Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6

Глава 22

Городское время течет иначе, чем в тайге. Там его отсчитывают удары молота, гудки смены и уровень воды в шлюзе. Здесь — перезвон колоколов и шорох подолов по паркету.

Мы застряли в Екатеринбурге, как муха в варенье. Дела делались, бумаги подписывались, но ощущение было странным. Словно паровой котел остывал, давление падало, и поршни, привыкшие молотить без остановки, замерли в мертвой точке.

Я проснулся оттого, что солнце било прямо в глаз через щель в плотных гардинах. Рядом никого не было. Подушка Ани еще хранила вмятину, но сама она исчезла.

Снизу, со двора, доносился знакомый голос Игната, распекавшего кого-то из конюхов за плохо вычищенную сбрую. Жизнь шла своим чередом.

Я потянулся, чувствуя, как хрустят суставы. Странное дело: в тайге, где я спал по четыре часа на жесткой лавке, тело ныло меньше, чем на этой перине, в которую проваливаешься, как в сугроб. Может, организм просто не понимал, что происходит? Где аврал? Где медведи? Где горящая изба или пробитый котел?

Спустившись вниз, я обнаружил Аню в гостиной. Она сидела у окна с чашкой кофе и, судя по хитрому прищуру, замышляла что-то недоброе.

— Доброе утро, инженер, — сказала она, не отрываясь от созерцания улицы. — У меня есть план.

— Звучит угрожающе, — я сел напротив, наливая себе сбитня. — Опять к модистке? Я не выдержу еще четыре часа на лавке под липой, меня там уже голуби за своего принимают.

— Нет. Сегодня у нас выходной. Настоящий. Мы идем гулять. Просто так. Как обычные люди.

— Обычные люди? — я хмыкнул. — Это те, кто не строит танки и не перегоняет нефть в сарае?

— Да. Те, кто ходит по набережной и просто отдыхает, ни о чем не заботясь. Я хочу увидеть город. Не из окна экипажа, а ногами. Ты со мной?

Отказать я не мог. Да и не хотел. В конце концов, мне тоже нужно было проветрить голову от схем ректификационных колонн.

Мы вышли на улицу. Погода стояла изумительная — не жарко, но солнечно, тот самый уральский август, когда воздух уже прозрачен и пахнет пылью и яблоками.

Екатеринбург жил своей неспешной купеческой жизнью. Мимо проезжали пролетки, солидные бородачи в картузах раскланивались друг с другом, приподнимая шляпы. Барышни под зонтиками чинно семенили по деревянным тротуарам, стараясь не запачкать подолы.

И мы шли среди них. Я — в сюртуке, который Степан заставил меня купить («Негоже, Андрей Петрович, к губернатору в рабочей куртке ходить, чай не в забой лезете»), Аня — в легком светлом платье. Мы выглядели как приличная пара. Почти. Если не считать того, что у «приличной барышни» была походка человека, привыкшего перешагивать через валежник, а у «господина инженера» руки не отмывались от въевшегося мазута никаким мылом.

Мы свернули к рынку.

Здесь царил хаос. Запахи смешивались в густой коктейль. Торговки орали, зазывая покупателей, мужики торговались до хрипоты за воз сена.

Аня вдруг остановилась у прилавка с лентами и кружевами.

— Смотри, какой цвет! — она указала на моток атласной ленты глубокого синего оттенка.

— Синий, — констатировал я. — Как твоя «парадная» юбка.

— Это не просто синий, ворчун. Это васильковый. И он идеально подойдет к… впрочем, неважно.

Она подошла к торговке — дебелой бабе с румяными щеками.

— Почем аршин?

Торговка оценила платье Ани, мой сюртук и решила, что перед ней легкая добыча.

— Пять копеек, барышня. Товар заграничный, лионский шелк!

Я хотел было полезть за кошельком, но Аня остановила меня жестом.

— Пять? За эту тряпицу? — она фыркнула так пренебрежительно, что торговка даже поперхнулась. — Да он у вас на солнце выгорел с одного краю, поглядите сами! А плетение? Это же не Лион, это в лучшем случае Иваново, да и то третий сорт. Две копейки, и я возьму три аршина.

