Вторжение

Глава 16

Больно шмякнувшись, я не сразу поняла, что происходит и где я нахожусь. Ему минуту назад мы с Агатой летели на космическом корабле к Земле — и вот я уже сижу на этой самой земле, точнее на жухлой осенней траве, и смотрю в чистое голубое небо.

Далеко вверху сверкнула как молния какая — то точка — и исчезла, окончательно растворившись в лазури родного неба.

Поднявшись с земли, я отряхнула от грязи платье и осмотрелась вокруг.

Идиотка: я тогда даже обрадовалась.

— Свобода! — закричала я, пританцовывая на месте, с раскинутыми в сторону руками.

— Свобода!!!

Аж куплет из Кипелова проорала — вот как радовалась…

Мне тогда показалось это отличным решением: Агата «высадила» меня в каком — то парке, подальше от людей — и теперь у меня появился второй шанс добраться до своих. Я, во что бы то ни стало, должна была остаться на свободе, должна была найти родных…

И, конечно же, навсегда забыть Кейна.

Любимого, которого я сама придумала — и который никогда не существовал на самом деле.

Я шла по опушке леса, гадая. сколько в сповах Агаты было правды, а сколько — вранья… Примериваясь к её словам с разных сторон, пытаясь убедить себя, что Кейн не может быть таким, как она говорит — но факты, непримиримые факты — были на стороне Агаты.

Я так глубоко погрузилась в размышления о Кейне, что даже, наконец — то, раскрыла самой себе глаза на то, почему он за всё это время со мной ни разу не переспал: им, паразитам в телах гуманоидов, секс не нужен, вот он и не наставал.

Когда стало темнеть, я поняла, что, погрязнув в своих мыслях, я прошла по местности уже несколько часов, а так и не вышла к цивилизации.

И тут стал первый трезвый вопрос: Где я?

Я очень хорошо запомнила свою первую ночь в лесу: голодная, испуганная, замерзшая, я решила спрятаться в нижних лапах огромной ели, надеясь. что её густая хвоя хоть как — то убережёт меня от холода…

Говорят, что Господь хранит детей, дураков и пьяниц. Не особенно привычная к алкоголю, я уже вышла из ребячьего возраста, а потому…

Ладно, я не была не была дурой — я была наивной городской девчонкой, ни разу не проходивший курсы выживания в дикой природе, и знакомой о всяких этих штучках только лишь по учебнику ОБЖ. Но там, кажется, больше было написано про то, как спастись во время ядерной катастрофы.

Помню, как я сидела на наваленных на земле ветках, жалась к вкусно пахнущему стволу ели и плакала…

Плакала о себе, непутевой; о своих родителях, о своей любви и том, что всё пошло не так… А ещё мне было очень страшно умирать.

Утром я вновь вышла на опушку леса, пытаясь составить хоть какой — то план.

Солнце встаёт на Востоке или Западе? Допустим, на Востоке. И что мне это даёт?

Полный ноль.

Природа вокруг была настолько дикой, что я даже не могла понять, на каком континенте я нахожусь. Понятно, что ели, березы и дубы не растут в Африке, да и холод, прибиравший меня через тонкое платье, вряд ли бы мог быть африканским.

Значит, либо Евразия: Россия, Беларусь или Казахстан…или всё же Северная Америка? Горы в отдалении меня очень смущали. Что это: Урал или какие — то хребты в Штатах? Я косилась на лес и пыталась представить, похоже ли это на тайгу или нет?

Голод и — несмотря на промозглую погоду — жажда давали о себе знать. Я шла в одна в одном направлении, надеясь, что оно мне куда — нибудь приведет и, молясь про себя, чтобы это направление оказалось правильным.

Много позже, когда мы с Шоном как — то раз открыли карту, чтобы проследить мой маршрут, Шон покачав головой, кратко заметил, что выбери я любое другое направление, от меня бы и следов не осталось… в огромном. тридцати тысячи километровом «природном заповеднике». Ну, это они, американцы, любой дикий лес называют <<заповедником>>….

Морской пехотинец, слушая мои рассказы о том, как я брела по лесу, поминутно закатывал глаза и каждый раз интересовался, почему меня не съели дикие звери или почему я не отравилась ядовитыми грибами.

В ответ я лишь пожимала плечами, говоря, что новичкам везёт.

Об этом было очень легко рассуждать потом, когда всё уже осталось в прошлом.

Но тогда…

Тогда, во время своего перехода, я пусть и не сразу, но всё же вспомнила почти все молитвы, которым меня в детстве учила бабушка. Много раз, глядя на утреннюю или вечернюю зарю, просила Боженьку меня пожалеть и вывести к людям…

Я обещала быть впредь очень хорошей и никогда никого не судить огульно…

Выслушать Кейна… и тут же: бороться против него и его захватчиков до последней капли крови.

