Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6

Глава 16

Нефть.

Здесь, в девятнадцатом веке, её называют «горным маслом» или «земляной смолой». Крестьяне мажут ею колеса телег, чтоб не скрипели, да лечат лишаи у скотины. Дикари. Они ходят по золоту, а используют его как гуталин.

Если я хочу, чтобы моя империя не захлебнулась в угольной пыли, мне нужно жидкое топливо.

Сначала керосин. Освещение. Сейчас жгут сальные свечи, от которых воняет прогорклым жиром, или лучины. Керосиновая лампа — это революция в каждом доме. Свет — это чтение и учеба. Это работа в две смены.

Потом мазут. Его можно жечь в топках паровозов и пароходов, получая в разы больше жара, чем от дров или угля.

И смазка. Нормальные минеральные масла, а не свиное сало, которое горит и коксуется при высоких температурах. Наши паровые машины скажут спасибо.

— Где же ты прячешься, черная кровь? — пробормотал я, водя пальцем по карте.

Память подкинула обрывки информации. Школа, уроки географии. Документальные фильмы, которые я смотрел в прошлой жизни, валяясь на диване с пивом. Недалеко от Серова. Чуть восточнее. От Нижнего Тагила почти двести верст. Где-то там, в предгорьях, должны быть выходы. Я точно помнил, что в моем веке месторождения были отнесены к госрезерву.

Неглубоко. Первые скважины били фонтанами с глубины всего в несколько саженей. Иногда нефть просто сочилась из песчаника, образуя радужные пленки на ручьях.

Я обвел карандашом большой, вытянутый овал севернее Тагила и Ирбита на сто пятьдесят-двести верст.

В дверь тихо поскреблись.

— Войдите, — бросил я, не оборачиваясь.

Дверь скрипнула, и в полосе света возник Фома.

— Не спится, Андрей Петрович? — спросил он, проходя в комнату. — Я свет увидел, дай, думаю, загляну. Мало ли.

— Не спится, Фома. Дело есть.

Я развернулся к нему, опираясь поясницей о стол.

— Скажи, Фома, ты когда по тайге ходил, на север верст за двести от Нижнего Тагила… Встречал когда-нибудь воду, которая горит?

Фома моргнул. Почесал затылок, сдвинув шапку на лоб.

— Воду? Чтоб горела? — он хмыкнул. — Это сказки, Андрей Петрович. Вода огонь тушит, а не разжигает. Разве что самогон у Кузьмича, так тот чистый спирт, он и синим пламенем полыхнет.

— Я не про самогон. Я про черную жижу. Вонючую такую. Смолистую. Она иногда в ручьях пятнами плавает, переливается, как павлиний хвост. Или из земли сочится, где камень слоистый.

Фома нахмурился, вспоминая.

— Земляная смола? — переспросил он. — Деготь каменный?

— Вроде того.

— Ну, деготь встречал. Вогулы его собирают. Мажут им лыжи, чтоб не намокали, да наконечники стрел крепят. Вонючий, страсть. Руки потом неделю не отмоешь.

Я насторожился.

— Как пахнет?

— Ну, душно так. Как от старой стоянки, где костровище давно погасло, но земля пропиталась.

— Где встречал? Вспоминай, Фома. Это важно. Важнее золота.

Следопыт подошел к карте и уверенно ткнул в именно в тот район о котором я только что думал и потом повел чуть ниже, к озеру.

— Вот тут, у вогулов, видел ямы. Там недалеко озеро Синтур. Есть места, где они черпают ведрами, когда вода спадает. Говорят, духи земли плачут. А вот здесь, — он передвинул палец южнее, ближе, — местные говорили, что если в ручей факел бросить, так он полыхнет. Сам не видел, врать не буду. Но старики баяли.

Я смотрел на его палец. Он указывал ровно туда, где в будущем встанут вышки «Лукойла» и «Роснефти».

— Духи, значит, плачут… — усмехнулся я. — Хорошие слезы. Горючие.

