Статус: студент. Часть 2

Глава 21

Я щёлкнул замком, толкнул дверь и выглянул из комнаты. Почувствовал свежий и мощный запах табачного дыма. Увидел в коридоре, в шаге от себя, увенчанного каштановыми кудрями Лёню Олечкина. За его плечом заметил пучеглазого рыжеволосого Светлицкого… и ещё с десяток парней из группы ГТ-1–95. Машинально отметил, что староста моей группы не пришёл. Я распахнул дверь шире — наглую физиономию Аркаши Мамонтова не увидел. Снова посмотрел на смущённо мявшегося напротив меня Лёню Олечкина. Агрессии в его взгляде не заметил. Не приметил у него в руках ни нож, ни дубину.

Не выглядели агрессивными и прочие мои одногруппники, которые пыхтели сигаретами и смотрели на меня сквозь туман из табачного дыма. От дыма я едва не прослезился. Сощурился, шагнул в коридор, поспешно прикрыл дверь — чтобы дым не заполнил комнату. Леонид попятился, едва не налетел спиной на грудь Игоря Светлицкого. Сделали шаг назад и его спутники: почти синхронно, словно заранее отрепетировали отступление. Прозвучали разноголосые приветствия. Одни предназначались Максиму, другие Максу, третьи — Сержанту. Я поздоровался с визитёрами; поинтересовался целью их визита.

— Сержант, тут такое дело… — промямлил Олечкин. — Мы с Игорем рассказали парням. Ну… как мы с тобой ездили на «Арбатскую». Ты же не предупреждал, что это тайна… вот мы и подумали…

— Максим, ты говорил, что снова нас туда возьмёшь, — сказал Светлицкий. — В эту… в «Ноту».

Я кивнул.

— Говорил. Возьму, раз говорил. Сегодня вечером туда поеду.

Леонид и Игорь улыбнулись, обменялись радостными взглядами.

Стоявшие позади них парни зароптали.

Улыбки на лицах Светлицкого и Олечкина поблекли.

— Сержант, тут такое дело… — произнёс Леонид.

Он опустил взгляд.

— Не поедете со мной? — спросил я.

Олечкин встрепенулся и поспешно сообщил:

— Поедем!.. конечно. Только…

— Пацаны тоже хотят, — сказал Светлицкий.

Радости в его голосе я не почувствовал — скорее, там было разочарование и досада.

Сразу с десяток голосов подтвердили его слова.

Я развёл руками и ответил:

— Парни, прекрасно вас понимаю. Ничего против вас не имею. Но там только пять компов. Два всегда заняты. Так что… возьму только троих. Два места я уже пообещал Лёне и Игорю. Кто сегодня будет третьим, решайте сами.

На лицах первокурсников появились улыбки.

— Сержант, мы… это… уже прикинули тут, — сказал Светлицкий. — Распишем очередь. Чтобы никому не обидно было.

Мои одногруппники закивали.

Я поднял руку и сказал:

— Учтите пару моментов, парни. Ночью с субботы на воскресенье обычно все компы заняты. Кем именно они заняты — это определяют парни, которые работают в «Ноте». Так что на ночь с субботы на воскресенье пока точно не рассчитывайте.

Первокурсники тряхнули головами.

— Мы понимаем, — заявил Светлицкий.

— И ещё, — сказал я. — Без меня в эту редакцию ни ногой… пока. Впрочем, парни вас туда без моего сопровождения и не пустят. Имейте это в виду. Я в редакцию езжу не каждую ночь. Поэтому о таких поездках предупрежу вас заранее.

— Это тоже понятно, Максим.

Я пожал плечами.

Посмотрел на Олечкина и сказал:

— Это всё, парни. Распределяйте очерёдность. Сами. Сегодня у меня работы нет. Еду в «Ноту». Поэтому зайду за вами примерно в то же время, в которое явился в прошлый раз. Будьте готовы. Возьму только троих.

Я показал первокурсникам три пальца и повторил:

— Троих.

— Мы поняли, Максим.

— Спасибо, Макс.

— Спасибо, Сержант.

— Не за что, пацаны, — сказал я. — Увидимся вечером. С кем не увидимся — с теми встретимся завтра в универе.