Я плакала, умывалась ледяной водой из бурного ручья и брела дальше… надеясь на чудо.

Оставшись наедине с самой собой, я миллион раз прокручивала в голове разные события своей жизни: те, которые произошли со мной совсем недавно (и касались Кейна), и те, которым уже было много лет.

Я винила себя за то, что была плохой дочерью. Плохой сестрой. Плохой внучкой.

Я думала о том, что в угоду своему эгоизму, я забыла обо всём и обо всех…

Заботясь только о собственных чувствах и собственном счастье.

Я думала об Анжеле, Илье и их ещё неродившимся ребенке — это жгло меня сильнее всего.

Я чувствовала себя так, словно я заслужила всё то, что со мной произошло. В то же время, очищаясь свежим воздухом, голодом и… слезами, я всё больше хотела жить.

Жить и бороться!

Каким — то странным образом я умудрилась сплести себе из хвои что-то типа пледа или пончо… в любом случае, это помогло мне спастись от холода, хотя и весило моё изделие довольно прилично.

Выйдя к реке, я теперь придерживалась направления её течения: в то же время подходить близко к воде, если не хотела пить, я не решалась, памятуя о том, что дикие животные тоже любят пить воду.

За время моих скитаний по бескрайним безлюдным просторам, я много раз встречала самых разных животных: от безобидных белочек до медведей и волков.

Увидев однажды на другом берегу волчью стаю, я так быстро забралась на ближайшее дерево, что вполне возможно поставила новый мировой рекорд.

Но, если хищники были моим постоянным источником страха: я ни минуту не переставала бояться, опасаясь нападения с любой из сторон, то неожиданная встреча с маленьким бело — черным пушистым зверьком на исходе пятого дня привела меня в состояние полной апатии.

Скунсы, насколько я знала, не водились ни в тайге, ни в северных лесах России. А значит, я брела где — то по Северной Америке.

Судя по погоде, недалеко от Аляски.

Как я тогда выжила — не знаю… Может, судьба была выжить; может, молитвы помогли. Да только когда я уже потеряла всякую надежду выйти к людям, что- то всё — равно не давало мне в конец отчаяться и толкало вперёд. От голода и постоянного недосыпания мысли мои смешались: то я бредила, будто иду по Аляске, а за мной, где — то за деревьями, тащится полудохлый волк (книжек надо меньше читать), то мне чудился мамин голос: «Алёнка, сколько можно, брысь домой. Для кого картошку жарила?», то Кейн что-то громко кричал на своём языке и не мог до меня докричаться.

Повинуясь его голосу, я несколько раз открепляла от своей спины пакет с крошками камня — но потом, вспоминая, какую судьбу он мне уготовил, прикрепляла назад, не желая становиться инкубатором для чужого существа…

Удивительно, но в тот момент я уже абсолютно перестала бояться других пришельцев — я боялась только его: только Кейна и того, что он со мной можёт сделать. Знала, что его, в отличие от других захватчиков, ничто (даже…говно) не остановит… Да я вряд ли смогу ему долго сопротивляться.

Впрочем… Если Агата не сорвала, то она сделает всё, чтобы сбить Кейна с моего следа.

Самое главное — не снимать с себя крошку. Повертев пластик, который после пятого или шестого раза не желал прикрепляться назад, я, немного подумав, сунула его в лифчик — там и не потеряется, и к телу близко будет.

Река между тем становилась всё шире и всё больше, а погода всё холоднее и морознее… я не знала, сколько уже прошло дней; я не знала, идёт ли за мной полудохлый волк или это всего лишь страхи, смешанные с книжной историей, однако…

… когда, на закате одного из дней я увидела плывущую по реке индейскую пирогу, я тут же выскочила из своего «хвойного костюма» и бросилась в сторону леса, подальше от реки — с чего — то решив, что индейцы обязательно захотят снять скальп с белого человека.

На моё счастье, люди, находящиеся в лодке, заметили движение… полудохлую девицу, потерявшую больше пятнадцати килограмм на самой жесткой диете поймать было несложно.

Бородатые суровые мужчины, осматривая меня. не понимали. почему я отбиваюсь… почему кусаюсь и стараюсь вырваться.

— У неё шок, — произнёс тихо один из мужчин. Не обращая внимания на мои дерганые движения, он просто обнял меня, тихо прошептав:

— Всё. девочка. Всё закончилось.

И прижавшись к его куртке, я горько зарыдала.

Шон (а это был именно он) всю дорогу продержал меня на руках, давая остальным грести веслами в сторону Убежища.

