Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6

Глава 7

Пока Фома со своими «апостолами связи» лазил по соснам и колокольням, натягивая нервы моей империи, мы времени зря не теряли. Невьянский завод — это вам не моя кустарная мастерская на Лисьем Хвосте, где каждый гвоздь приходилось рожать в муках. Здесь были станки, здесь был металл, здесь были люди.

И здесь были Черепановы.

Эти двое — отец и сын — вцепились в идею вездехода, как голодный питбуль в сахарную косточку. Если «Ерофеича» мы с Архипом собирали на коленке, матерясь и изобретая велосипед, то вторую машину — назовем её рабочим именем «Объект № 2» — мы строили уже по-взрослому.

— Андрей Петрович, а зачем тут зазор такой? — спрашивал Мирон, тыча пальцем в чертеж катка. Парень схватывал на лету, у него мозг работал как хорошо смазанный дифференциал. — Грязь же набьется, заклинит.

— Верно, Мирон. На «Ерофеиче» и заклинило. Пришлось ломом выковыривать на морозе. Тут сальник поставим. Войлочный, в масле проваренный.

— А раму? — влезал Ефим. — Может, клепать не будем? Сварим кузнечным способом? У нас молот пятипудовый простаивает, мы её монолитом сделаем!

Я смотрел на них и кайфовал. Это был тот самый синергетический эффект, о котором пишут в умных книжках по менеджменту. Я давал идею и знание «оттуда», а они накладывали на это свой вековой опыт работы с уральским железом.

Мы учли все детские болезни первенца. Трубчатая рама стала жестче, но легче — Черепановы предложили хитрую систему косынок. Гусеницы мы теперь не клепали из чего попало, а лили траки из нашей новой марганцевой стали.

— Звенит! — восхищался Ефим, простукивая готовый трак. — Андрей Петрович, это ж вечная обувка! Ей сносу не будет!

Работа кипела. Местные мастера, глядя на то, как главные механики Демидова ползают в пыли и грязи рядом со мной, тоже подтягивались.

— Барин, а сюда чего лить? — спрашивал Гришка, таща ведро с какой-то жижей.

— Очищенное масло, Гриша! И графита добавь, чтоб скользило, как по льду!

Сборка шла с пугающей скоростью. То, на что в лесу ушел месяц, здесь мы сделали за две недели. Заводская мощь — страшная сила, если направить её в нужное русло.

Когда «Объект № 2» впервые чихнул паром и, лязгнув новыми, идеально подогнанными гусеницами, выполз из цеха, двор завода огласился таким «Ура!», что вороны с колокольни в Быньгах, наверное, попадали замертво.

Он был ниже, шире и злее своего старшего брата. Кабина была обшита не досками, а листовым железом с войлочным утеплителем внутри. Нормальные смотровые щели с триплексом (ну, почти триплексом — многослойное стекло, склеенное смолой, Раевский расстарался).

Я подошел к Ефиму Черепанову. Он стоял, вытирая руки ветошью, и смотрел на новорожденного монстра с любовью, с какой смотрят на первенца.

— Нравится? — спросил я.

— Зверь, Андрей Петрович. Чистый зверь.

— Тогда так, Ефим Алексеевич. Этот, новый, останется мне. Мне мотаться много, а комфорт я люблю. А вот «Ерофеич»…

Я кивнул на стоящего в углу двора ветерана, покрытого шрамами, вмятинами и копотью наших первых побед.

— «Ерофеич» переходит в твое полное распоряжение.

Ефим замер. Ветошь выпала из рук.

— Мне? — переспросил он тихо. — Барин… да как же? Это ж машина… Казна целая…

— Ты теперь главный механик четырех заводов, Ефим. Тебе нужно быть везде и сразу. Связь — это хорошо, но иногда надо приехать и лично накрутить хвост нерадивому мастеру. Или запчасть привезти. Лошади — это прошлый век. Бери. Владей. Только ухаживай, как за родным. Заодно и огрехи исправишь, которые в новой версии уже учли.

Мастер подошел к машине. Погладил её по теплому, шершавому боку. Обошел кругом.

— Спасибо, Андрей Петрович, — сказал он просто, но я видел, как блеснули его глаза. — Не подведет старика. А я уж присмотрю. Смажу, подтяну… Мирошка! А ну, тащи инструмент! Принимаем хозяйство!

Но настоящий шок наступил не от железа. Шок пришел из воздуха.

На третий день после запуска нашей «паутины» мы сидели в кабинете. Я, Черепановы, Кузьмич и Раевский. Обсуждали план модернизации прокатного стана в Тагиле.

Вдруг дверь распахнулась, и в кабинет влетел наш радист. Глаза по пятаку, в руке листок бумаги.

— Андрей Петрович! Срочное! Из Волчьего Лога!

