Спасти детей из 41-го

Глава 9

9.

В 1930-е годы, что бы кто не говорил, комсомол выковывал замечательных людей. Лейтенант Субботин был из таких, верящих, что Красная Армия в самое ближайшее время, максимум — месяц, переломит ход войны и вышвырнет врага за кордон. Ведь сам товарищ Сталин говорил, что воевать будем на чужой земле и малой кровью… А товарищ Сталин никогда не ошибается!

Своей крови дивизион майора Петрова не пожалел и пролил ее щедро. Часть личного состава погибла или пропала без вести, трое раненых ехали на подводах. Лошадей после потери орудий хватало. Самую слабую зарезали на мясо, съели, так и шли. Вот только хлеба не было. В деревни заходили, но там уже похозяйничали немцы, не забирать же у людей последнее?

И вот в таких условиях лейтенант рассчитывал выйти к Минску — его же точно не сдадут! Там влить оставшихся в строю бойцов в число защитников столицы БССР. Его решимость не поколебалась даже у бывшей польской границы, укрепленной цепью ДОТов и артиллерийских позиций. Об нее враг должен был зубы сломать, но… Старую границу миновали минувшим вечером, сразу за Раковом, и увидели пустые ДОТы. Ни окопов, ни следа боев. Какое разочарование!

От расстройства лейтенант раскрыл кисет, встряхнул его — там шевелились только крошки, для самокрутки мало. Олег не курил, Борис протянул парню папиросу, не показывая пачку. Тот благодарно кивнул, прикурил от самодельной бензиновой зажигалки из гильзы.

— Какой мягкий табачок!

— Война кончится, все будем такой курить, — пообещал майор.

Они сидели на полянке около андреева схрона. Артиллеристы, а с собой лейтенант взял десяток человек, быстро разобрали винтовки. На расчет 45-мм пушек образца 1932 года полагались карабины, но не на всех. Комсомолец — тот, упрямый, что шел впереди в боевом охранении, сразу вцепился в «дегтярь».

— Та тяжкий он для тебя, — засмеялся немолодой напарник. — Чай уронишь.

— Красноармеец Сычев! Отставить шуточки, — приказал Субботин. — Назначаешься вторым номером к Демченко в пулеметный расчет. Пособишь носить патроны и диски.

— Черт дернул меня за язык… — пробормотал Сычев и вытянулся: — Есть быть вторым номером!

— Теперь о деле, лейтенант, — продолжил Борис тоном, не терпящим возражений. Он был настолько убедителен в своей роли, что артиллеристы не усомнились, не потребовали документов и не спрашивали, почему четверка встреченных военных выглядит так странно — в камуфляже и без головных уборов. Знаков различия тоже нет. — Скажу тебе правду. Сам решишь, как довести до бойцов. Плохи наши дела. Немцы захватили Минск. По направлению к Москве взяли Борисов, ведут бои за Толочин. По направлению к Могилеву мы потеряли Червень.

— Не может быть… Товарищ майор! Да это!..

— Знаю. 21 июня тоже сказал бы: не может быть, и потребовал отдать под трибунал паникера. Но ты сам видел, как все обернулось. Линии фронта сплошной нет, но выйти к своим сложно. Немцы наступают с боями быстрее, чем вы тащитесь через лес. Лейтенант, наша спецгруппа НКВД заброшена, чтобы организовать сопротивление в тылу. Земля должна гореть под ногами у фашистских гадов! Остатки вашего дивизиона под командованием командира, пусть неопытного, но преданного делу Ленина-Сталина, станут основой партизанского отряда. Будете подбирать других окруженцев, а еще — скрывающихся из городов партийных, советских, комсомольских работников. Евреев тоже, немцы намерены истребить их всех. А вы истребляйте захватчиков!

Слова, вроде бы и правильные, стали неожиданностью для молодого командира, в сущности — совсем еще мальчишки. На его небритых щеках выступила не щетина, а клочковатый пух. Лет 20 всего, может — с небольшим.

— А пушки…

— Партизанам — помеха для мобильности отряда. Но давай дадим с ними последний бой. Из засады. Снаряды есть?

— Мало. Десяток на ствол. И всего по три-четыре осколочных.

— Бронебойные мало помогут, — вставил Антон, укрывший пульт дрона брезентом и пока наслаждавшийся бездельем. — Бронетехника и моторизованные части уже за Минском. Здесь можем поймать только пехотную или конную колонну. Тыловики, обозники. Разве что немецкий офицер проедет на машине, но попасть в движущийся легковой автомобиль бронебойным и убить всех внутри… Маловероятно.

Своим замечанием Антон испортил имидж группы спецназначения — в присутствии старшего по званию встрял в разговор, не спросив разрешения.

— Наш гражданский специалист, — Борис подчеркнул интонацией слово «гражданский». — Дисциплине обучен слабо, но дело знает. Лейтенант! Три-четыре выстрела — это максимум, что успеем. Если уложим десяток-другой немцев да две-три дюжины отправим в лазарет — это уже наша помощь фронту. Немцы сразу разбегутся и залягут. Как ты их выколупаешь с земли? Противотанковыми болванками?

— Понятно…

— Займемся разведкой. Нам нужно поле, примыкающее к дороге, желательно, чтоб не более двух сотен метров до нее от леса. Ставим орудия на опушке, батарею из трех впереди и две сзади. Тебя учили артиллерийской вилке?

— Конечно, товарищ майор.