Торговка побагровела.

— Да ты что, милая! Две копейки! Да я сама его брала по три!

— Тогда вас обманули, — парировала Аня. — Три копейки, и ни гроша больше. Или мы идем к соседям, у них выбор лучше.

Начался торг. Жестокий и беспощадный. Я стоял в стороне, наблюдая, как моя невеста, племянница одного из богатейших людей империи, сражается за копейки с рыночной торговкой. Это было красиво. Она наступала, отходила, использовала запрещенные приемы вроде «ну пойдем, Андрей, здесь ничего стоящего нет», возвращалась.

Через пять минут торговка сдалась.

— Забирай! — махнула она рукой, отмеряя ленту. — Ну и барыня, чисто клещ! Хватка как у купчихи первой гильдии! Где ж таких берут-то?

— Места знать надо, — подмигнула Аня, забирая покупку.

Мы отошли, и она расхохоталась.

— Ты видела ее лицо? — спросил я, улыбаясь. — Она тебя прокляла, по-моему.

— Не прокляла, а зауважала. На рынке нельзя просто платить, Андрей. Это скучно. Здесь надо играть.

Мы шли дальше, протискиваясь сквозь толпу. Я чувствовал себя странно легко. Никакой ответственности. Никаких решений, от которых зависят жизни. Просто солнце, шум толпы и Аня рядом.

У ювелирной лавки я остановился. Витрина была скромной, но на бархатной подложке лежали золотые сережки. Маленькие, аккуратные, с крохотными зелеными камешками. Уральские изумруды или хризолиты — я не разбирался, но они вдруг показались мне невероятно подходящими к её глазам.

— Зайдем, — сказал я, потянув ее за руку.

— Зачем? Андрей, у меня есть украшения…

— Тс-с. Это приказ генерального конструктора.

В лавке ювелир, сухонький старичок в очках, встретил нас поклоном.

— Вот эти, — я указал на серьги. — Можно посмотреть?

Аня взяла их в руки. Камни вспыхнули зеленым огнем в полумраке лавки.

— Они красивые… — прошептала она.

— Примерь.

Она надела их, глядясь в маленькое зеркальце на прилавке. Повернула голову. Зеленые искры в ушах и зеленые искры в глазах.

— Берем, — сказал я, доставая ассигнации.

— Андрей, они дорогие…

— Ты за кого замуж собралась, забыла? Носи. Прямо сейчас.

Мы вышли из лавки, и она снова посмотрелась в свое карманное зеркальце, прямо посреди улицы, подставляя лицо солнцу.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Они чудесные.

— Тебе идет.

Мы продолжили путь. Живот предательски заурчал, напоминая, что завтрак был давно, а свежий воздух пробуждает зверский аппетит.

— Знаешь, чего я хочу? — спросил я, оглядываясь в поисках вывески. — Пельменей. Настоящих, сибирских. Горячих, с маслом и уксусом. Чтобы пар шел.

— Пельмени? — переспросила Аня. — Здесь есть отличный трактир на углу, там их подают с рубленой говядиной.

Трактир оказался шумным, но чистым. Мы заняли столик в углу.

Когда половой принес дымящуюся миску, я чуть не зарыдал от умиления. Артельная каша — штука питательная, спору нет, но пельмени… Это была пища богов.

Я съел одну порцию. Потом вторую. Аня смотрела на меня с легкой усмешкой, деликатно работая вилкой.

— Ты лопнешь, — предупредила она, когда я заказал третью.

— Не лопну. Это стратегический запас. Вдруг опять война, а я голодный?

После обеда мы еле выкатились на улицу. День клонился к вечеру. Мы брели к дому Степана, не торопясь, просто наслаждаясь моментом тишины.

Вечер мы провели в гостиной. Степан Михайлович притащил откуда-то журнал «Сын отечества», где были опубликованы стихи Пушкина «Погасло дневное светило».

— Почитаешь? — попросила Аня, устраиваясь в кресле у нашей новой керосиновой лампы.

— Лучше ты, — отмахнулся я. — У меня голос не для стихов, мне только команды орать.