Я махнул рукой и вернулся в комнату.

Колян встретил меня ворчанием. Василий поинтересовался, зачем приходили первокурсники.

Игра меня сообщением не порадовала.

Я мысленно спросил: «Что не так? Наладил ведь отношения! Или пока… недостаточно?»

Сообщение о выполнении задания «Наладить отношения с одногруппниками» в воскресенье так и не появилось.

Не увидел я его и утором.

В понедельник явился в университет в сопровождении троицы не выспавшихся, но радостных одногруппников. Вручил Наташе Зайцевой очередную главу своей книги. Мне показалось, что Зайцева сегодня выглядела грустной.

Причину её грусти я выяснил во время перемены.

— Максим, у меня ничего не получается, — заявила Зайцева. — Я до самой ночи просидела над текстом. Выцеживала из себя предложения по слову в минуту. Нацедила чуть больше четырёх тысяч знаков. Больше не смогла. Голова разболелась так, что я до утра не спала.

Наташа потёрла ладонями виски, вздохнула и спросила:

— Максим, может… это не моё? Писательство. Может, я для этого не гожусь? Ты вон… здоровенную главу за ночь написал. Хорошо выглядишь — не уставшим. А я только измучила себя. Толку от моей писанины — чуть. Наверное, ещё и удалю потом всё, что сочинила.

Я уселся на широкий подоконник напротив входа в лекционную аудиторию. Сверху вниз посмотрел на Наташино лицо. Окунулся в печаль её глаз… и улыбнулся.

Сказал:

— Осознание проблемы — это важнейшая часть её решения. Чувствуешь, что работа над книгой не идёт?

Зайцева кивнула.

— Чувствую. И ещё как.

— Прекрасно, — сказал я.

Наташа подняла на меня глаза, усмехнулась.

— Прекрасно? — переспросила она. — Что в этом прекрасного?

В её голосе мне послышались нотки обиды.

Зайцева скрестила на груди руки.

Я не отвёл взгляда — пристально посмотрел на Наташины глаза сквозь линзы очков.

Сказал:

— Прекрасно то, что ты поняла: работаешь неправильно. Поэтому я не потрачу время на то, чтобы тебе этот факт доказать. Обычно люди не признают свои ошибки. Поэтому не работают над их исправлением. Ты этап осознания проблемы прошла. Готова к этапу её решения. Повторяю: это просто замечательно. Полдела сделано. Осталось разобраться со второй половиной.

— С какой?

Наташа вскинула брови.

Я отметил, что из её взгляда исчезла настороженность — сменилась любопытством. Улыбнулся.

— Я как-то смотрел один забавный… одну забавную статью в научном журнале. Об экспериментах с насекомыми. Авторы статьи брали различных букашек, бросали их на лист бумаги. Затем обводили их окружностью из тёмных чернил. Насекомые подходили к окружности, но не заступали за неё. Бегали внутри окружности и безуспешно искали из неё выход.

Я пальцем начертил на подоконнике рядом с собой воображаемую окружность.

Наташа опустила на неё взгляд, присмотрелась — будто высматривала заключённое внутри невидимой окружности насекомое.

— Затем они провели другой опыт, — сообщил я. — Посадили букашку на чистый лист. Букашка побежала по листу — учёные рисовали у неё на пути чернильные линии. Что делала букашка? Правильно: она эти линии обходила, словно то были высокие стены. Так и бегала между линиями. Пока учёные не нарисовали линию у самых её ног. Букашка не успела остановиться.

Я развёл руками, перестал чиркать пальцем по подоконнику и посмотрел на Наташу.

Сказал:

— И всё.

— Всё? — спросила Зайцева. — Что случилось? С букашкой.

— Она пробежала через линию.

— И что?

— И всё, — повторил я. — Больше она перед этими линиями не останавливалась. Её мозг больше не считал чернильные линии непроходимым препятствием. Так же, как и мозг того студента из Англии, о котором я тебе уже рассказывал, не считал задачи не решаемыми. Твой мозг сейчас полагает, что написание шести тысяч знаков — неоправданно трудоёмкое дело.

Я поднял руку и кончиком указательного пальца прикоснулся к Наташиному лбу.

