Статус: студент. Часть 2

Глава 12

В экране монитора отражались покачивавшие за окном ветвями деревья. На свежепоклеенных обоях застыли пятна солнечных зайчиков. Плотникова схватила меня за руку, усадила на кровать — я не воспротивился этому насилию. Прикоснулся пальцами ног к холодному паркету. Увидел замершего у двери Коляна — тот стоял босой, в одних трусах. Дроздов почёсывал живот, хмурил брови. По его взгляду я понял: Колян ещё тоже не сообразил, что произошло. Не разобрался в происходящем и Мичурин. Василий уселся на кровати, почесал затылок. Он с недоумением следил за тем, как меня тормошила его подруга.

— Максим, скорее! — попросила Ксюша.

Она потянула меня за руку. С кровати не стащила: не хватило сил.

Я дёрнулся под девичьим натиском, тряхнул головой.

Высвободился из Ксюшиного захвата и спросил:

— Что стряслось? Объясни толком. Что тебе нужно?

— Наташа полезла на крышу! — повторила Плотникова. — Я… боюсь!

Я взглянул на будильник, сказал:

— Зайцева? Она ведь только вечером вернётся. Ещё рано.

Ксюша всплеснула руками.

— Уже вернулась! — заверила она. — Я проснулась… а она сидит, плачет. Я спросила, что случилось. А она…

Плотникова всхлипнула и сообщила:

— Она… у неё такой взгляд был…

По Ксюшиному лицу скользнули слёзы.

— Я подошла к ней… она вскочила… выбежала из комнаты. Я пока надела халат, пока выскочила в коридор… Увидела: Наташка на пожарную лестницу вышла. Я побежала туда. А она…

Оксана шмыгнула носом и заявила:

— … А она уже на крыше была.

Плотникова скривила губы и жалобно заныла.

— Я высоты бою-уусь, — сообщила она. — Я сразу к вам побежала. Макси-и-им. Она та-а-ам.

Ксюша запрокинула голову, взглянула на потолок и прикрыла ладонью рот.

Две слезы сорвались с её подбородка и устремились к паркету.

Я произнёс:

— Ясно.

Натянул шорты и шлёпки. Пересёк комнату.

Шагнул в коридор и помчался к пожарной лестнице.

Зайцева сидела на коньке крыши — примерно в том самом месте, где я вчера орудовал пожарным рукавом. Не в том же — на три шага дальше. Я невольно отметил, что специально или нарочно Наташа разместилась точно над дверью в мою шестьсот восьмую комнату. Я неспешно зашагал по металлической поверхности крыши. Не делал резких движений. Не сразу, но всё же сообразил, почему лицо Зайцевой поначалу показалось мне странным: Наташа была без очков — без них я видел её редко. Зайцева прижала к груди прикрытые тканью халата колени. Замерла. Посмотрела прямо перед собой: на качавшуюся из стороны в сторону зелёную верхушку тополя.

Ветер не только раскачивал деревья, но и перебирал Наташины волосы, и подталкивал меня в спину. Я невольно поёжился. Пожалел, что не прихватил с собой футболку. Я не посмотрел на крыши соседних домов и на кланявшиеся ветру ветви — сосредоточил внимание на Зайцевой. Представил, что шагаю к ней по коридору общежития (по тому самому, который находился сейчас подо мной, этажом ниже). На ходу застегнул «молнию» на ширинке, почесал покрывшийся мурашками живот. Ветер и подъём на крышу окончательно пробудили меня. Но не развеяли сонливость. Я не удержался — зевнул. Наташа повернула в мою сторону лицо, близоруко сощурила глаза.

Я замер в трёх шагах от Зайцевой.

Поздоровался — Наташа равнодушно кивнула.

Указал рукой себе под ноги и поинтересовался:

— Не возражаешь, если я тут присяду?

Зайцева пожала плечами.

— Присядь, — едва слышно ответила она.