Она раскрыла книгу. Свет лампы падал на страницы ровно, ярко, не дергаясь и не коптя.

'Погасло дневное светило;

На море синее вечерний пал туман…'

Голос у неё был мягкий и глубокий. Степан сидел напротив, сложив руки на животе, и слушал. Но я видел, что смотрит он не на Аню, а на лампу. В его взгляде читалось суеверное восхищение. Он, человек счетов и гроссбухов, всё еще не мог поверить, что эта стекляшка с вонючей жидкостью внутри может давать такой свет. Ровный, белый и неестественно яркий для девятнадцатого века.

Игнат в тот вечер не появился. Он вернулся только под утро.

Я встретил его во дворе, когда вышел размяться.

— Где пропадал, служивый? — спросил я. — Неужто подженился?

Игнат фыркнул, умываясь из бочки.

— Подженишься тут… Службу нес я, Андрей Петрович. Негласную.

— И как успехи?

— Интересно девки пляшут, — он вытер лицо полой рубахи. — Бродил я по кабакам. Там, где мастеровые сидят, да приказчики мелкие. Слушал.

— И что говорят?

— Говорят про вас. Всякое говорят. Что Воронов — колдун, что железо заговаривает. Но больше с уважением. Вспоминают, как вы деревню от огня спасли. Как тиф остановили. Народ он ведь что? Он добро помнит, хоть и брешет много. Говорят: «Вот, дескать, барин настоящий. Строгий, но справедливый. Не то что наши живоглоты».

Он помолчал и добавил:

— Героем вас кличут, Андрей Петрович. Народным заступником. Байки травят, что вы медведя голыми руками заломали, а из шкуры шубу сшили.

Я рассмеялся.

— Репутация, — сказал я задумчиво. — Это хорошо, Игнат. Это капитал. Золото могут украсть, нефть может кончиться, а доброе имя — оно с тобой. Его только сам испортить можешь.

— Вот и я о том же. Держат люди ухо востро. Если кликнуть клич — многие за вами пойдут.

Позже я решил заняться делом, которое откладывал. Керосин у нас был, но жечь его в плошках — это переводить продукт. Нужны были нормальные лампы. Стекло и горелки.

Я потратил полдня, обходя ремесленные слободки. Нашел стеклодува — кривоносого, вечно хмурого немца по фамилии Шварц. Он долго вертел в руках мой чертеж колбы — «пузатой», с сужением сверху для тяги.

— Das ist… странно, — бормотал он. — Зачем такая форма? Тяга будет сильный, стекло может лопнуть.

— Стекло должно быть тонким, но закаленным, герр Шварц. Десять штук. Плачу по рублю за штуку, если не лопнут при нагреве.

Немец поперхнулся. Рубль за стекляшку — это были огромные деньги.

— Я сделаю, — быстро сказал он. — Из лучшего песка. Через пару дней приходите.

С жестянщиком было проще. Местный умелец, лихой парень с серьгой в ухе, склепал мне горелки за час. С регулировочным винтом, с зубчиками для фитиля — всё как я нарисовал.

— Ловко придумано, барин, — одобрил он, крутя колесико. — Фитиль сам лезет, пальцами тыкать не надо. Для чего такая хитрость?

— Для света, братец. Для света.

Три дня спустя на столе у Степана стояли шесть готовых ламп. Три больших, настольных, и три поменьше, переносных, с ручками и отражателями из полированной жести.

Мы заправили их, зажгли все разом. Кабинет залило сияние.

Степан ходил вокруг стола, как кот вокруг сметаны. Он то поправлял фитиль, то протирал тряпочкой и без того чистые стекла.

— Андрей Петрович, — наконец сказал он, снимая очки. — Я тут посчитал… пока вы гуляли. Я по купцам прошелся. Аккуратно, намеками. «Есть, мол, новинка, свет чистый, дешевый».

— И что?

— Спрос бешеный. Купец Агафонов готов хоть сейчас партию взять, не торгуясь. Ему склады освещать надо, там с огнем строго, а ваши лампы закрытые, безопасные. В трактирах темнотища, дым коромыслом — они тоже возьмут.

Он достал свой блокнот, исписанный цифрами, и ткнул пальцем в итоговую сумму.