Я вернулся к столу, взял чистый лист и быстро набросал список.

1. Бочки (дубовые, просмоленные).

2. Лопаты, кайла.

3. Ведра.

4. Провиант на месяц.

— Собирайся, Фома, — сказал я, протягивая ему листок. — Бери парней покрепче. Ермолая возьми, у него чуйка на недра. Игната я предупрежу, он вам охрану даст, пару казаков. Пойдете в экспедицию.

— Куда? За смолой этой? — удивился он. — Андрей Петрович, да на кой-она вам сдалась? Вон, деготь березовый в каждой деревне гонят, копейки стоит.

Я подошел к нему и положил руку на плечо.

— Это не просто смола, Фома. Это кровь земли. Если мы её найдем, наши машины побегут быстрее ветра. И света у нас будет столько, что ночь от дня не отличишь.

В глазах Фомы мелькнуло сомнение, смешанное с любопытством. Он привык верить мне, даже когда я нес полную околесицу про железные дороги и паровые танки. Потому что в итоге эта околесица начинала работать и приносить деньги.

— Ладно, — кивнул он. — Найдем мы вашу кровь. Если она там есть — из-под земли достанем.

— Достаньте. Черпайте всё, что найдете. Везите образцы. В бочках, в бутылках, хоть в шапках. Мне нужно понять, какая она. Густая, жидкая или легкая…

Я уже видел в голове перегонный куб. Простейший, как самогонный аппарат. Нагреть нефть, собрать пары. Легкие фракции — бензин (пока бесполезен, но пригодится для чистки), потом керосин (золото!), потом солярка, потом мазут.

— Иди, готовься, — сказал я. — Выход послезавтра. И, Фома… никому ни слова. Скажи, что новый выход угля ищете. Или торфа.

Фома ухмыльнулся, пряча листок за пазуху.

— Могила, Андрей Петрович. Угля так угля. Торфа так торфа. Нам не привыкать дураками прикидываться.

Он вышел, тихо притворив дверь.

Я остался один. Карта на стене словно подмигнула мне черными прожилками рек.

Дизель подождет. Год, два, может, пять. Но керосин я получу уже к зиме. А значит, в наших школах, в больницах и в цехах будет светло. Круглосуточно.

Я погасил лучину. Комната погрузилась в темноту, лишь лунный свет падал на чертежи паровоза, лежащие на столе.

Прошлое и будущее встретились в одном месте. Паровоз, символ 19 века, и мечта о нефти, крови века 20-го. И я стоял между ними, как стрелочник, переводящий пути истории.

Спать расхотелось окончательно. Но надо.

Это была долгая ночь. Одна из тех ночей, когда мозг отказывается выключаться, даже если тело уже молит о пощаде.

Я сидел за столом в конторе, ссутулившись над чистым листом бумаги. Вокруг царила тишина, лишь изредка потрескивала догорающая лучина, да ветер шуршал хвоей за бревенчатой стеной. Но в моей голове стоял гул. Гул далеких буровых вышек и рев моторов, которых еще не существовало.

Перед глазами стояла картинка: Фома, уходящий в тайгу с пустыми бочонками. Он вернётся. Я знал это точно. С чутьем старого егеря и упрямством медведя он найдет эту проклятую «земляную смолу», даже если ему придется выкопать её зубами.

А что дальше?

Я потер виски, пытаясь выудить из памяти обрывки знаний, которые в прошлой жизни казались бесполезным балластом. Школьная химия, случайные статьи в интернете, документальные фильмы, которые мы смотрели на базе, пережидая пургу под Воркутой. Тогда это было просто «убийство времени». Сейчас это была инструкция по выживанию цивилизации.

Я макнул перо в чернильницу. Капля чернил дрогнула на кончике, готовая сорваться.

Нефть.

Я вывел это слово крупно, по центру листа.

Это не просто черная жижа. Это коктейль. Адская смесь углеводородов. И самый простой, самый древний способ разделить этот коктейль на ингредиенты — нагреть его.