В комнате повисла тишина. Все уставились на мальчишку.

Я взял листок. Почерк был корявый, торопливый, но буквы читались четко.

«ПАРТИЯ УГЛЯ С ВОЛЧЬЕГО — ПОВЫШЕННАЯ ЗОЛЬНОСТЬ. ПЕЧЬ ЧИХАЕТ. ПЕРЕШЛИ НА АНТРАЦИТ ОТ ВОГУЛОВ. КАЧЕСТВО В НОРМЕ. АРХИП».

Я перечитал. Улыбнулся. И передал листок Ефиму.

— Читай.

Черепанов пробежал глазами текст. Нахмурился. Потом перечитал еще раз. Губы его беззвучно шевелились.

— Это… когда было? — спросил он растерянно.

— Десять минут назад, — сказал я, глядя на часы. — Архип заметил, что уголь дрянь, переключился на резерв и отстучал нам.

Ефим поднял на меня взгляд.

— Десять… минут? — прохрипел он. — Андрей Петрович, да до Волчьего шестьдесят верст! Гонцу сутки скакать! А если распутица — все двое! Я всё никак не привыкну, что эта ваша связь…

— Привыкай, — кивнул я. — Представь, Ефим. Если бы мы не знали? Они бы жгли дрянной уголь сутки. Выдали бы брак. Или, чего доброго, «козла» бы в печи словили. А мы бы тут сидели, чай пили и думали, что всё хорошо. А гонец прискакал бы завтра к вечеру с новостью: «Барин, беда, печь встала!»

Илья Кузьмич, который сидел в углу и дымил своей трубкой, вдруг крякнул и перекрестился. Размашисто так, истово.

— Свят, свят… — пробормотал он. — Это ж как… Это ж ангел Господень тебе нашептывает, Воронов? Ты ж теперь — всё видишь, всё слышишь. У тебя глаза и уши по всему Уралу разбросаны!

Я рассмеялся.

— Не ангел, Илья Кузьмич. Физика. Электромагнитная волна. Невидимая рябь в эфире. Но если тебе спокойнее думать, что это ангел с морзянкой на облаке сидит — пусть будет ангел. Главное, что уголь вовремя поменяли.

Мирон Черепанов смотрел на радиорубку, где за стеной сидел наш радист, как на дверь в иной мир.

— Это ж какая сила… — прошептал он. — Андрей Петрович, это ж мы теперь… Мы ж теперь быстрее мысли работаем!

— Быстрее бардака, Мирон. Мы работаем быстрее бардака.

«Ефимыч 2.0» — так мы его окрестили, хотя официально это был «Объект № 2» — шел мягче своего прародителя. Черепановы, черти такие, все-таки уговорили меня поставить рессоры на катки. «Андрей Петрович, ну не телега же! Позвоночник в портки ссыплется!» — увещевал Ефим. И был прав. Сейчас, переваливаясь через корни и ухабы на пути к Лисьему Хвосту, я чувствовал себя не как в миксере с гвоздями, а как в… ну, скажем, в старом добром УАЗике. Жестко, но жить можно.

Мы делали крюк. Не ради красот уральской природы — хотя она, зараза, была хороша в преддверии лета, — а ради проверки наших «апостольских» постов.

На «Ведьмином пальце» радист Сенька, увидев наш броневик, чуть не свалился с мачты от усердия. Доложил, что связь есть, аккумуляторы держат, но медведь повадился ходить вокруг да около. Пришлось выдать Сеньке сигнальную ракету и провести инструктаж по зоологии с элементами нецензурной лексики.

В Шайтанке, на лысой горе, дуло так, что слова срывало с губ. Но мачта стояла. Растяжки гудели, как контрабас. Радист, закутанный в тулуп, сидел в наспех сколоченном временном срубе и отбивал морзянку замерзшими пальцами.

— Раевский! — крикнул я, перекрывая вой ветра. — Видишь? Зимой тут будет ад. Сюда нужно нормальное отопление. Иначе мы парня еще к осени найдем в виде ледяной скульптуры.

Раевский, сидевший рядом со мной в кабине, что-то пометил в блокноте.

— Сигнал нужно усиливать, Андрей Петрович, — прокричал он мне в ухо. — Чтобы «перепрыгивать» через одну точку. Сократим точки, упростим процесс передачи…

— Вот и займись! — кивнул я. — Вернемся на базу — садись за расчеты. Лампы нам пока не светят, но когереры можно сделать чувствительней. Поиграй с составом опилок. Добавь серебра, что ли.

Мы прибыли на Лисий Хвост уже за полдень. Лагерь встретил нас дымом, звоном и деловитой суетой, от которой у меня на душе становилось тепло. Это была моя империя. Мой муравейник, где каждый знал своё место.