— Если мы продадим хоть сотню ведер по той цене, что я прикинул… Мы окупим все затраты на стройку перегонного куба и доставку за месяц. При чем с учетом угля, который съедят Ерофеичи, доставляя нефть.

Глаза у него горели алчным блеском коммерсанта, почуявшего золотую жилу.

— Нет, — отрезал я.

Степан поперхнулся воздухом.

— Как нет? Андрей Петрович, деньги живые! Клиент горячий!

— Остынь, Степан. Не продаем. Ни ведра, ни лампы. Пока.

— Но почему⁈

— Потому что у нас нет запасов. Двадцати бочек, что мы привезли, хватит на неделю, если Агафонов свои склады зажжет. А потом? Он придет за добавкой, а мы ему что скажем? «Извините, еще не перегнали, подождите месяц»?

Я подошел к нему и положил руку на плечо.

— Это наркотик, Степан. Свет — это наркотик. Один раз попробовав читать или работать при таком освещении, никто не захочет возвращаться к сальным огаркам. Если мы дадим им попробовать, а потом отнимем — нас проклянут. Мы потеряем рынок, еще не начав.

— Сначала бочки, Степан. Много бочек. Склад в городе. Стабильные поставки. Сначала шлюз, потом самородок. Понял?

Степан помолчал, глядя на горящие лампы. Потом вздохнул и спрятал блокнот в карман.

— Понял, Андрей Петрович. Стратегия. Чтоб ее…

— Вот именно. Гаси свет. Экономим ресурс до осени.

Я задул лампы одну за другой. Комната погрузилась в привычный полумрак, разбавляемый только уличным фонарем за окном. Но я знал: это ненадолго. Скоро этот город будет сиять. А пока пусть подождет. Великие дела не делаются впопыхах.

Ровно без пяти десять утра, с пунктуальностью, достойной запуска космического корабля, к воротам усадьбы Степана подкатил нанятый экипаж. Анна уже стояла на крыльце, и, глядя на неё, я в который раз подивился женской способности к мимикрии.

Куда делась та девчонка в перепачканных мазутом штанах, которая орала на Сеньку, заставляя его лезть в болото по пояс? Передо мной стояла настоящая барышня Демидовской породы. Осанка — будто аршин проглотила, взгляд спокойный и чуть надменный, перчатки сидят как влитые. Только я знал, что в сумочке у этой барышни лежит не только нюхательная соль, но и блокнот с расчетами теплоотдачи котла, а под перчаткой на пальце еще не сошел след от ожога о паропровод.

— Ты готова? — спросил я, подавая ей руку, чтобы помочь сесть в пролетку.

— Готова, — выдохнула она, и я почувствовал, как мелко дрожат её пальцы. — Это страшнее, чем первый запуск «Ефимыча», Андрей. Там хоть понятно: если рванёт — то сразу насмерть. А тут… если мадам Дюбуа ошиблась с вытачкой, мне придется жить с этим позором и смотреть в глаза тетушкам.

Я хмыкнул, усаживаясь рядом.

— Тетушки переживут. А если будут возникать, мы их покатаем на броне. Быстро и по кочкам. Сразу станут сговорчивее.

Мы ехали по улицам Екатеринбурга, и я ловил на себе завистливые взгляды прохожих. Еще бы. Рядом со мной сидела, пожалуй, самая красивая женщина этого города, да и я сам, в новом сюртуке и при часах, выглядел не как беглый каторжник, а как вполне респектабельный золотопромышленник.

У дома мадам Дюбуа уже стоял чей-то экипаж с гербом на дверце. Видимо, у модистки был аншлаг.

Мы поднялись на второй этаж. Дверь нам открыла сама мадам, вся в булавках и лентах, похожая на рассерженного дикобраза.

— Ah, vous voilà! — воскликнула она, всплеснув руками. — Пунктуальность — вежливость королев. Проходите, ma chérie, проходите скорей! У нас мало времени, свет уходит, и мне нужно проверить, как лег драпировка!

Она ухватила Аню за локоть и потащила в недра мастерской, даже не дав той толком поздороваться.