Я опустился на крышу — тёплую, согретую за день замершим сейчас у меня за спиной солнцем. Снова потёр живот и будто бы невзначай взглянул на Зайцеву. Подумал, что если наклонюсь влево, то дотянусь до Наташиного плеча. Вдохнул пропитанный букетом городских запахов воздух — аромат Наташиных духов в нём не почувствовал: духами от Наташи не пахло, как и поездом. Отметил, что у Зайцевой мокрые волосы на голове, как после душа. Наташа сидела неподвижно. Смотрела перед собой. Молчала. Я распрямил ноги, скользнул взглядом по деревьям. Прислушался к чириканью птиц — музыку и голос Игоря Николаева не услышал, посчитал это хорошим знаком.

— Рыдала? — спросил я.

Ответ не услышал. Он мне и не понадобился: правдивость моего предположения (и Ксюшиных слов) подтвердили покрасневшие Наташины глаза.

— Все мужики — козлы? — сказал я.

На этот раз Зайцева ответила (пусть и с задержкой):

— Только он.

Наташа вздохнула — её глаза влажно блеснули. По её щекам скользнули слёзы. Зайцева их будто бы не заметила: она по-прежнему смотрела прямо перед собой (словно там, в воздухе, зависли выполненные золотистым шрифтом подсказки игры).

— Поругались? — произнёс я.

Наташа дёрнула головой — едва заметно, точно на большее ей не хватило сил.

— Нет, — сказала она. — Мы расстались.

Тихие слова Зайцевой почти растворились в шелесте листвы.

Над нашими головами промчались (истошно чирикая) сброшенные ветром с ветвей тополя воробьи.

— Один мой хороший знакомый встречался с девчонкой, — сказал я. — Тогда он ещё учился в школе. Был в неё безумно влюблён. Они недолго были вместе: примерно полгода. Но для него тогда это был очень долгий срок. Это была его первая любовь. Та девчонка училась в его классе. Они за партой месте сидели. Потом она уехала. Поступила после девятого класса в… училище — в другом городе. Мой приятель тогда подумал: расстояние не помешает их отношениям. Ведь они же были «настоящими» — таким отношениям всё нипочём.

Я взглянул на Зайцеву — та меня будто бы не услышала.

Но я продолжил:

— Несколько раз мой приятель ездил к своей подруге. В тот, в другой город. Встречался там с ней. Поначалу это были очень приятные встречи. Такие, какие и должны быть после долгого расставания двух влюблённых друг в друга людей. Затем встречи изменились. Тогда мой приятель сам это не сразу заметил. Точнее, эмоции от тех встреч стали иными. Уже не столь яркими и радостными. Словно в них добавили горечи. В том, другом городе, он почувствовал себя ненужным. Затем он узнал, что его девчонка встречается с другим парнем.

Я дёрнул головой, усмехнулся.

Вспомнил, что у меня «тогда» тоже возникла идея залезть на крышу — как и много других глупых идей.

Взглянул на Зайцеву.

— Вот и он… теперь с другой, — произнесла Наташа.

Она судорожно вздохнула.

Слёзы упали на металл крыши, оставили там тёмные пятна.

— Это он такое сказал? — спросил я.

Зайцева дёрнула головой, ответила:

— Нет. Он… потом признался. Когда я его нашла. Это она мне рассказала. Та, другая.

Наташа запахнула на груди халат, словно замёрзла.

Посмотрела перед собой: на деревья.

— Я сразу почувствовала: что-то не так, — сказала она. — Когда посмотрела ему в глаза. Поняла, что она меня не обманула. Сердцем это почувствовала. Но сначала я ей не поверила. Хотела поверить ему. А он… Мне показалась: он не обрадовался моему приезду. Я сперва подумала: он ждал меня в другое время. Обманывала себя. Не поняла сразу, что он… меня совсем не ждал.

Зайцева покачала головой.

Я увидел, что Наташа скривила губы — то была не улыбка.

Наташины глаза блеснули — по щеке снова побежала слеза.

— Он не прислал мне на день рождения телеграмму, — сказала Зайцева. — Я даже открытку от него не получила. Я не расстроилась. Почти. Решила, что он правильно сделал. Он ведь умный. Зачем тратить деньги, если мы скоро увидимся? Я ведь сама ему пообещала, что приеду. Говорила, что праздновать без него не хочу. А он… он о моём дне рождения даже не вспомнил.