Как я потом узнала, группа сплавлялась по реке не просто так мужчины, организовавшие лагерь для беженцев на территории небольшой деревни. охотились в этих местах, предусмотрительно, на зиму, заготавливая мясо впрок.

В Наханни Бьют — так называлась деревня, куда меня привезли — всё было так тихо и спокойно, что казалось, будто мир ещё живёт по старым правилам. Это ощущение давало какую — то надежду. помогало беженцам из городов прийти в себя и вновь почувствовать вкус к жизни.

Впрочем, в деревне, кроме местных жителей, едва ли можно было насчитать больше восьмидесяти «гостей» — сюда попадали только самые отчаявшиеся.

Остальных Сопротивление пристраивало в места, значительно южнее этого безлюдного, холодного края.

В основном, здесь оказывались люди с серьёзными психологическими травмами — большинство из которых были детьми и подростками. Ужасающая картина.

Шон, казалось, знал историю каждого: каждого малыша, которого родители отдали перекупщикам за банку тушёнки и черствый батон хлеба: каждого подростка. изнасилованного нелюдями (не пришельцами! А просто нелюдями, случайно родившимися на нашей планете) или — того хуже — освобожденного из рабства.

После захвата, люди, оставшиеся жить в городах — мегаполисах, без полиции и другого управления, оказались предоставлены сами себе.

Пришельцы не тратили время, рыская по небоскрёбам и подвалам: они просто платили своим «прикормышам» и те сами доставляли им пойманных людей в обмен на материальные блага.

Так, самые отъявленные мерзавцы постепенно сбивались в банды, устанавливая свои правила в не до конца разрушенных мегаполисах.

Рассказывая истории ребят, оказавшихся в Наханни, Шон то и дело качал головой. каждый раз добавляя:

— Нету зверя, хуже человека.

Ито, что он говорил потом, заставляло меня с ним соглашаться.

Впрочем, всё это было уже спустя неделю, а первые дни я просто приходила в себя. Ела, спала, разговаривала с психологом.

И врала, конечно.

Повинуясь какому — то безотчётному инстинкту, я почти сразу решила умолчать о «некоторых деталях». Правдиво рассказывая обо всем. за исключением Кейна, я вынуждена была сильно «перекроить» свою историю, оставив полную правду на потом. Не то, чтобы я больше не доверяла людям — скорее, просто повзрослела, став чуть осторожней: люди из Сопротивления казались мне героями, партизанами, борющимися за свою свободу, но… я из книг я знала, что большие цепи оправдывают многие средства, и мне не хотелось стать одной из них.

Врала ли Агата или нет — но Кейн каким — то образом оказался со мной связан. И я не знала, как это использовало бы Сопротивление, узнай они обо всём.

По этой же причине я молчала о том, что рассказала мне Агата: с обычной девчонкой, оказавшейся к своей неудаче, в плену, никто откровенничать не станет, а потому…

Я рассказала про побег из Денвера, про корабль, на котором я работала, про инопланетянку, которая сделала меня служанкой — и про то, как она, разозлившись на меня во время полёта, вышвырнула из корабля наружу — телепортировав в безлюдную местность.

— Странно, что она тебя не убивала, — заметила Анна, местный психолог — Обычно, захватчики скоры на расправу.

— Ничего странного, — хмыкнул Шон. — Они же в флипе летели — место там мало, особо не развернёшься.

— Парализаторы? — вскинула бровь Анна.

Шон, сомневаясь, пожал плечами.

— Не уверен, что их «гражданские» носят такое. Да и потом, девка точно знала, куда выкидывает Лину. В этой местности выжить — шанс один на миллион.

— Может, та пришелица всё — таки служила, а? — спросила Анна и взглянула на меня.

— Мы всё никак не можем разгадать эту загадку: как так получилось, что первый контакт провели женщины, однако после все патрули и рейды проводились только мужчинами. Как такое возможно? Означает ли это, что у них матриархат, и женщины просто не выполняют рутинную работу?

Вспомнив то, о чем мне рассказывала Агата, я, было, хотела замотать головой — но вовремя сдержалась, лишь безразлично пожав плечами.

— Не знаю… кажется, моя хозяйка — та девушка, к которой меня приставили служить-жена или сестра одного из их военных. Но я точно не уверена.

— А мне кажется всё наоборот, — хмыкнул Шон, повернувшись к Анне. — По тому, как они относятся к нашим женщинам понятно, что именно мужчины у них привыкли командовать… Скорее всего, ты права в том, что в их обществе нет равенства — но мужчины там главные. В этом я не сомневаюсь.