Я сделал шаг следом, по инерции.

Мадам резко развернулась, выставив вперед ладонь, как регулировщик на перекрестке.

— Non! — отрезала она тоном, не терпящим возражений. — Месье, я же просила! Никаких женихов. Это сакральное место. Ваша аура… она слишком тяжелая. Вы будете давить на шелк!

— На шелк? — переспросил я, опешив. — Мадам, я инженер. Я знаю про давление пара, про давление грунта, но давление ауры на шелк…

— Вы ничего не понимаете в высокой материи! — фыркнула француженка. — Вон отсюда! Идите… погуляйте. Посчитайте ворон. Подумайте о вечном. Вернетесь, когда я разрешу.

Дверь перед моим носом захлопнулась с такой решимостью, что я даже отшатнулся.

Я остался стоять перед дверью, чувствуя себя полным идиотом. Инженер-конструктор, человек, который заставил Демидова плясать под свою дудку и строил планы по радиосообщению Урала, был изгнан портнихой.

Вздохнув, я спустился вниз.

Лавка под липой на противоположной стороне улицы уже стала моим вторым домом. Я смахнул с сиденья тополиный пух и уселся, вытянув ноги.

Первые полчаса прошли относительно спокойно. Я достал блокнот, огрызок карандаша и попытался вернуться к расчетам нагрузки на ось для будущего паровоза. Цифры прыгали перед глазами. Формулы не складывались.

В голове крутилось другое. Шорох ткани. Звон ножниц. Тихие вскрики мадам Дюбуа. Что там происходит? Они что, шьют его прямо на ней?

В окне мастерской мелькнула тень. Потом еще одна. Аню я не видел — видимо, её загнали в самый дальний угол, к зеркалам.

Через час я начал звереть. Солнце припекало, мухи становились назойливыми, а расчеты по-прежнему стояли на месте. Я знал, что не могу уйти. Просто не имею права. Для Ани это был своего рода ритуал. Моё присутствие здесь, пусть и за стеной, было для нее знаком. Знаком того, что я рядом. Что я не сбежал в контору, не уткнулся в чертежи, не уехал на прииск. Что она для меня важнее всего этого железа.

Мимо прошел Игнат, ведя в поводу коня. Увидев меня, он остановился и широко ухмыльнулся в усы.

— Что, Андрей Петрович, опять в осаде сидишь?

— Сижу, Игнат. Крепость неприступная. Гарнизон злой, вооружен иголками.

— Оно дело такое, — философски заметил казак, почесывая коню шею. — Бабское дело — оно хитрое. Ты тут хоть пушкой бей, не откроют, пока сами не решат. Кстати, я тут на рынке был. Овес-то подорожал, зараза. Гривенник за меру просят! Спекулянты проклятые. Говорят, неурожай будет.

— Купи, сколько надо, — махнул я рукой. — Денег у Степана возьми. Лошадей кормить надо хорошо, им еще нас возить.

Игнат ушел, а я остался наедине со своим блокнотом и мухами.

Второй час тянулся, как резина. Я уже наизусть выучил трещины на штукатурке дома напротив. Я знал, с какой периодичностью выходит на крыльцо приказчик из лавки колониальных товаров, чтобы проветриться или подышать свежим воздухом. Я мог с закрытыми глазами описать всех голубей в этом квартале.

К третьему часу я был близок к тому, чтобы начать проектировать автоматический раскройный станок, просто от скуки.

Наконец, когда терпение мое уже начало потрескивать, как перегретый металл, дверь мастерской приоткрылась. Выглянула молоденькая помощница мадам, в чепце, сбитом набок.

— Месье! — пискнула она, заметив меня на лавке. — Мадам просит подождать еще чуть-чуть! Мадемуазель почти готова! Только кружево на подоле нужно поправить, оно легло не так, как хотелось мадам!

— Чуть-чуть — это сколько? — мрачно спросил я, поднимаясь.

— Ой, ну… Чуть-чуть! Немножко.

Она шмыгнула обратно и заперлась.

Эти немножко растянулись на добрый час, а то и полтора. Я успел исписать половину блокнота ерундой, выпить кувшин теплого кваса, купленного у разносчика, и дважды обойти квартал, просто чтобы размять затекшие ноги.