— Твой мозг сопротивляется. Это проявление инстинкта самосохранения. Мозг противится тому, чтобы ты понапрасну тратила жизненно важную для тебя энергию. Он не верит, что результат твоей работы оправдает потраченные на работу усилия. Отсюда и головная боль, и «выцеживание» слов. Ты не веришь в успех. Вот в чём причина. Не веришь и в то, что способна запросто написать за ночь главу.

Наташа неуверенно повела плечом.

— Какая глава? — сказала она. — Говорю же: с трудом осилила четыре тысячи слов.

— Но ведь ты уже писала по шесть тысяч.

— Да, но…

— Никаких «но». Писала. Это значит: эту черту ты уже переступила.

Зайцева вздохнула.

— Что мешает теперь? — спросил я. — Ты утратила веру в успех. Вот что случилось. Почти не сомневаюсь, что ты думаешь: моя книга никому не нужна. Она никому не понравится. Это последствие вчерашнего похода на ярмарку. Ты сняла розовые очки. Впала от увиденной реальности в уныние. Не веришь, что книгу напечатают. Что она понравится читателям. Я прав?

Наташа прикоснулась пальцем к оправе очков, насупилась.

— Не знаю… — ответила она, — может быть.

Я наклонился вперёд, положил руки на Наташины плечи. Мои глаза оказались в десятке сантиметров от линз Наташиных очков. Краем глаза я заметил, как толпившиеся в коридоре студенты направили на нас свои любопытные взгляды.

— Вот и не может, — сказал я. — У любой истории всегда найдутся слушатели. Их может быть много. Может быть всего несколько. Но они будут всегда. Потому что человек по природе своей любопытен. Одна из задач писателя как раз в том и заключается: подразнить это читательское любопытство. Поэтому ты рано списала свою книгу в неинтересные. К тому же, позабыла о собственном любопытстве.

Я улыбнулся — откинулся назад, высвободил из-под своих ладоней Наташины плечи.

Пару секунд выждал…

Зайцева попалась в капкан моего вопроса.

Она спросила:

— Причём здесь моё любопытство?

Я поднял левую руку, оттопырил указательный палец.

— Очень даже причём. Ты не задумывалась, стольким людям твоя книга понравится? Откуда уверенность, что книгу отвергнут издательства? Александра Маринина тоже сочиняла первые повести на свой страх и риск. Как и Стивен Кинг. Они тоже сомневались в успехе. Не получится ли так, что ты сама сейчас противишься своему триумфу? Наташа, видишь, сколько интересных вопросов? Не напишешь книгу — не получишь на них ответ. Разве не так?

— Так, — едва слышно выдохнула Зайцева.

Я покачал рукой и сказал:

— Раз придуманная тобой история нравится тебе, то она гарантированно понравится и кому-то ещё. Это точно. Если твоя книга сгодится под стандарты издательских серий, то велика вероятность: редакторы с содержанием твоей книги ознакомятся. В издательствах работают умные люди. Они, прежде всего, думают о коммерческом успехе книги. Там нет твоих врагов. Но ответ редакторов ты узнаешь только в одном случае. В каком?

Я выдержал паузу.

Наташа сказала:

— Если покажу им книгу?

— Вот именно! Молодец. Осталась дело за малым: напиши свой роман.

Зайцева кивнула и поинтересовалась:

— А если у меня не получится?

— С фига ли? — спросил я.

— Ну…

— Двадцать авторских листов. Это восемьсот тысяч знаков. Это сто тридцать три раза написать по шесть тысяч знаков. А лучше: восемьдесят дней выполнять норму в десять тысяч знаков. Чисто технический процесс. Потому что сама история большей частью уже придумана и находится у тебя в голове. Перенеси её на бумагу. Чем скорее, тем раньше получишь ответы.

— Я имела в виду… если моя книга получится плохой?

— Хорошая история или плохая — это лишь точка зрения, — ответил я. — Вкусовщина, и только. Десять тысяч знаков в день, и твоя книга будет готова. Твоя первая книга. Задумайся над этим, Наташа. Как много ты знаешь людей, которые написали роман? Скажу тебе по секрету, что многие люди подумывают о писательстве. Вот только дальше мечтаний не идут.