Наташа покачала головой.

В подробностях, которыми ранила сама себя, она неспешно пересказала мне события своей поездки в Санкт-Петербург. Начала с того, как приехала на Московский вокзал. Там её никто не встретил, хотя эту поездку Наташа запланировала давно и говорила о ней своему жениху (теперь уже бывшему). Зайцева описала, как добралась до общежития и как отыскала там нужную комнату: его комнату. Её не открыли. Наташа призналась мне, что поначалу испугалась. Решила, что с её парнем случилось несчастье. Она стучалась в комнаты его соседей, задавала вопросы. Игнорировала те ухмылки, с которыми студенты отвечали на её слова.

Расспросы и ответы привели Наташу в комнату, где жили студентки из Костомукши. Точнее, там проживали первокурсницы. Своего парня она там не отыскала. Но её появление удивило девчонок. Особенно одну: ту, которая ей не поверила, обозвала её лгуньей. Та девица нагло заявила, что встречается с Наташиным парнем: уже две недели. Наташа вежливо пояснила, что девица её неправильно поняла. Снова назвала фамилию и имя своего парня и даже показала его фотографию: она давно уже носила его фото с собой под обложкой паспорта. Получила от девицы агрессивный ответ, выслушала обвинения в клевете.

Агрессивная девица помогла Наташе отыскать её жениха. Они обе «посмотрели ему в глаза». Парень поначалу отшучивался. Потом наорал на них. Затем… он сделал выбор. Не в пользу Наташи. Он заявил, что отношения с Зайцевой остались в прошлом. Выразил недоумение по поводу того, зачем Наташа приехала к нему в Санкт-Петербург. Обозвал Зайцеву лгуньей, призвал «не молоть ерунду». Наташина соперница торжествовала. Теперь уже бывший Наташин парень обнимал эту девицу у Зайцевой на глазах. Наташа сказала мне, что даже не поверила своим глазам — тогда. Она мечтала проснуться и узнать, что увидела лишь сон.

Но не проснулась. Заявила, что поплакала там, рядом с питерским общежитием. Пожалела себя и свою никчёмную жизнь. Наташа всё же улучила момент и перекинулась со своим бывшим женихом парой слов наедине. Тот заявил, что Наташа сама виновата. Потому что не поступила в петербургский университет вместе с ним. Он сказал: мужчина не может оставаться долго без женщины. Что это такой закон природы, против которого «не попрёшь». Наташа тогда у него спросила, как же другие парни два года служат в армии. Ведь там нет женщин. На что получила ответ: служить идут только тупицы, которым девчонки и на гражданке не дают.

Наташа перевела дыхание.

Я воспользовался моментом и заявил:

— Про армию это он зря сказал. Теперь я обязательно с ним познакомлюсь.

Наташа повернула в мою сторону лицо.

— Зачем? — спросила она.

— Подискутирую с ним… о жизни.

Я сжал кулак.

Зайцева нахмурила брови и сообщила:

— Он в школе лыжными гонками занимался. Ты его не догонишь.

Зайцева стёрла со щеки слезу.

Ветер погладил меня по животу и по спине — я невольно поёжился.

Сообщил:

— Твой компьютер жив и здоров. Как я и обещал. Я его всю ночь охранял. До самого утра нёс рядом с ним караульную службу. Никто и пальцем к нему не притронулся. Кроме меня, разумеется.

Зайцева кивнула.

— Спасибо, Максим.

Она снова отвернулась к деревьям.

— Знаешь, Максим, — сказала Зайцева, — раньше мне Санкт-Петербург очень нравился. Это был мой второй любимый город. Второй — после Костомукши. Но сегодня я даже не погуляла по Питеру. Сразу поехала на вокзал. После разговора с… ним. Сдала свой билет и взяла другой: на ближайший поезд до Москвы. Ехала и думала, что это Москва во всём виновата. Если бы я сюда не поступила, то всё было бы сейчас иначе. Вышла на Ленинградском вокзале… А тут солнце, тепло… красиво.