Я думал о том, что пережил атаку медведя. Я пережил путешествие во времени, стрельбу, пожары и тифозный барак. Но ожидание под дверью модистки оказалось изощренной пыткой, к которой меня жизнь не готовила.

Когда солнце уже перевалило за полдень, дверь, наконец, распахнулась настежь.

На крыльцо вышла Аня.

И мир вокруг замер.

Она была в своем обычном платье, в том самом, в котором приехала. Но лицо…

Её лицо сияло так, что, казалось, оно освещало улицу лучше любого солнца. В глазах плясали такие черти, такой восторг, что у меня перехватило дыхание. Она не шла — она летела, едва касаясь ступеней.

— Андрей! — выдохнула она, подбегая ко мне и хватая под руку. Хватка у неё была железная, как у клещей. — Ты не представляешь… Ты просто упадешь!

Я смотрел на неё, забыв про усталость, про жару, про проклятое ожидание. Плевать на всё. Если ради этого взгляда нужно было сидеть на лавке неделю — я бы сидел.

— Готово? — хрипло спросил я.

— Почти! Остались мелочи! Но оно… Андрей, мадам — гений! Просто гений! Я в зеркало смотрела и не верила, что это я. Там не я, там… королева!

Она тащила меня прочь от мастерской, почти бегом, словно боялась, что магия развеется, если мы задержимся.

— Я ничего тебе не скажу! Не пытай! — тараторила она, сжимая мой локоть. — Ни про цвет, ни про фасон! Сама не знаю, как доживу до свадьбы, чтобы надеть его по-настоящему!

— И не надо, — рассмеялся я, едва поспевая за ней. — Пусть будет сюрприз. Главное, что ты довольна.

На пороге мастерской появилась сама мадам Дюбуа. Она выглядела уставшей, но довольной, как генерал после выигранной битвы. Прическа ее немного растрепалась, но взгляд был победным.

— Месье Воронов! — крикнула она мне вслед. — Вы самый терпеливый мужчина в губернии! Ваша невеста вас стоит! Берегите её, и, ради Бога, не давайте ей толстеть до венчания! Корсет не резиновый!

Я только махнул ей рукой и рассмеялся.

Если бы она знала… Если бы она знала, мадам, откуда я пришел и через что прошел, она бы поняла, что три часа на лавке — это такая мелочь по сравнению с вечностью.

Мы шли по улице, и Аня вдруг резко остановилась. Люди обходили нас, косясь на странную пару — взъерошенного мужчину с блокнотом и сияющую женщину, которая смотрела на него так, как смотрят на божество.

Она повернулась ко мне, взяла за лацканы сюртука и посмотрела прямо в глаза. Серьезно. Без смеха.

— Спасибо, что ждал, — сказала она тихо. — Я знаю, ты хотел удрать. Я знаю, что у тебя там паровозы в голове, нефть, эти твои проклятые трубы… Я видела, как ты на часы смотрел. Но ты был здесь. Сидел на этой дурацкой лавке. Это… это важно, Андрей.

У меня что-то сжалось в груди. Не от жалости, а от нежности. Она понимала. Она всё понимала — и про мое нетерпение, и про то, что мне этот мир тряпок чужд. И ценила это.

Я накрыл её ладони своими.

— Аня, — сказал я, и голос мой прозвучал глуше, чем я хотел. — Я буду ждать тебя хоть под дверью, хоть у алтаря, хоть на краю земли. Лишь бы ты потом оттуда вышла ко мне. Понимаешь?

Она кивнула, шмыгнув носом, и уткнулась лбом мне в плечо, прямо посреди улицы, наплевав на приличия.

— Понимаю, — прошептала она. — Пошли домой. Я голодная, как волк. Примерка отнимает сил больше, чем перегонка нефти.

— Пошли, — согласился я, обнимая её за плечи. — Я как раз, пока ждал, заказал, чтоб домой пельмени принесли с трактира.

Мы зашагали прочь, и я чувствовал, как с души свалился огромный камень. Самая страшная битва — битва с портнихой — была выиграна.