Архип уже ждал у ворот, ухмыляясь во весь рот.

— Ну, с прибытием, Андрей Петрович! Как дорога? Не растрясло?

— Жить буду, — я спрыгнул на землю, разминая затекшие ноги и подавая руку Ане. — Как тут у вас?

— Нормально. Уголь с севера идет, вогулы не балуют. Отец Пимен вчера приезжал, школу святил по второму кругу. Говорит, благодать у нас.

— Благодать — это хорошо. А что с моим поручением?

Архип посерьезнел.

— Степан вернулся. Сидит у тебя в конторе. Второй чайник допивает.

Я кивнул, чувствуя, как внутри натягивается струна. Наконец-то.

Степан сидел за столом, разложив перед собой бумаги. Выглядел он уставшим, дорожная пыль въелась в складки одежды, но глаза горели.

— Андрей Петрович, — он встал мне навстречу.

— Сиди, Степан. Не на плацу.

Я плюхнулся на лавку напротив. Аня, которая зашла следом, тихо прикрыла дверь и встала у окна. Она знала, о чем пойдет речь. Она была единственной, кроме нас двоих, кто знал.

— Рассказывай.

Степан полез за пазуху и достал небольшой кожаный конверт. Медленно развязал тесемки.

— Князь… — начал он, подбирая слова. — Князь оказался человеком не столько жадным, сколько… равнодушным. Ему этот Шайтанский завод был как зуб в носу. Вроде и есть, а вроде и мешает. В карты выиграл, а что с ним делать — не знал. Управляющий воровал, прибыль — копейки, одни убытки да головная боль. Когда я ему золото показал…

Степан усмехнулся.

— Он даже торговаться не стал. Сказал: «Забирайте хоть с крепостными, хоть с чертями».

На стол лег лист гербовой бумаги. Плотный, с водяными знаками.

Вексель.

Я взял его. Пальцы ощутили шероховатость дорогого материала. Сумма была… внушительной. Для обычного человека — неподъемной. Для Демидова — болезненной, но не смертельной. Проблема была не в сумме. Проблема была в чести. Карточный долг — это святое. Не отдал вовремя — всё, ты труп. Тебе руки не подадут, в клубы не пустят, кредиты перекроют. Социальная смерть.

И Демидов, гордый, спесивый Павел Николаевич Демидов, ходил под этим дамокловым мечом. Шайтанский завод был заложен, перезаложен, и теперь этот лист бумаги мог уничтожить его репутацию окончательно.

Я смотрел на вензеля и подписи.

— Значит, выкупил, — пробормотал я.

— Чисто, Андрей Петрович. Комар носа не подточит. Бумага на предъявителя. Кто держит — тот и хозяин долга. А значит — и завода.

— Ты мог бы сейчас стать заводчиком, Степан, — усмехнулся я, глядя на него.

— Упаси бог, — отмахнулся писарь. — Мне нашей канители хватает. Да и не по сеньке шапка. Я канцелярская крыса, Андрей Петрович, мое дело — буквы. А железо — это ваше.

Я перевел взгляд на Аню. Она смотрела на вексель с какой-то странной смесью эмоций. Это был долг её дяди. Человека, который чуть не сломал ей жизнь, но который, в конце концов, оказался способен на поступок.

— Что ты будешь делать? — спросила она тихо.

Я повертел листок в руках. Поднес к свече, но не слишком близко.

— Искушение велико, — признался я. — Сжечь? Красиво. Благородно. Демидов узнает — выдохнет. Но… он воспримет это как подачку. Как жалость. А жалость такие люди не прощают. Они считают её слабостью.

— Оставить себе? — предположил Степан. — Держать его за глотку? Чуть дернется не туда — предъявить?

Я покачал головой.

— Нет. Это шантаж. Шантаж работает коротко. Рано или поздно он взбрыкнет. Или возненавидит меня так, что наймет очередного убийцу, лишь бы избавиться от страха. Страх — плохой фундамент для партнерства. Нам нужно другое.

— Что? — спросила Аня.

— Уважение. И стыд.

Я аккуратно свернул вексель и сунул его во внутренний карман сюртука.

— Фома! — крикнул я в дверь.

— Ась? — тут же возникла его голова.

— Готовь «Ефимыча». Едем в Екатеринбург.

— Прям щас? — удивился Фома. — Мы ж только приехали! Вы же даже не поели!

— Поедим в дороге. Дело не ждет.

Екатеринбург встретил нас весенней распутицей и ароматом цветущей черемухи. Город жил своей жизнью, не подозревая, что сейчас в одном из кабинетов будет решаться судьба целого завода.

Мы подъехали к особняку Демидова. Лакей у дверей, увидев наш грязный, рычащий броневик, скорчил такую мину, будто мы привезли чуму. Но, увидев меня, спрыгивающего на мостовую, вытянулся во фрунт. Меня здесь знали. И уже боялись.