Я снова вскинул руки.

Сказал:

— Напиши книгу. Уже этим ты выделишься из толпы. Они все мечтают. А ты сделала. Понимаешь?

— Наверное, — ответила Зайцева.

Она кивнула и тут же произнесла:

— Но только десять тысяч знаков… Максим, это…

— Это нормально, — сказал я. — Это даже маловато. Пиши больше. Просто заткни рот своему внутреннему критику, который кричит о красоте стиля. Говори с читателями, как со своими друзьями: простым и понятным языком. В идеале — чтобы они твой голос вообще не услышали. Чтобы их воображение сразу нарисовало картинку, чтобы у них в голове зазвучали голоса персонажей книги.

Зайцева снова нахмурилась.

— Писать плохо? — сказала она.

— Писать понятно, — ответил я. — Ты же не иностранка. Русским языком владеешь прекрасно. У тебя грамотная речь. Ты не сможешь писать хуже, чем говоришь. У каждого писателя есть свой уровень владения словом. Ты хоть по слову в месяц пиши, но выше своего уровня не прыгнешь. Ты повысишь его только после долгих и упорных тренировок.

Я рукой показал, где находился Наташин «уровень» сейчас — в паре сантиметров у неё над головой.

Затем опустил руку ниже и сказал:

— Ниже своего уровня ты тоже не напишешь. Даже если усядешься за компьютер в стельку пьяной. Скажу тебе по секрету: планки твоего максимально хорошо написанного текста и текста, сочинённого спустя рукава, находятся недалеко друг от друга. Обычный читатель разницу между этими текстами не заметит. Потому что читатели не следят за стилем — они следят за героями твоей истории.

Я улыбнулся.

— Рецепт успешной работы прост, — сообщил я. — Поверь в успех своего дела. В твоём случае это несложно. Помнишь слова Стивена Кинга? Он говорил, что пишет по слову за раз. Корявое выражение, с этим я согласен. Но это цитата. О чём она говорит? О том, что не нужно писать роман. Пиши его частями: по одной главе, к примеру. Сложно написать одну главу?

— Нет.

— Ты уже несколько глав написала. Эту черту ты уже переступила. Поэтому не думай сразу обо всей книге. Не гадай, понравится ли она читателям и издателям. Книги пока нет. Поэтому такое гадание бессмысленно. Пиши по одной главе. Действие несложное и вполне понятное для тебя. Сорок глав. И книга готова. Та книга, о написании которой большинство людей только мечтают.

Зайцева печально вздохнула. Кивнула.

— Помни, — сказал я, — после написания романа ты перестанешь быть обычной мечтательницей. Несколько рассказов — это, конечно круто. Но не настолько круто, как роман из сорока глав. Завершённая книга уже сама по себе не бессмысленное дело. Сама себе и окружающим ты докажешь, что твои намерения в писательстве серьёзны. Стоит это усилий, потраченных при работе над книгой?

Наташа пожала плечами.

— Наверное, — ответила она.

— Несколько рассказов — это всё равно, что несколько школьных сочинений. В глазах окружающих эти рассказы тебя «настоящей» писательницей не сделают. Солидного объёма роман развеет все сомнения в том, что ты действительно писатель. Даже у тебя. Это станет очередной преодолённой чертой, после которой второй и последующий романы будут лишь делом времени. Понимаешь?

— Понимаю.

— Так переступи эту черту! Пиши главу за главой. Продумай правильный тайминг: выдели в своём расписании конкретное время для работы и для отдыха. Помни, что здоровый сон очень важен. Не пренебрегай им. Загруженность учёбой начнётся ближе к зиме: перед сессией. До тех пор у тебя будет предостаточно времени, чтобы одну за другой написать сорок глав.

Зайцева нервно усмехнулась.

— Сорок глав за три месяца? — уточнила она.

Я покачал головой и ответил:

— Нет. По одному слову за раз. Просто садись за компьютер, закрой дверь и зашторь окно. Выключи телефон…

— Какой ещё телефон?

