Вторжение

Глава 18

Так, выдержав длинный переход в компании морпехов США, я оказалась в пещерах Люрея — одном из Убежищ Сопротивления.

Надо признаться, когда при мне заговаривали о пещерах, я неизменно представляла себе что-то из фильмов про пиратов: мелкий песок, скрипящий под ногами, бьющиеся о скалы волны — и огромные темные пустоты, наполненные тайнами, сокровищами… ну и летучими мышами в редких случаях.

Однако, в действительности, пещеры, где Сопротивление прятало детей — сирот и раненых, мало напоминало киношные образы. Хотя тут были и сталактиты, и подземное озеро (даже два), и гулкое эхо…

Пещеры Люрея располагались совсем рядом с поверхностью, достаточно было войти сначала в старое здание, а уже оттуда — через скрипящие деревянные двери — внутрь пещер.

Внутри всегда было относительно тепло и светло. Последнее, правда, сильно не нравилось местным жителям: оказывается, свет, горящий круглые сутки внутри пещер, разрушал красивые и древние сталактиты, некоторые из которых образовались ещё в эпоху динозавров.

— Пережили реликтовых ящеров, но не переживут человечество, — жаловалась одна из смотрительниц, когда мы требовали оставить ночники включенными… Нет и мне, и остальным девушкам, которые помогали с детьми, было жалко древние камни… но малышей, которые боялись темноты; которые не разговаривали, жались друг к другу и тряслись от страха, нам было жальче сильнее. Камни, как бы прекрасны они не были, не живые, а потому ничего не чувствуют.

В отличие от детей.

Теперь, я всё своё время занималась именно детьми — и ещё ранеными. редко выходя на рейды вместе с «боевым звеном». В Вашингтоне, в отличие от Сиэтла, военных и людей с «нужными» навыками было куда больше, а потому девушки и женщины, в основной своей массе, оставались в Убежище, занимаясь теми, кого спасали мужчины.

Самое удивительное, что подобное разделение больше никого не коробило и оскорбляло: мужчинам легче вынести на своём хребте раненого, они более холоднокровны и менее эмоциональны, чем женщины; наконец, они не зависят от месячных циклов… В то время как женщины более терпеливы и внимательны к раненым, более заботливы и выносливы, если это касается ежедневной рутины и распугивания призраков в искалеченной войной психике детей.

Человечество, вынужденное выстраивать новое общество взамен разрушенного старого, уже не могло себе позволить многие вещи из прошлого: каждый член нашего маленького общества должен был прикладывать все усилия, чтобы это общество функционировало, работало и оставалось свободным.

Может быть, именно осознание последнего заставило меня пересмотреть взгляды на свою собственную жизнь. Что я из себя представляю? Куда я иду? В чем моя цель?

Ночами, оставаясь наедине со своими страхами, своей совестью и тоской, я признавалась себе в том. о чем старалась не думать за дневными заботами: о будущем, которое мне было уже неинтересно.

Так получилось…

Я, конечно, скучала по родителям. По Юльке с её семьей. По Коленьке. По бабушке… скучала так, как обычно скучают дети в летнем лагере. С мыслью о том, что мы всё — равно одна большая дружная семья, как бы далеко не находились друг от друга.

И только чувства к Кейну выворачивали мою душу наизнанку… я любила и ненавидела его одновременно. Злилась, мечтая пристрелить при встрече — и точно знала, что не позволю никому другому целовать меня так, как целовал Кейн.

Что это было: наведенные пришельцем эмоции, девичья глупость или настоящие, искренние эмоции?

Каждую ночь я обещала себе подумать об этом когда-нибудь позднее (завтра, разумеется) и, укрывшись с макушкой одеялом, пыталась уснуть по звук капающей со сталактитов воды.

День следовал за днём, неделя за неделей. Вот уже прошёл и День Благодарения {мы с детьми наделали кучу бумажных индеек, обведя наши ладошки и вырезав их из разноцветной бумаги), и незаметно приближалось Рождество и Новый год.

С приходом зимы ситуация в регионе резко изменилась: теперь ни один рейд не обходился без случаев, чтобы кто-то из команды морпехов не возвращался раненым… или не возвращался вообще.