Память подкинула схему, увиденную в учебнике за восьмой класс. Перегонный куб. Принцип тот же, что у самогонного аппарата, только ставки выше. Каждая фракция кипит при своей температуре, вырываясь из общей массы паром, который нужно поймать, охладить и собрать.

Первым пойдет самое легкое. То, что здесь, в XIX веке, пока не имеет названия, а в моем времени называлось лигроином или прямогонным бензином.

Я начал писать, стараясь формулировать мысли четко:

«Фракция 1 — Лёгкая. Кипит низко, градусов до ста. Летучая, зараза. Вспыхивает от любой искры. Для ламп не годится — взорвется к чертям, спалит избу вместе с хозяевами. Использовать как растворитель или для чистки механизмов. Опасна. Хранить отдельно, подальше от огня».

Это будет головная боль. На первых порах бензин придется просто сливать или использовать с крайней осторожностью. Двигатель Отто еще не изобретен, карбюраторов нет. Энергия, запертая в этой прозрачной жидкости, пока недостижима, как луна. Но это пока.

Следом пойдет то, ради чего всё это и затевается.

«Фракция 2 — Керосин (фотоген). Кипит от 150 до 250 градусов. Вот оно, золото. Горит ровно, ярко, копоти почти не дает, если фитиль правильный. Это свет. Это тепло. Это рынок, который проглотит всё, что мы произведем. Шахты, заводы, богатые дома, крестьянские избы — всем нужен свет».

Я представил себе лицо Степана, когда дам ему первую бутыль с прозрачной, чуть желтоватой жидкостью. У него нюх на прибыль острее, чем у гончей на зайца. Он поймет. Сальные свечи воняют, оплывают, стоят денег. Лучина чадит и дает света ровно столько, чтобы не наступить на кошку в темноте. А керосин… Керосин — это маленькое солнце в стеклянной колбе.

Дальше — тяжелая артиллерия.

«Фракция 3 — Соляровое масло. Дизельное топливо. Температура кипения выше 300. Горит неохотно, но жару дает — мама не горюй. Пока — отличная смазка для грубых механизмов. В будущем — кровь для железных сердец».

Рудольф Дизель еще не родился. Но я-то знаю. Я помню тот низкий, утробный рокот дизеля «Трэкола», который пер по тундре, не замечая преград. Когда-нибудь мои вездеходы, мои трактора, мои тепловозы будут жрать эту солярку и просить добавки.

И, наконец, остаток. То, что не выкипит, черная, густая, вязкая масса на дне куба.

«Фракция 4 — Мазут. Смазка для осей телег, пропитка для шпал, гидроизоляция крыш. А если придумать форсунку и подать его распыленным в топку котла — это заменит вагон угля».

Я откинулся на стуле, разминая затекшую шею. Четыре строчки. Четыре ступени в будущее.

Но знать «что» — это полдела. Главный вопрос — «как».

В голове начала складываться конструкция. Мне нужен куб. Герметичный, прочный сосуд, который можно греть на огне. Чугун? Подойдет. Архип отольет, если дать ему чертеж и пригрозить, что за пористую отливку он сам будет этот мазут языком слизывать.

Крышка. В крышке — отверстие. Оттуда труба. Медь. Потапыч с этим справится, он мужик рукастый. Трубу свернуть спиралью — змеевик. И опустить в бочку с холодной проточной водой.

Принцип примитивный, но рабочий. Самогонщики веками гнали спирт именно так, и ничего, работало.

Проблема будет в контроле. Как отличить, где кончается бензин и начинается керосин? По температуре.

Ртутные термометры. Александр Раевский, наш ссыльный дворянин, выписывал их для лаборатории при заводе. Хрупкие стеклянные палочки, внутри которых серебристый металл послушно ползет вверх. Если врезать гильзу в крышку куба… Да.