Наташа взглянула на крыши соседних домов, покачала головой.

Я улыбнулся и заявил:

— Рад, что ты вернулась пораньше. Без шуток. Ждал тебя.

На крыши я сознательно не взглянул — не спускал глаз с прилипшей к Наташиной щеке тёмной пряди волос.

Зайцева повернула голову, посмотрела мне в глаза.

— Ждал? — переспросила она. — Ты? Зачем?

Я вскинул руки — показал Зайцевой свои уже испачканные ржавчиной ладони.

Сообщил:

— Из корыстных побуждений, разумеется. Как же иначе? Вот такой я эгоист.

Зайцева близоруко сощурилась.

— Что-то случилось? — спросила она.

Я невольно процитировал рекламный ролик, который впервые посмотрел уже здесь, в тысяча девятьсот девяносто пятом году.

— Случилось страшное, — сказал я. — Помощь твоя нужна.

Я заметил, как Зайцева напряглась и добавил:

— Мне срочно необходима твоя консультация. Как профессионала. Больше мне обратиться не к кому.

Я развёл руками.

— В каком смысле? — спросила Наташа.

— Я написал две главы романа. По двадцать тысяч знаков в каждой…

— Правда? Когда?

— Первую главу — пару дней назад. Вторую — сегодня ночью.

Наташа вскинула брови.

— Всю главу? — сказала она. — За одну ночь? Двадцать тысяч знаков?

Я дёрнул плечом.

— Там почти двадцать одна тысяча получилась…

Зайцева вновь сощурила глаза.

— Максим, это правда?

Я дёрнул плечом.

— Стал бы я о таком врать. Конечно, правда. Места теперь себе не нахожу: волнуюсь. Хочу, чтобы ты на мои тексты взглянула. С профессиональной точки зрения. Потому что я чувствую: в моей писанине куча косяков. Их там точно полно. Только я не понимаю, в чём именно накосячил. Сама понимаешь, в чужой работе недостатки сразу видны. А в своей…

Я покачал головой и спросил:

— Посмотришь? Первая глава у меня уже на бумаге. Распечатаем и вторую, когда перенесём комп в твою комнату. Бумага у меня есть, не переживай. Хочу, чтобы ты посмотрела две главы сразу. Взглянешь на них?

Пристально посмотрел Зайцевой в глаза и заявил:

— Больше мне попросить не кого, сама понимаешь. Колян и Вася в таких делах не разбираются. Думал, что напишу книгу целиком. И уже только потом… как завещал Кинг. Но… я так долго не вытерплю. Посмотришь?

Ветер взял паузу — шелест листвы стих. Удивлённо чирикнула птица. Я различил шум Кутузовского проспекта.

Наташа растерянно моргнула.

— Когда посмотреть? — спросила она. — Прямо сейчас?

Ветер вернулся, он пригладил волосы на Наташиной голове.

Я кивнул и сказал:

— Ну, да. Или ты сейчас чем-то занята?

Зайцева будто бы удивлённо посмотрела на деревья, на крыши… снова задержала взгляд на моём лице.

Я отметил, что ветер высушил Наташины слёзы.

Зайцева неуверенно улыбнулась — я увидел на её щеках ямочки.

— Нет, — сказала она. — Я сейчас ничем не занята. Совершенно.

Я прижал ладони к груди и сказал:

— Наташа, не в службу, а в дружбу. Успокой волнение новорожденного творца. Ну, или… добей уж меня справедливой критикой.

Зайцева состряпала серьёзную мину и кивнула.

Строго посмотрела мне в лицо и заявила:

— Ладно, я посмотрю. Только… давай сразу договоримся, Максим: без обид. Врать я не стану. Что подумаю, то и скажу. Согласен?

Я решительно тряхнул головой.

Ответил:

— Конечно, согласен! Нужна правда и только правда! Врать я и сам умею.