— Тогда почему именно женщины выступили в качестве первых контактёров? — настаивала Анна.

— Может, поэтому и выступили… чтобы продемонстрировать нам своё неуважение.

— Ты сам — то в это веришь?

— А что? — спросил Шон. — Сразу указали нам наше место… К тому же, может, если у них всё решают мужики, то любые переговоры, подписанные бабами, считаются просто никчемной бумажкой?

Анна и Шон вперились друг в друга, не решая продолжать свой спор.

Который, судя по всему, был давнишним.

А я потихоньку восстанавливалась.

Сразу после нашего приезда в деревню, Шон отнёс меня к врачу — и тот, диагностировав серьёзное истощение, сразу сделал несколько уколов, велев пить витамины и «есть за троих».

Доктор, проводя обследование, очень удивился, обнаружив, что я по-прежнему девственница и даже сразу вызвал Анну, чтобы та со мной поговорила.

Видимо, пришельцы девиц не отпускали… Впрочем, эту часть истории, какой бы неприглядной она не была, я могла смело рассказывать кому угодно. Так что когда Анна заглянула в бревенчатый госпиталь, я вывалила на них с доктором всё, чему стала свидетелем во время плена, рассказав и про многочасовую работу, и про случки — и даже про то, как я этого избежала.

— Нестандартное мышление — это всегда хорошо, — кивнула Анна, похвалив меня за выдумку. — Нам в Сопротивлении очень нужны такие люди.

Им была нужна я, а я… я, которая всё ещё мечтала оказаться на Аляске, а оттуда перебраться через Берингов пролив на территорию России, не готова была ещё раз оказаться где — то посреди дикой природы в полном одиночестве.

Когда я рассказала Шону, куда я держу путь, он, как один из руководителей Сопротивления честно признался, что, несмотря на то, что Аляска достаточно близко от Убежища, у них сейчас просто нет ни времени, ни людей, ни даже машин, чтобы мне помочь.

— Надвигается зима, — вздохнул Шон. — Первая зима после захвата. Ситуация в городах станет ещё хуже — и родители будут уже отдавать детей просто так, лишь бы выжить самим… Лина, я бы с радостью тебе помог, но нам дорог каждый час: мы заготавливаем продовольствие, строим хижины для новых постояльцев… В Виржинии, в пещерах, нас ждут около пятидесяти человек — и многие из них в совсем плохом состоянии. Прости, девочка… Я просто не могу сейчас выделить тебе ни машину, ни сопровождающего.

Помню, как я заплакала тогда, прощаясь на время с мечтой вернуться на Родину…

Шон был честен со мной и прав в своём решении, в то время как я даже боялась рассказать ему полностью свою историю.

— В ближайшую неделю мы вернемся на материк, в Штаты { Убежище находилось в Северной части Канады), чтобы произвести последние две переброски детей в этом году. После этого, мы останемся работать в крупных городах, спасая тех, кого ещё можно спасти… Сюда я планирую вернуться будущим летом: привести продовольствия, и новых беженцев. Тогда же мы начнём заготовку мяса вместе с охотниками — здесь хорошие для этого места. И если ты вдруг к следующему лету не передумаешь — я смогу проводить тебя до Анкориджа… Мы как раз думали о том, чтобы сделать там Убежище номер два — так что когда охотники проверят местность, мы сможем туда даже долететь… Как, согласна подождать полгода — год?

С содроганием вспоминая своё одинокое путешествие, я тут же кивнула.

Выбора у меня всё — равно не было.

— Если хочешь, ты можешь остаться здесь, — великодушно предложил Шон. — Будешь помогать Анне. Она говорила, что ты хорошо ладишь с детьми.

— А можно с вами? — тут же спросила я, даже не пытаясь анализировать свои чувства. Зачем мне было куда- то ехать, если можно было оставаться в тихом, спокойном месте наедине с природой…

Только эту природу я уже боялась.

— С нами? — Шон внимательно посмотрел на меня. — Лина, это тяжёлая и опасная работа. Допустим, мы сумеем защитить тебя от выродков, но… поверь мне, иногда очень тяжело наблюдать то, во что превратились люди.

— Дети и… изнасилованные девушки легче пойдут на контакт со мной.

— Это правда, — кивнул Шон. — Но подумай хорошенько. У меня не будет возможность вернуть тебя назад до лета.

— Хорошо, я подумаю, — согласилась я, не сомневаясь ни минуты в том, какое решение я приму.

Это было моё искупление. Искупление за свою слепую любовь, за то, что находясь в объятиях Кейна, я не вспоминала о родных и близких; не думала о людях, пострадавших во время захвата и не заботилась о тех, кому я могла оказать помощь.

Теперь настало время это сделать.