Я быстро набросал эскиз. Пузатый котел на кирпичной кладке. Топка снизу. Труба уходит вбок, ныряет в бочку, а из бочки торчит кончик, под который нужно подставлять тару.

Выглядело это… несерьезно. Как алхимическая лаборатория средневекового шарлатана. Но я знал, что первая капля, упавшая с этого змеевика, будет стоить дороже любого самородка, который мы когда-либо поднимали с промывочного шлюза.

Я снова взялся за перо. Список задач выходил коротким, но емким:

1. Найти нефть (Фома уже в пути).

2. Построить установку (Архип, Потапыч).

3. Отогнать фракции (лично).

4. Испытать лампу (Степан поможет продать идею).

На последнем пункте я немного завис. Сжечь керосин в плошке — не фокус. Нужна лампа. Стеклянная колба, горелка с фитилем, регулятор. «Летучая мышь». Конструкция простая, но требует тонкой жестяной работы и стекла. Ладно, со стеклом решим, в городе есть стеклодувы. А жестянку тот же Потапыч вырежет.

Лучина догорела и погасла, оставив в комнате едкий запах дымка. Я остался в темноте, подсвеченный лишь бледным квадратом окна.

Спать всё ещё не хотелось. Внутри, в груди, разгорался тот особый азарт, который бывает только перед большим делом. Я лежал с открытыми глазами. Аня устроилась у меня на плеча, а я видел, как этот кустарный аппарат будет работать. Я слышал шипение пара, чувствовал жар топки и этот специфический, резкий запах углеводородов.

Кап-кап.

Прозрачная, чуть маслянистая жидкость стекает в бутыль.

Это будет не просто топливо. Это будет власть. Власть над ночью, власть над расстоянием, власть над механизмами.

Мы перестанем зависеть от капризов угольных поставок. Наши машины станут легче и мощнее. В школах дети смогут читать буквари долгими зимними вечерами, не портя глаза.

Осталось дождаться Фому. С вонючим бочонком черной жижи.

Я шел к кузнице Архипа, прокручивая в голове предстоящий разговор. Врать своим людям я не любил. Это плохая примета, да и просто паскудное дело, когда ты с ними из одного котла кашу ешь. Но и вываливать всю правду про «черную кровь земли», дизельные двигатели и будущее, где по небу летают железные птицы, было бы опрометчиво. Назовут блаженным, перекрестят и отправят лечиться от белой горячки.

Поэтому легенду я выбрал простую и железобетонную. Дёготь. Вещь понятная, в хозяйстве нужная, никаких вопросов не вызывает.

Архип встретил меня у горна. Он был красен, потен и зол — видимо, какая-то железяка не хотела принимать нужную форму. Увидев меня, он отложил клещи и утер лоб рукавом.

— Доброго утречка, Андрей Петрович. Чего не спится? Машины вроде ездят, котлы парят. Или опять что придумали?

— Придумал, Архип. Дело есть. Срочное и грязное.

Кузнец хмыкнул.

— У нас чистого дела отродясь не водилось. Да еще и чтоб не срочное было. Говорите.

— Мне нужно построить установку. Вроде самогонного аппарата, только большой. И не для браги.

Архип прищурился.

— Самогон гнать — дело богоугодное, если в меру, — прогудел он. — А ежели большой… На продажу, что ли? Так кабатчики взвоют.

— Не для самогона, Архип. Для дёгтя. И для масел разных, земляных. Хочу попробовать грязь разделить на полезные фракции. Чтобы и смазка была жидкая, как слеза, и горючее, чтоб горело без копоти.

— А-а-а… — протянул он, явно теряя интерес к моральной стороне вопроса. — Алхимия, значит. Из дерьма конфетку лепить. Это мы могём. Что нужно-то?

— Куб нужен. Чугунный. Литров на двести. Герметичный, чтобы крышка на болтах и прокладка держала мертво.

Архип почесал бороду, прикидывая.

— Чугунный… Отольем, не проблема. Форму сделаем, земли набьем. Крышку притрем так, что комар носа не подточит. А дальше что?