При спуске с крыши я изобразил на лице абсолютное спокойствие. Придержал то и дело ойкавшую Наташу за руку. Едва не оглох от пульсации в висках. Солнце при спуске на пожарную лестницу слепило мне глаза; насмешливо кричали птицы, занявшие зрительные места на ветвях тополей (на которые я нарочно не смотрел, как не поглядывал и вниз, на асфальт). Дурацкие тапки Зайцевой скользили по металлической поверхности крыши. Я пообещал себе, что собственноручно их утилизирую. Моё сердце при каждом таком Наташином проскальзывании пропускало удар. Зайцева испуганно вскрикивала, жалобно кривила губы и стискивала мои пальцы. Я успокаивал Наташу улыбкой; понадеялся, что птичьи голоса и шелест листвы заглушили скрежет моих зубов.

В коридоре на шестом этаже я украдкой вздохнул и улыбнулся уже вполне искренне. Зайцева поправила халат, едва не превратившийся при спуске с крыши в плащ. Бросила при этом на меня смущённый взгляд. Мы свернули в умывальную комнату, смыли с рук ржавчину (воспользовались для этого найденным на раковине куском мыла). Я умылся, стряхнул с рук капли воды. Понадеялся, что выход на пожарную лестницу в ближайшее время наглухо заколотят. Что бы я больше ни разу не ступил на металлическое покрытие крыши. Отметил, что Наташа заглянула в висевшее на стене испачканное зубной пастой зеркальце, поправила причёску. Изобразил нетерпение: жестом поманил Зайцеву за собой — в сторону своей комнаты, подальше от выхода на крышу общежития.

Около лестницы мы встретили Дроздова, Мичурина и Плотникову. Колян курил — Василий и Ксюша делали вид, что просто составляли ему компанию. При нашем появлении они замолчали, скрестили встревоженные взгляды на лице Зайцевой. Наташа их тревогу будто бы не заметила. Она поздоровалась с моими соседями по комнате, следом за мной вошла в шестьсот восьмую комнату и сразу же подошла к стоявшему на столе монитору. Проследила за тем, как я отсоединил провода, схватила системный блок и прижала его к животу. Я взял в руки монитор и указал на дверь. Дверь в шестьсот тринадцатую комнату оказалась незапертой. Наташиных соседок я там не увидел. Вдохнул запахи парфюмерии и кофе; оставил монитор на письменном столе, отправился за мышью и за клавиатурой.

Дошёл до лестницы — Ксюша рванула мне навстречу и спросила:

— Как она? Что случилось?

— Всё нормально. Будет. Я прослежу.

Посмотрел поверх Ксюшиного плеча на Мичурина и на Дроздова.

Сказал:

— Парни, у вас десять минут на сборы. Потом чтобы я вас в нашей комнате до утра не видел.

— В каком смысле? — спросил Василий.

— В прямом, — ответил я. — Выметайтесь. Вы мне тут до завтра не нужны.

Взглянул на Дроздова и сказал:

— Вы не маленькие. Не пропадёте. Перекантуетесь где-нибудь.

Колян кивнул.

— Понял.

Василий стрельнул взглядом в Ксюшу и будто бы нехотя сказал:

— Ладно, Макс. Не вопрос.

Принтер пожужжал — распечатал вторую главу. Текст на бумаге выглядел иначе, чем на экране монитора. Я сообщил Наташе, что первая глава книги осталась в моей комнате; повёл Зайцеву туда.

Мичурина и Дроздова мы в шестьсот восьмой комнате не застали. Не увидели мы их и рядом с перилами у лестницы (хотя там ещё клубился табачный дым) — Вася и Колян выполнили мои указания.

Я закрыл на замок дверь. Положил на стол пока ещё тонкую картонную папку с первой главой. Наташа тут же заглянула в неё и упустила момент, когда я достал из тумбочки запечатанную литровую бутылку.

Зайцева подняла глаза, удивлённо моргнула.

Указала на бутылку и спросила:

— Максим, что это? Водка? Зачем?

— Это лекарство, — ответил я. — Нам оно сейчас необходимо. Нервы лечить будем.