Я не верила — не хотела верить, что всё это происходит из — за меня, пока однажды Шон, привёзший нам продукты в Убежище, не позвал меня поговорить наружу.

На улице уже темнело; декабрьский ветер, позёмкой играл с хлопьями снега, валившего сверху.

— Алена, — прикурив сигарету, Шон внимательно посмотрел на меня. — Ты моя крестница, девочка, поэтому я не буду ходить вокруг и около. Тебя ищут.

— Кто? — вскинув голову, быстро спросила я. Шон усмехнулся.

— Это ты мне скажи.

Но…

— Одну молодую русскую девицу ищут все: захватчики, бандиты, и даже руководители Сопротивления.

Он пристально посмотрел мне в лицо.

— Понимаешь?

— Почему ты думаешь, что речь идёт обо мне?

Шон фыркнул.

— Потому что пока ты не появилась в Сиэтле, там было более чем тихо — этот город мало интересовал пришельцев. Однако спустя несколько недель там уже был ад… который закончился вскоре после того, как я перевёз тебя в Виржинию. Теперь то же самое повторяется здесь.

— Совпадение? — предположила я. На что морпех покачал головой: мол, нет, не совпадение.

— Конечно, странно, что у них нет твоих недавних фоток, — вздохнув, заметил Шон. — На том снимке, что ходит по рукам, ты выглядишь иначе — намного моложе и наивнее. Может, для тех, кто тебя не знает, это и будет проблемой. Но на том снимке точно ты, девочка.

Врать и отнекиваться было бесполезно.

— Я должен знать, — добавил Шон.

Должен, мысленно согласилась я с морпехом: конечно же должен. Только зачем?

Чем Шон сможет мне помочь? Да и сможет ли….

Я снова почувствовала себя бесконечно одинокой. Как тогда — когда брепа по диким лесным тропам в поисках человеческого жилья… Сейчас люди были совсем рядом

— вот, до одного из них даже рукой можно дотронуться… И всё же я снова была одна.

— Лина, — позвал меня «крёстный».

Я покачала головой.

— Нет.

Что значит «нет»? — не понял Шон.

Я — горько усмехнувшись — задрала голову, чтобы посмотреть в глаза человеку, который однажды меня спас.

— Тебе не надо этого знать.

— Почему?

Я пожала плечами.

— Во-первых, я совсем не уверена в том, что сама знаю правду.

— А во-вторых?

— А во-вторых, если это и правда, то с ней точно долго не живут.

— Лина, — вздохнул Шон. — Ты должна понимать, что в случае, если твоя предполагаемая правда может чем-то помочь человечеству одолеть захватчиков…

Я покачала головой, не давая Шону закончить. Поможет ли людям то, что я знаю о пришельцах? Или нет? А если да — то как? Что если Агата намеренно упустила в своём рассказе важное звено, которое мне ещё не известно, и которое может сыграть важную роль в будущем… Что, если узнав «а», Сопротивление узнает и «б» — узнает уже без меня, и решит разыграть мою карту… Если Шон прав — и Кейн до сих пор не оставил меня в покое, если это он продолжает меня искать — и искать с одной целью, то…

Я отвела взгляд, полный тоски, в сторону признавая, что в этом случае Кейн охотится за мной не просто так — не от большой любви, а по каким — то своим, не понятным причинам. Что, если им для размножения подходят не каждое тело? Что если должна быть какая — то совместимость, вроде резуса — фактора у людей…

Ведь не даром Кейн попробовал моей крови и уже после этого принялся «ухаживать». Закрыв глаза, я на минуту себе представила, что может случиться, если боссы Сопротивления узнают об этом…

В лучшем случае, меня запрут на всю жизнь в лаборатории, в худшем… об этом даже страшно было думать. И всё же, я не могла об этом не думать, прекрасно понимая, что не хочу этого — не хочу жертвовать своей жизнью во благо человечества. Малодушие? Пожалуй… Слабохарактерность — согласна…

Но, в конце — концов, я не была ни Суперменом, ни Бетменом — я была обычной двадцатилетней девчонкой, которой просто хотелось жить.