— А дальше змеевик. Труба медная, длинная, свернутая спиралью.

Тут кузнец нахмурился.

— С медью, Андрей Петрович, затык. Листовая есть, а вот трубок цельных, да длинных… Тянуть надо. Стана волочильного у нас нет под такую длину.

— Значит, будем крутить из листа, — отрезал я. — Режешь полосу, гнешь на оправке, паяешь шов твердым припоем.

— Умаюсь, — констатировал Архип. — Паять столько швов… Если где свищ останется?

— Вот тут, Архип, самое главное. — Я подошел к нему вплотную и посмотрел прямо в глаза. — Если свищ останется, то мы с тобой на небеса улетим раньше времени. В прямом смысле. Пары там будут горючие. Любая искра, любая утечка рядом с топкой — и бабахнет так, что от кузни только воронка останется.

Архип нахмурился. В его глазах исчезла веселая хитринка, сменившись серьезностью мастера, который знает цену огню. Он видел, как взрываются котлы. Он знал, что такое расплавленный металл, плеснувший в лицо. Смерть он уважал.

— Понял, — буркнул он. — Значит, на совесть. Серебром паять будем?

— Можно латунью, но качественно. Или той же медью. Опрессуем потом только.

Я взял кусок уголька и подошел к стертому верстаку.

— Смотри сюда. Схема простая, как мычание. Вот кирпичная кладка. В ней топка. Сверху стоит куб. Вмурованный, чтобы грелся равномерно, но дно не прогорело. Из крышки выходит труба…

Я нарисовал изогнутую линию, уходящую в сторону.

— … и идет в бочку. В бочке вода холодная, проточная. Труба там спиралью вьется. Пары остывают, превращаются в жижу и капают вот сюда. В приемник.

Архип склонился над рисунком, водя по линиям черным от сажи пальцем.

— Андрей Петрович, вот тут, — он ткнул в место, где труба выходила из куба и шла к змеевику. — Слабо. Куб нагреется, железо сыграет. Труба нагреется — удлинится. Порвет к чертям стык. Или крышку поведет.

Я замер. А ведь он прав. Школьная физика, тепловое расширение. Я об этом в спешке совсем забыл, а старый кузнец, который формул в глаза не видел, нутром почуял.

— Верно, Архип. Глаз — алмаз. Что предлагаешь?

— Втулка нужна. Петля, что ли. Или колено мягкое, чтоб играло, как гармошка. Медь — она ж мягкая, если дугой пустить, она расширение возьмет на себя.

— Добро. Делаем петлю.

Мы помолчали, разглядывая схему. Теперь она выглядела реальнее.

— А сам куб… — Архип постучал по нарисованной емкости. — Чугун, конечно, дело хорошее. Тепло держит долго. Но он хрупкий, зараза. Ежели в топке жару поддать, а потом водой плеснуть случайно или ветер холодный дунет — треснет. И вся твоя горючая жижа — в огонь.

Картина горящего нефтяного озера, растекающегося по лагерю, встала перед глазами так ярко, что мне стало жарко.

— Сталь? — спросил я. — Клепаная?

— Оно надежнее будет, — кивнул Архип. — Лист возьмем толстый, «пятерку». Проклепаем в два ряда, швы прочеканим. Дно можно двойное сделать, с песком внутри, чтоб не прогорало. Эластичнее она, сталь-то. Дышать будет вместе с жаром, а не лопаться.

— Уговорил. Делаем из стали.

— А температуру как мерить будешь? На глаз? Или плевать на бок? — съехидничал кузнец.

— Не плевать. Термометр вставим. Прямо в крышку.

Архип скептически хмыкнул.

— Стекляшку? В стальную крышку? Раздавит же, когда греться начнет.

— Гильзу сделаем. Латунную трубку с глухим дном. Вварим её в крышку, внутрь масло очищенное нальем, а уже в масло — градусник. И тепло передаст, и стекло с железом драться не будут.