— Все телефоны, и прочие телевизоры и радиоприёмники, которые отвлекают от работы. Позабудь на время обо всём, кроме персонажей твоего романа. Не подсчитывай напечатанные знаки. Выброси из головы мысли о стилистике. Ошибки тоже исправишь позже — до того, как их увидят читатели. Не позволь твоей истории прокиснуть. Погрузись в историю. Пиши.

Я взглянул на циферблат наручных часов.

До звонка осталась минута.

Я спрыгнул с подоконника, посмотрел на Зайцеву и сказал:

— Наташа, не загоняй себя в рамки количества знаков и объёма глав. Просто рассказывай свою историю. Помни, что ты не целишь на получение Нобелевской премии. Твой роман не для снобов-критиков, а для обычных читателей. Пиши простыми и понятными словами. Уже через пару недель увидишь, что три месяца — это очень много, если не отвлекаться и упорно идти к цели.

В ночь с понедельника на вторник я устроил экскурсию в редакцию музыкального журнала «Нота» ещё для троих первокурсников. Утром по пути в университет отметил, что мои отношения с этими тремя моими одногруппниками (как и с тремя «вчерашними») точно «наладились». Около ещё запертой двери в лекционную аудиторию мы встретили большую группу студентов группы ГТ-1–95. Сегодня они не отвернули от меня лица, как это происходило в конце прошлой недели. Со мной поздоровались и москвичи, и иногородние парни (чьи фамилии значились в списке кандидатов на посещение «Ноты»). Протянул мне руку и Аркаша Мамонтов. Мамонтов даже улыбнулся мне и поинтересовался моим самочувствием.

Через пять минут после обмена любезными фразами со старостой группы ГТ-1–95 я спросил у Наташи Зайцевой, насколько успешно та вчера поработала над текстом своей книги.

Наташа тряхнула головой и ответила:

— Ничего пока не скажу. Чтобы не сглазить.

Зайцева тут же поплевала через левое плечо.

А я отметил, что Наташин ответ прозвучал бодро и без намёка на «всё пропало».

Аркаша Мамонтов сегодня снова подошёл ко мне — на последней перемене. Он поинтересовался… возьму ли я и его в редакцию музыкального журнала. При этом он заискивающе заглянул мне в глаза. Я подавил нахлынувшее при появлении Аркаши раздражение и ответил старосте своей группы, что ничего не имею против его похода в «Ноту». Сказал, чтобы он поговорил с парнями, составлявшими график посещений редакции, и попросил, что бы те внесли его имя «в списки».

Общение с Мамонтовым не доставило мне удовольствия. Но игра подсластила пилюлю. После данного мною Аркаше обещания она посчитала, что мои отношения с одногруппниками налажены досрочно. Показала мне стандартное сообщение. Одарила меня пятью очками игрового опыта. Я посмотрел на засветившиеся у меня перед глазами надписи и подумал о том, что даже в этом мне Аркаша Мамонтов подгадил. Ведь наверняка именно по его вине я не получил эти баллы опыта раньше.

Будто бы в качестве мести Мамонтову, следующие три вечера подряд я разгружал вагоны. Помимо совсем не лишних трёхсот тысяч рублей я за работу на товарной станции получил и поздравление от игры. Игра мне сообщила о первом заработанном миллионе. Она засчитала это достижение за выполнение очередного скрытого задания. Одарила меня новой порцией опыта.

Подсчёты показали, что на пути к третьему игровому уровню я бросил в свою копилку уже тридцать пять очков. Для перехода с первого на второй уровень мне понадобилось пятьдесят очков. Это значило, что надежды на новое повышение в уровне (и на получение третьей игровой способности!) могут реализоваться уже через три выполненных задания. Но точно не раньше.

Надежду на скорое получение от игры новых заданий мне подарил Кореец (Сергей Верещагин). В ночь с четверга на пятницу (после возвращения с товарной станции) на третьем этаже общаги мы попрощались с парнями из второй и первой бригад. Вдвоём с Корейцем поднялись на свой этаж. Сегодня Кореец не махнул мне на прощанье рукой, как делал это раньше.

Верещагин придержал меня за руку и сказал:

— Максим, погоди немного. Зайди ко мне в комнату. У меня есть к тебе разговор.