— Лина, я обещаю: я сумею тебя защитить, — Шон взял меня за руку, пытаясь придать сил. — Не бойся, девочка…

А я, посмотрев ему в глаза, прямо спросила:

— Ты уверен в том, что сейчас мне обещаешь? — встретившись с ним взглядом, я глубоко вздохнула и, набрав воздуха, честно добавила: — Уверен, что цель оправдывает средства? И что спасение многих жизней стоит одной загубленной?

— Алёна… ‚ — опешил Шон. — Девонька, мы хотим только помочь. ты хочешь только помочь, — покачала я головой. — Но не говори за всех.

Морпех напряжённо вглядывался в моё лицо где — то с полминуты, затем с силой прижал меня к себе.

Лина…

А я позорно заплакала.

Я понимала, что выхода, как пела группа Сплин в моём далёком детстве — выхода нет… Нигде нет. И всё же так не хотелось сдаваться.

— Тебе надо будет самостоятельно дойти до Наханни Бьют, — прошептал Шон будто — бы через силу. — Ты у меня девочка осторожная… умная и хитрая — у тебя всё получится.

Не разжимая объятий, морпех добавил:

— Я подготовлю тебе рюкзак с «подарками» к следующей вылазке. Твоя задача: надёжно спрятаться после отхода группы и покинуть город не позднее трёх-четырёх часов после того, как мы отойдем… Справишься?

Улыбнувшись сквозь слёзы, я слабо кивнула.

— Попробую.

А что мне ещё оставалось?

Космическая станция пришельцев.

Вынырнув из воды, я провела мокрыми руками по лицу, смывая с него пену…и в то же время, пытаясь примириться с тем, что случилось уже на следующий день после нашего разговора. Шон — единственный человек на всём белом свете, которому я доверяла больше чем себе, не сдержал своего обещания.

Я до сих пор не знаю, что изменилось за одну эту короткую ночь, но только уже утром морпех шепнул мне, что «свободное плавание» для меня ненадолго откладывается — он потом предупредит, когда всё будет готово… И перевёл меня из нянек для дошколят и санитарок для раненых в ударное звено своей группы. Эти ребята значительно отличались от ребят, с которыми я работала в Сиэтле: другие навыки, другая организация… Здесь не работали парами — группа не занималась проверкой «периметра» вверенной территории, а осуществляла настоящие диверсии в местах, контролируемых захватчиками.

За короткое время моего пребывания в группе, я успела побывать на Ниагарском водопаде; с вертолёта спуститься на крышу одного из небоскрёбов Филадельфии, и даже заминировать и подорвать Мат Зее! Впаде {один из мостов) в Коламбусе.

Я, прекрасно зная, что выбора у меня всё — равно нет, отдалась на волю судьбе, исполняя каждое задание как последнее. Я ведь не могла отказаться…просто не могла.

Тогда у меня вообще не было выбора. Наверное, именно это страшное ощущение захлопнувшейся ловушки помогло мне потом, когда пришлось в одиночестве шагать по глубокому снегу, умирая от голода… Помогло не сдаться, выжить.

Во время своих скитаний, я многое передумала, пытаясь представить себя на месте Шона. Почему он всё сделал именно так, а не иначе? Почему не отпустил меня сразу, а заставил ещё какое-то время работать с его группой… Хотел сбить пришельцев со следа? Отвести внимание захватчиков от Убежища и Вашингтона в целом? Или усыпить бдительность своих же коллег, которые, тоже слышали про поиски одной русской девицы…

Девица, да… что осталось от той девицы из Гагарина.

Я вспомнила, как за несколько коротких вылазок с группой потеряла больше пяти килограммов, как засыпала на кровати, не раздевшись и не сняв даже ботинки; как смеялась над грязными шуточками одного из парней — не потому что нравились шутки, а потому что не хотела выделяться из толпы…

Чувствуя себя, словно в клетке, я заставляла себя жить сегодняшним днём: не вспоминая о прошлом и не думая о будущем. Один день. Всего лишь один день, в котором и которым я жила. Помню, как вернувшись однажды с задания, я поняла, что потеряла мешочек, в котором хранила крошки камня… И ничего не почувствовала.