— Хитро, — одобрил Архип. — Вы без выдумки не можете, Андрей Петрович.

— И еще одно, Архип. Самое важное. Если вдруг труба забьется… Ну, нагаром там, или еще чем. Давление внутри попрет. Куб превратится в бомбу.

— Значит, свисток нужен. Как на Ерофеиче.

— Предохранительный клапан. Пружинный.

Я быстро набросал эскиз клапана сбоку.

— Вот тут седло, тут шарик или конус притертый. Сверху пружина давит. Если давление выше нормы — пружина сжимается, пар выходит. Пружину надо рассчитать… Хотя нет, сделаем регулируемую. Гайкой подожмем.

Архип почесал затылок, разглядывая клапан.

— Пружину я навью. Сталь пружинную с Тагила привезли, хорошая, упругая. Закалю в масле. Только, Андрей Петрович…

Он посмотрел на меня исподлобья.

— Испытывать эту твою… адскую кухню будем не здесь.

— А где?

— На пустыре. За старыми отвалами. Там, где лес горелый. Если рванет — хоть кузню не разнесет, и людей не посечет. Я жить хочу, и подмастерьев мне жалко.

— Разумно. Там и поставим. Как раз на изгибе ручья.

Я задумался о следующем этапе. Нефтепродукты — дрянь едкая. Если бензин или керосин попадут в обычную деревянную бочку, они вытянут из древесины все смолы, испортят цвет, да и просочиться могут. Металл? Черное железо дает ржавчину, окисляет продукт.

— Архип, а во что собирать будем?

— В ведра, вестимо.

— Не пойдет. Эта жижа дерево жрет, железо красит.

— Стекло надо, — уверенно сказал кузнец. — Бутыли.

— Где ж я тебе бутылей наберу на двести литров? Стеклодува у нас нет.

— А Елизар? — вдруг напомнил он.

— При чем тут Елизар? Он охотник, а не стеклодув.

— У него в скиту горшки есть. Староверские. Они их какой-то глазурью крыть умеют, чтоб капуста не кисла годами. Глина обожженная, звонкая, как чугун. И глазурь — крепкая, кислоту держит.

Я вспомнил кринки с молоком у Марфы. Действительно, внутри они блестели, как стекло. Керамика. Химически инертная, дешевая.

— Точно! Пошлем его к сородичам. Пусть везут все кувшины и горшки, какие есть, с узким горлом. Плачу щедро.

Мы еще раз прошлись по списку.

Кирпич огнеупорный — есть с разбора старой печи.

Глина для кладки — накопают.

Сталь листовая — на складе.

Медь на змеевик — найдем.

Бочка под воду — обычная, дубовая, этого добра навалом.

Термометр — возьму у Раевского в лазарете, у него был лабораторный, до 300 градусов, как раз недавно с города привез.

— Объем какой планируем? — спросил Архип напоследок. — Сколько этой твоей… грязи привезут?

Я прикинул. Фома уехал с двумя пустыми бочонками. На разведку. Литров сто, максимум.

— Ведер десять. Для начала.

Архип сплюнул в сторону.

— Тьфу ты. Столько шума из-за десяти ведер? Я думал, мы реку перегонять собрались.

— Лиха беда начало, Архип. Если получится — следующую установку будем строить уже заводскую. На десятки и сотни пудов.

Он вытер руки ветошью, пряча улыбку в бороду.

— Сначала золото из песка мыли. Теперь масло из грязи давить будем. Смотри, Андрей Петрович, доиграемся. Скоро, чую, ты скажешь из глины хлеб печь. И ведь испечём, будь оно неладно.

Я рассмеялся, хлопая его по могучему плечу.

— Не хлеб, Архип. Но энергию мы из этой грязи добудем такую, что твоим молотам и не снилось.

Я вышел из кузницы на свежий воздух.

Осталось дождаться Фому. И надеяться, что он с мужиками не сгинул в болотах вместе с нашей надеждой.