— Павел Николаевич у себя? — спросил я, стряхивая пыль с рукава.

— Так точно-с. В кабинете. Счета проверяют-с. В дурном расположении духа, доложу я вам…

— Это ничего. Сейчас поправим.

Я поднялся по лестнице, игнорируя попытки мажордома доложить обо мне по всей форме. Просто открыл дубовую дверь и вошел.

Демидов сидел за столом, заваленным бумагами. Вид у него был помятый. Ворот расстегнут, волосы взлохмачены. Перед ним стояла недопитая бутылка мадеры.

— Воронов… — прохрипел он. — Тебя только не хватало. Что, очередной завод встал? Или ты опять приехал учить меня жить?

— Нет, Павел Николаевич. Заводы работают как часы. Кузьмич шлет поклоны, сталь льется рекой.

— Тогда какого дьявола? — он потер лицо ладонями. — Я занят. У меня… проблемы.

— Я знаю, — я прошел к столу и сел напротив, не дожидаясь приглашения. — Проблему зовут Шайтанский завод.

Демидов замер. Его лицо посерело. Глаза сузились.

— Откуда… — начал он, и голос его сорвался на шепот. — Ты шпионишь за мной, Воронов?

— Зачем? Слухи, Павел Николаевич. Земля слухами полнится. Говорят, срок векселя истекает на Пасху? А?

Он молчал и смотрел на меня волком. В его взгляде читалась обреченность загнанного зверя.

— Чего ты хочешь? — спросил он наконец. — Денег у меня сейчас нет. Всё в обороте. Ты же знаешь, я вложился в твою авантюру с модернизацией…

— Мне не нужны деньги.

Я медленно полез в карман. Демидов следил за моей рукой, не мигая.

Я достал вексель. Развернул его и положил на стол, прижав ладонью. Гербовая бумага тихо прошуршала по сукну.

Демидов узнал его мгновенно. Он дернулся вперед, хотел схватить, но замер, не посмев выдернуть из-под моей руки.

— Откуда… — прошептал он, глядя на подпись князя.

— Выкуплен. Степан постарался. Князь был рад избавиться от балласта.

Демидов поднял на меня глаза. В них был ужас. Теперь он был должен мне. Еще больше.

— Сколько? — спросил он глухо. — Сколько ты хочешь сверху? Проценты? Долю в заводах? Душу?

Я убрал руку.

— Бери.

— Что?

— Бери, Павел Николаевич. Это твое.

Он смотрел на меня, как на сумасшедшего.

— В смысле… мое?

— Твой долг погашен, — сказал я спокойно. — Шайтанский завод остается за тобой. Никаких процентов. Никаких условий.

Я пододвинул листок ближе к нему.

— Это не подарок, — продолжил я, видя, как начало меняться его лицо. — Я не благотворительный фонд. Это инвестиция.

— Инвестиция? — переспросил он, все еще не решаясь коснуться бумаги.

— Да. Мне не нужен конкурент, который пойдет ко дну и утянет за собой половину уральской металлургии. Мне нужен сильный партнер. Демидовские заводы — это бренд. Если ты рухнешь — англичане нас сожрут. А если мы выстоим…

Я наклонился вперед.

— Поставь на Шайтанском новые горны. По нашей технологии. Я дам чертежи. Бесплатно. Твоих людей я уже обучил. Пусть настроят. Сделай из этого убыточного сарая конфетку. Пусть льет сталь, а не шлак. И тогда мы оба заработаем.

Демидов молчал. Он смотрел то на вексель, то на меня. Его пальцы, лежащие на столе, дрожали мелкой дрожью. Он пытался найти подвох. Искал второе дно. И не находил.

Это было выше его понимания. Купеческая честь говорила одно: сожри слабого. Дворянская гордость говорила другое: не принимай подачек. Но моя логика — логика выживания и эффективности — ломала все шаблоны.

Он медленно протянул руку. Коснулся бумаги. Словно проверяя, не исчезнет ли она.

Потом схватил её. Сжал в кулаке.

Его глаза полезли из орбит. Это было… потрясение. Благодарность, смешанная с таким жгучим стыдом, что мне стало физически неудобно на это смотреть.

Он открыл рот. Губы дрогнули. Он хотел что-то сказать. Может быть, «спасибо». Может быть, послать меня к черту. Но слова застряли в горле.

Он просто кивнул. Резко, отрывисто. И сунул вексель в карман жилета, ближе к сердцу, словно боясь, что я передумаю.

Рука его ходила ходуном.

Я встал.

— Чертежи пришлю завтра с нарочным. И смету на переоборудование. Посмотришь на трезвую голову.