Сев в давно остывшей воде, я поняла, что достаточно «отмокла» и принялась намыливать тело и волосы, тщательно соскребая с кожи грязь и воспоминания из памяти. В конце — концов, Шон сдержал своё слово, сумев устроить побег посреди диверсионной операции. Это было в начале января — между Православным Рождеством и Крещением. Наша группа тогда отправилась в Питсбург, опять что-то подрывать… и Шон, сунув мне возле туалета сложенную в четверо бумажку, сообщил, что к моему побегу всё готово. Надо лишь в определённое время оказаться в строго определённом месте — там, возле одного из старых промышленных зданий будет небольшая вентиляционная решетка — мне следует её отодвинуть, забраться внутрь и не вылезать как минимум пару часов. А лучше, конечно, сутки…

Помню, как тяжело мне дался этот последний день в Сопротивлении.

Я смотрела на Шона и не могла даже жестом показать свои чувства… что уж говорить о «попрощаться». В назначенное время, при отходе немного замешкалась и — увидев угол здания с кислотной надписью на всю стену «$УЙ», улыбнулась находчивости Шона, нырнув в нужную мне дыру.

Нырнула, едва успев затаиться.

Не прошло и пары минут, а возле вентиляции уже послышались шаги. Затем я услышала голоса «наших».

— Где девка?

— Я думал, что с тобой.

— Она же за тобой побежала.

— Вот дрянь… не хватало ещё потерять её — босс с нас головы снимет.

Тихое тявканье прервало говоривших.

Краем глаза я видела как маленький тощий щенок, услыхав голоса людей, из последних сил ковыляет к ним…

— Надо же, живой, хотя и тощий, — удивлённо заметил один из парней.

Второй хмыкнув, выстрелил в щенка, ранив того в бедро. Щенок заскулив, упал в лужу собственной крови.

— Ты чего патроны тратишь, — возмутился первый парень. Стрелявший спокойно пожал плечами.

— Не терплю это блохастое дерьмо. Скорей бы они уже все подохли.

— Так застрелил бы на смерть — и всего делов…

— И не услышать жалобного скулежа подыхающей твари? — убирая пистолет в кобуру, поинтересовался стрелявший. — В этом же вся прелесть охоты.

Разговор парни закончить не успели — привлечённые звуком выстрела, их атаковали пришельцы. Мягкие человеческие пальцы не идут ни в какое сравнение с острыми, как бритва, когтями захватчиков… Легко расправившись с людьми, один из захватчиков опустился на землю и. не обращая внимание на грязь, поднял с земли скулящего, истекающего кровью, щенка.

Захватчик говорил что-то мохнатому малышу на своём языке, в то же время наводя на него какой — то прибор… Этот нелюдь — этот пришелец. захвативший вместе со своей расой нашу Землю, спасал маленького щенка, почти убитого воином Сопротивления.

Мыло, попав в глаза, заставило меня заплакать…

Идиотка! Куда я летела? К кому? Стали бы они меня слушать…

Яростно растираясь, я плакала… от мыла, конечно же, а не от собственной наивности и беспомощности. Только от мыла.

Плакала, пытаясь спустить воду из ванны и включить душ, чтобы смыть всё мыло с тела… Наконец, мне это удалось: после хитрых и долгих манипуляций, я сумела таки разобраться и тем, с этим… Вода стремительно уходила из ванны вниз, а вот душ — душ напоминал умный дождь, следующий за жестами «своего владельца».

Пожелав, чтобы вода стала холоднее — я несколько минут неподвижно простояла под ледяной водой — просто чтобы привести свои мысли в порядок. И только после этого выключила воду.

А вот полотенца в ванной комнате не было.

Дверь в ванну слегка — буквально на миллиметр — приоткрылась, и мягкий голос посоветовал мне встать на пол и провезти рукой снизу к верху.

— Мы не пользуемся полотенцами, — добавил Кейн, находясь неподалеку, но всё же не рядом с дверью. — Не стой мокрой. Алёнка, замерзнешь… Если ты, конечно. только к Аляске не готовишься… Или к Юкону.

Я замерла, рыкнув:

— Не смей подслушивать мои мысли.

