаметр горловины — почти метр. Любая щель — это утечка драгоценных, а главное, взрывоопасных паров.

Архип возился с ней полдня. Он мазал фланец сажей, накладывал крышку, поворачивал, снимал и смотрел, где отпечаталось. Потом брал шабер и снимал металл там, где были бугры.

— Ну, как? — спросил я, заглядывая внутрь.

— Как у невесты, — проворчал кузнец, вытирая руки. — Плотно. Комар нос не подточит, а пар и подавно дорогу не найдет. Прокладку с графитом положим — вообще намертво будет.

— Клапан?

— Стоит, родимый. — Архип показал на латунный «грибок» на крышке. — Две пружины, как вы и просили. Одна лопнет — вторая удержит. Срабатывает на двух атмосферах, проверяли сжатым воздухом от мехов. Свистит так, что уши закладывает.

Два дня ушло на окончательный монтаж. Подвели деревянный желоб от ручья — вода с веселым журчанием падала в огромную бочку-холодильник, в которой змеились кольца медной трубы, и уходила через перелив. Вставили термометр в масляную гильзу.

Настал день запуска.

Утро было серым, промозглым. Туман полз от реки, цепляясь за кусты.

У каменного сарая собрался узкий круг. Я, Архип, Аня и Игнат, который стоял на стрёме с ведром песка, на всякий случай.

Сенька и Прошка подкатили бочку нефти.

— Заливай! — махнул я рукой.

Ведра черной жижи одно за другим исчезали в жерле куба. Залили полную бочку — литров двести. Уровень не доходил до края на ладонь — место для кипения.

Архип торжественно, как священник алтарную дверь, закрыл крышку. Затянул болты огромным ключом, проходя по кругу, крест-накрест, до характерного скрипа металла.

— С Богом, — выдохнул он.

Я снова, как в тот первый раз, повязал на лицо мокрую тряпку.

— Поджигай.

Огонь в топке занялся весело. Тяга была отличная — спасибо Мирону. Мы стояли и смотрели на термометр.

Ртутная полоска на нём дрогнула быстрее, чем на малом кубе. Большая площадь нагрева делала свое дело.

Пятьдесят… Семьдесят… Сто…

Из трубы в подставленную стеклянную бутыль (Елизар привез-таки огромные бутыли, оплетенные лозой) закапало.

Кап-кап… Струйка.

Бензин. Прозрачный, вонючий, опасный.

— Не спать! — крикнул я. — Температуру держите! И не перегрейте.

Архип работал шибером, как виртуоз. Он прикрывал поддув, не давая температуре скакнуть выше ста двадцати.

Когда поток иссяк, мы сменили тару.

Теперь пошел керосин.

Это было уже не капанье. Это была уверенная, толстая струя золотистой жидкости. Она текла и текла, наполняя бутыль с пугающей скоростью.

Архип стоял, опершись на лопату. Он смотрел на эту струю, и в его глазах отражалось не пламя топки, а какое-то благоговейное изумление. Он видел пот, грязь и железо, но только сейчас до него дошло, что именно мы сделали.

Мы победили природу. Мы заставили грязную жижу разделиться и стать чистой силой.

Он медленно стянул шапку, скомкал её в огромном кулаке и перекрестился. Молча. Без показухи. Просто отдал дань уважения силе, которую мы только что обуздали.

За одну смену, к вечеру, у нас стояло две полных и еще одна наполовину десятилитровых бутылей чистого керосина.

Двадцать пять литров.

На малом аппарате мы гнали это три дня, задыхаясь от дыма.

— Все, — сказал я, перекрывая кран на сливе мазута (мы врезали его в дно для удобства). — Глуши топку.

Мы вышли на воздух, срывая с лиц повязки. Воздух казался сладким и пьянящим после нефтяного духа.

Аня подошла ко мне, глаза её сияли.

— Андрей, ты молодец! — прошептала она. — Это же… промышленные масштабы.

— Наверное, — я устало улыбнулся, глядя на закопченные стены нашего каменного «завода».

Я посмотрел на Архипа. Кузнец стоял, разглядывая свои черные от мазута руки, и улыбался в бороду.

— Ну что, мастер, — спросил я. — Стоило оно того? Бессонных ночей, нервов?

Архип поднял голову.

— Стоило, Андрей Петрович. Еще как стоило. Ежели эта жижа так горит… Мы ж зимой горя знать не будем.

Он был прав. Зима не за горами. Но теперь она нам была не страшна.