— А ты не думай так громко, — фыркнул в ответ Кейн. — Халат я повесил с этой стороны двери. Как обсушишь тело — просто протяни руку.

Я… у меня ведь не было выбора, правда? Нигде, ни в чем не было выбора.

Я сделала так, как он сказал: вылезла из ванной и, проведя рукой снизу вверх. вызвала этим теплый поток воздуха, который удачно просушил не только волосы, но и всё остальное. И правда, зачем полотенца, когда есть это?

Я не удержалась и взглянула на себя в зеркало: худое, истощенное тело, скорбный, сломанный взгляд… хотя кожа, вон, порозовела, даже румянец появился. И что худая — совсем не плохо. Сколько раньше на диете сидела — всё никак не могла дойти до желанной х- чки. А сейчас — вон, безо всяких усилий.

Я закусила губу, не желая, чтобы Кейн услышал «настоящую» правду. О том, как я подыхала в одиночестве от голода где — то в заснеженных лесах Пенсильвании, о том, как я пряталась в подвалах от бандитов и просто выродков… как хоронила убитых людей и по десять раз на дню проверяла последнюю пачку печенья в рюкзаке.

Мне не хотелось быть жалкой в глазах Кейна.

И больше не хотелось бояться.

Спустя полгода выживания, испытаний, голода и стресса я поняла, наконец, простую истину: Выхода, как пела группа Сплин, нету — выхода нет.

И свободы нет. По крайней мере, для меня. Если не пришельцы и Кейн, то Сопротивление точно наложит на меня лапы, а если даже и удастся сбежать от них, то бандиты… мужики, которым при новой жизни отчаянно не хватало баб, в конце — концов, сумеют настигнуть меня врасплох. Да им это уже и удалось, если бы не Кейн.

Я усмехнулась, прекрасно понимая, какое будущее меня бы ждало: насилие, рабство и ранняя смерть.

А альтернативы ведь всё — равно не было.

И я, посмотрев ещё раз не себя в зеркало, наконец ‚решилась. Пусть завтра настанет завтра, а сегодня — сегодняшний день я проведу в своих мечтах. Без прошлого, унесённого куда- то вместе с грязной водой, без будущего, которое, я точно знаю, невозможно. Пусть это будет всего лишь один счастливый день — точнее, одна счастливая ночь, о которой я столько думала и мечтала.

Я подмигнула своему разрумянившемуся отражению в зеркале. Пусть завтра будет совсем другая жизнь — но сегодня я получу свою первую брачную ночь с человеком, которого люблю.

И решившись, я рванула на себя дверь, даже не вспомнив о халате на её ручке.

Серебряный… нет — стальной взгляд Кейна скользил по моему телу. оставляя на нём почти осязаемые следы прикосновений.

Прикусив от напряжения губу, я медленно двигалась от двери ванной комнаты внутрь. Шаг, второй, третий…

Боже, как же неловко. Почему он стоит и ничего не делает? Почему замер, как истукан?

Казалось бы, чего я только не пережила за это время, чему только не была свидетелем за эти нескончаемые последние шесть месяцев: и плен, и насилие — в самых ужасающих его формах… Меня саму вытаскивали голую из душа и бросали на утеху распаленным похотью мужикам. Да и сам Кейн…

Память услужливо подсунула момент из прошлого, когда он проверял мою «нетронутость» на корабле с «колонистами».

Я совершенно точно покраснела от этих воспоминаний — сама почувствовала, насколько я красная сейчас… Глупо, конечно: Кейн, поди, об этом случае уже и думать забыл — подумаешь, ещё одна голая девица в его жизни (сколько их у него было…}, так что краснеть и смущаться из-за мимолётного эпизода совершенно не стоило. И всё же…

Я глубоко выдохнула и — облизав ставшие вдруг необычайно сухими губы — вдруг некстати вспомнила о том, что нормальные дамочки, которые хотят соблазнить мужчину, готовятся к этому действу заранее — а не выползают из ванной «а-ля натюрэль». Когда решаешь вопросы жизни и смерти, не до мелочей… Однако сейчас именно эти мелочи заставили меня ойкнуть и прикрыть ладошкой то самое — «срамное».

А Кейн всё так же стоял, застыв возле стены — и лишь крылья его носа часто и широко раздувались словно у хищника, готовящегося к нападению.

Я тоже замерла — так и не решив, что буду делать дальше… — если он откажется…

Память запоздало напомнила также и о девицах Кейна — об Агате и ещё одной бпонди, с которой Кейн был в тот самый день, когда я впервые его увидела из окна: обе необыкновенные, ухоженные до кончиков своих аккуратных ноготочков, красавицы… и я, со всеми этими своими кутикулами, неровно обрезанными волосами и потрескавшимися губами. То же мне, богиня обольщения… Идиотка: не больше — не меньше.

Я сильнее прикусила губу: мне не хотелось… я не была готова к тому, чтобы завтрашний день наступил без этой ночи. Моей ночи. Мне хотелось ещё что-то почувствовать… что-то испытать — может быть, самое важное и самое удивительное чувство, какое случается в жизни. Хотелось ещё побывать живой. И всё же…

— Моя глупая девочка, — прошептал Кейн, оказавшись вдруг в один момент рядом.

Его глаза сейчас сверкали куда ярче обычного: в полумраке комнаты они словно светились белым светом, притягивая к себе мой взгляд… моё сердце остановилось, и. пропустив пару секунд, ударило вновь с первым прикосновением Кейна к моей коже.

— Ты сама это начала, — вырисовывая диковинные узоры своими пальцами по моему телу, рыкнул Кейн. — А я, в конце — концов, не железный.

Наши взгляды встретились: его — взгляд иноплапланетного захватчика, могущественного наследника огромной космической империи, хищника, открывшего охоту на человеческую расу и мой взгляд — взгляд русской девчонки, которая так не смогла вернуться назад в свой маленький городок. Впрочем, я не знала, что видел в моих глазах Кейн — он так и не сказал ничего вслух, предпочитая «говорить» прикосновениями.

Это было волшебно… так, будто и не было всех этих страшных шести месяцев — не было захвата Земли, высылки людей для колонизации, жестокости пришельцев, людей и прочих страшных вещей… Мы как будто снова оказались в парке Денвера — или в одном из его отелей, где можно было не подавлять свою страсть. Впрочем, теперь я знала, что причин сдерживаться у нас больше не было — как и не было нашего совместного будущего, которое я себе тогда напридумала…

Рыкнув, Кейн с силой притянул меня к себе. практически впечатав моё тело в своб.

Его руки хозяйничали повсюду, лишая меня воли, его язык… его язык вытворял внутри моего рта такое, что я уже забыла и своё имя, и место своего рождения, и даже место. где мы находились. Какая разница где, если — с ним…

Мужские руки, подхватив меня под ягодицы. заставили обнять мощное тело Кейна. состоящее из одних мускулов — и повиснуть на нём, пока пришелец нёс меня куда — то… как позднее выяснилось, к кровати.

— Моя хорошая. — опустив меня на кровать. Кейн немного отстранился, чтобы раздеться — но этого было уже достаточно. чтобы заставить меня зарычать от разочарования.

Тихий мужской — почему- то очень довольный — смех заставил меня вскинуть голову.

— Ты восхитительна, — прошептал мой мужчина, одежда которого уже лоскутами валялась на полу. Впервые я видела его обнажённым… Огромный, мускулистый. он совсем не напоминал статуи греческих атлетов — нет, скорее, его фигура могла принадлежать какому — нибудь знаменитому гладиатору. выигравшему не одну тысячу боёв — не меньше…

Я не смотрела вниз — туда, боясь, что это испугает меня. испортив нашу ночь.

Светящие родные глаза, оказавшись в одно мгновение прямо надо мной, заставили забыть обо всех страхах. о гладиаторах и атлетах, о Греции и о Земле… обо всём. что не касалось нас двоих.

Сильная рука Кейна, протиснувшись между моих бедер, вынудила их раздвинуться. давая место соскальзывающему вниз мужскому телу.

— Наконец-то ты там. где должна быть. — выдохнул Кейн, врываясь с яростным поцелуем в мой рот… и тут же, пока я не пришла в себя от его напора. сделав первое движение внизу — навсегда разрушая последнее свидетельство моего девства.

От боли я судорожно вздохнула — но мужчина, так и не выпустив мои губы из своего плена, выпил этот вздох словно редкий нектар.

Затем, на короткое мгновение Кейн замер, давая мне время привыкнуть к его размерам.

— Потерпи, солнышко, скоро всё пройдет. — пообещал мужчина, который, наверное, и не помнил, как оно всё происходит в первый раз.

Однако именно благодаря этому — благодаря его опытности, я сумела быстро прийти в себя… его ласки сводили меня с ума. а движения… я была много раз свидетелем того, как мужчины исполняют это с женщинами, но не знала. что это может быть насколько приятно.

Настолько хорошо…

Кейн довольно рассмеялся, продолжая совершать мерные толчки внутри моего тела… Я чувствовала его в себе, чувствовала как часть себя — как самую чувствительную часть себя — и это сводило меня с ума. Мне хотелось этого всё больше и больше — как будто какое-то напряжение, словно тугая пружина. свернувшись когда-то давно внутри моего тела, так до конца и не раскрылась. заставляя меня страдать от напряжения…

Дотронувшись до моих грудей, которые от его рук вдруг стали необычайно чувствительными, Кейн сделал несколько последних — наиболее глубоких рывка внутри моего тела… кажется, в этот момент я окончательно забыла обо всём на свете… и пришла в себя только от того, что внизу опять стало немного больно…

Внизу: снаружи — не внутри.

Скосив взгляд туда. я заметила и нашу соединённость телами, и тонкую кровавую линию на моём животе. Распоров себе руку, Кейн прислонил свою рану к моей.

— Сейчас всё пройдет, — пообещал мужчина, в этот же самый момент выплескивая внутрь меня своё семя: я чувствовала, как это происходит. — Пройдет, обещаю…

Светлые глаза, нависшие надо мной, говорили, что ничего необычного не произошло — что я могу и дальше отдаваться на милость наслаждению — я так и сделала, оставив произошедшее на завтра. Это ведь так просто: ненадолго забыться, отдавшись неге…

Я не знаю, сколько раз за ночь повторился наш «танец»… Спустя какое-то время я стала чувствовать себя пустой без Кейна внутри моего тела; покинутой без его поцелуев и прикосновений…

— Моя жена, — довольно произнёс Кейн, перекатываясь на спину на место рядом и увлекая меня на себя — так, что теперь это я лежала на нём, распластавшись на жестких мускулах словно на камнях. Правда, камни эти были горячими.

Я смотрела на его лицо, пытаясь запомнить каждую его черту, каждую мелочь, которая делала Кейна тем, кем он был…

— Не обольщайся, милая, — хмыкнул мужчина, мягко чмокнув меня в губы, — я один из самых страшных хищников империи. Я могу меньше чем за минуту убить около сотни своих самых лучших воинов, могу, поохотившись, например в Денвере, уничтожить его население буквально за пару дней — и я легко сделаю это, если это будет необходимо… Но я никогда не причиню тебе боли. Только по незнанию — вы, всё же, отличаетесь от нашей расы…

Он снова навис надо мной.

— Ты часть меня, дорогая. — Его рука полезла вниз, чтобы дотронуться до одного очень чувствительного местечка на моем теле. — Моя нужна, такая важная мне часть….

И вот я снова уже наполнена им… его светлые глаза, внимательно следящие за моей реакцией, ярко вспыхивают каждый раз, когда я не удерживаюсь от стона.

— Вот так моя милая, вот так моя хорошая…

Прошла целая вечность, а мы всё ещё не могли насытиться друг другом.

Время, казалось, остановилось когда-то давным-давно и исчезло — или мы исчезли из времени, наслаждаясь общей — одной на двоих — страстью.

И всё же действительность дала о себе знать: один из странных гаджетов Кейна ожил, доставив ему какие — то новости. К этому моменту наши ласки перестали быть яростными и жадными — усталые, мы уже неторопливо нежились в объятиях друг друга.

Кейн, хмыкнув что-то про себя, потянулся за устройством.

— Это отец, — поцеловав меня в макушку, зачем — то сообщил Кейн. Широко улыбнувшись, он добавил: — Почувствовал уже… хм… быстро… Им с матерью и то больше времени понадобилось.

Светлые глаза его зажглись каким — то особенным цветом. Проведя рукой по моему животу — там, где после его когтей осталась едва заметная, тонкая ниточка шрама, он довольно взглянул на меня.

— Моя молодая женушка…

Гаджет продолжал издавать звуки (звонить, видимо), напоминая нам, что время нашей ночи истекло. Улучив момент, когда Кейн потянулся за переговорным устройством ‚ я вскочила с кровати, и, обернувшись в простыню. отправилась в ванну.

Тратя последние силы на то, чтобы не обернуться… и не думать.

Кейн уже о чём-то — на своём языке — разговаривал с отцом: я надеялась, что это отвлечет захватчика и даст сделать мне то, что я должна была сделать. Только бы одежда — моя старая одежда, которую Кейн снял с меня в ванной, осталась на месте…

Мне повезло: видимо, никто из слуг не решился войти в апартаменты наследника {или пустить робота в эти самые апартаменты), а потому мои грязные замусоленные шмотки по — прежнему валялись на полу. напоминая о настоящей жизни. И том, что за любым удовольствием неизменно следует расплата.

Из шва одной из брючин я вытянула небольшой предмет — тонкое лезвие, заготовленное на самый крайний случай.

Что ж… вот он и наступил.

В зеркале отображалась странная девица: свежие синяки на теле (не синяки — засосы), торчащая грудь — как будто в комнатах было холодно, опухшие от поцелуев губы…

А во взгляде плескалась странная смесь счастья и отчаяния.

Подперев, на всякий случай, дверь какой-то бандурой, я включила воду и… улыбнулась своему бескровному отражению в зеркале.

Ну, что, Алёнка, теперь есть что вспомнить? Ты ведь была счастлива, правда? И любовь у тебя была, и страсть… Не пошлый секс — который можно было получить с кем угодно… да даже вон со Стивином — а настоящая ночь любви. Сколько людей погибло, так и испытав подобного наслаждения…

Я озорно подмигнула себе в зеркало.

Всё не так и плохо. Пусть у меня никогда не будет семьи; пусть ничего, о чём я мечтала, уже не сбудется, и тем не менее…

Оставшись в темноте вечности, я не буду вспоминать ужасы последних месяцев.

Изнасилованных женщин, искалеченных детей, убитых мужчин… Я не буду думать и о том, что своему избраннику нужна была не я — а лишь моё тело как сосуд, чтобы убить неродившегося ещё ребенка, пустив внутрь него свою личинку.

Я не буду ни думать, ни вспоминать ни о чем из этого — для вечности мне хватит воспоминаний о сегодняшней ночи и сказки, которую я сама себе выдумала.

О принце, полюбившем простую девчонку с чужой планеты.

Почему бы и нет.

Вертя в руках острое лезвие, я задрожала, боясь сделать последнее движение. То самое, которое я так долго оттачивала в пустых амбарах и покинутых домах по ночам — когда было слишком страшно засыпать в незнакомых местах.

В зеркале на меня глядела испуганная заплаканная девушка.

— Ты же всё понимаешь, — обратилась я к ней, как к своей подруге. — Выбора нет. Я смогу скрываться всю свою жизнь: не бандиты, так сопротивление; не сопротивление так чужие до меня всё — равно доберутся… Добрались уже.

Я провела рукой по уже почти исчезнувшему шраму.

— Это не самоубийство.

Девушка в зеркале строго смотрела на меня.

— Это уничтожение врага.

— Умираю, но не сдаюсь, — заплакала я и подняла руку с зажатым в нём лезвием, чтобы сделать последнее в своей жизни движение. — Убиваю не себя, а своего убийцу.

И в этот момент какая — то дикая сила, полностью снеся стену в ванной, выбила лезвие у меня из рук.

— Идиотка, — услышала я злой голос Кейна. Возвышающийся надо мной пришелец сейчас даже отдаленно не напоминал человека. Огромная рептилия с чертами Кейна с рыком двигалась в мою сторону.

Какая же ты, бл. дь. идиотка.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