— У вас имеется в дивизионе местный? Нет? Андрей, Антон, нужно разведать подступы к дороге. Проверить — можно ли втихую выкатить сорокапятки на короткую дистанцию или ждем ночи.

— Есть! — Антон выразительно указал глазами на артиллериста, не при нем же управлять дроном.

Борис кивнул. Встретился взглядом с Андреем. Тот улучил момент:

— Товарищ майор! Красноармеец Сычев сообщил — у них раненые.

— Отдай им перевязочные пакеты. Мы себе найдем.

— Разрешите, осмотрю раненых. Я проходил начальную медподготовку. Антон справится один.

Олег и Борис переглянулись. Обоим не улыбалось, что единственный проводник в будущее отойдет от места перехода. Но не к немцам же, а в тыл!

По пути Сычев, кряхтящий под тяжестью мешка с едой и пачек с патронами, рассказал:

— Зря идешь. Фельдшерица у нас — девка шибко грамотная. В Москву собиралась — на врача учиться. По осени. Но тут война, в армию забрали. Ладная девка. К ней тут много хто неровно дышал, даже командир дивизиона, царство ему небесное, но ни хрена не вышло. Блюдет себя Зина. А потом Субботин приказал, чтобы к ней не приставали, пообещал, что шибко борзому отстрелит яйца. Мигом все отстали — лейтенант шутить не любит. Вот и правильно — неча тут на войне любовь крутить. Делом нужно заниматься, а Зина его знает.

Вышли к тропе, виденной с дрона, только папоротник безжалостно вытоптан людьми и лошадьми. Мешки с припасами были встречены с восторгом, Субботин тотчас пресек их разграбление, назначив ответственного. Наказал: не набрасываться на жратву с голодухи, животы сведет. И неизвестно, когда им снова с провиантом подфартит.

Фельдшерицу Андрей увидел, когда спросил: а где подводы с ранеными? Девушка сочетала приятное с полезным — в левой руке сжимала сдобную булку с изюмом, невесть как попавшую в закупки капитана, правой же распределяла ломти черного и кусочки колбасы для сидящих на подводе раненых. Те аккуратно брали и жевали, запивая водой из фляг.

— Здорово, медсанбат! — окликнул их Андрей. Медичка обернулась, но не отозвалась — рот забит едой. — Вкусно? Угодили вам?

— Да! — она сглотнула. — Очень вкусно! Хлеб с изюмом, орехами и медом, никогда такой не пробовала. А еще вдобавок на войне… Вы кто будете?

— Ваш ангел-спаситель. По совместительству — снайпер, — Андрей не удержался, чтоб не покрасоваться. — Немцев тоже спасаю — от новых преступлений. У них на пряжках написано «С нами бог». Заказывали? Получите! Отправляю их души к богу, чтобы сами и спросили: на кой хрен нас послали умирать в СССР?

Нехитрой шутке смеялась и девушка, и красноармейцы. Хихикая, она вставила:

— Неужто в бога верите?

— Я-то причем? — пожал Андрей плечами. — Это они — верят. Вот пусть и проверяют. Если ад в самом деле существует, и фашисты ссыпаются в него, я готов примириться с существованием бога, хотя бы до дня нашей победы. Меня зовут Андрей, фамилия — Лиходеевский. По званию — сержант госбезопасности.

Такой разговор заменил официальное приветствие и сделал ненужным предъявление документов и иных доказательств, что они — на одной стороне. И вообще, какие документы у диверсанта, заброшенного во вражеский тыл? К примеру — мандат: «Предъявителю сего дозволено истреблять оккупантов оптом и в розницу». Подписи — Сталин, Берия и Судоплатов. Хотя, если подойти к делу без приколов, фальшивка позволит пройти неглубокую проверку. А вот сотрудники НКВД ее не пропустят.

— Я — Зина Белкина, — представилась медичка. — Военфельдшер. Выходит, одинаковые в звании.[1] А это ранбольные — Степан, Семен и Муса. У двоих осколочные и пулевые в ногу, но неопасные в обычной обстановке. У Степы, правда, началось воспаление. К тому же голод не способствует выздоровлению.

Зина оказалась небольшого роста даже по тем временам, когда 170 сантиметров считались хорошими для мужчины. Андрею по плечо. Он вообще на фоне пушкарей выглядел баскетболистом-центровым. Русые волосы военфельдшера были забраны под пилотку, глазки голубые, немного наивные, крохотный носик… Фигурка перетянута в талии солдатским ремнем до какой-то физической невозможности. Жаль, красоту ножек не оценить из-за просторных военных шароваров, заправленных в голенища кирзовых сапог.

Но не это главное… В ней была естественная прелесть, почти начисто утраченная девушками XXI века. Та же Кристина, а она благодаря лошадям ближе к природе и к натуре, носила накладные ногти, яркий макияж и подводила губы. Так всегда ходила на работу или подкрашивалась только к его визитам, Андрей не знал и, собственно говоря, не очень-то задумывался.

Зина, много дней ночевавшая под открытым небом, умывавшаяся только родниковой водой и недоедавшая, была чудо как свежа. Кожа, не знавшая Би-Би, Си-Си и прочих пи-пи-си-кремов, протекторов, увлажнителей, короче — любых средств ухода, отличалась персиковым бархатом. Губы, не накачанные силиконом до толщины велосипедных камер, сохранили форму нежного сердечка, притом пульсирующего — она не переставала жевать, смущаясь своего аппетита, и оттого смотрелась мило и непосредственно.

— Вы на меня так смотрите, сержант Лиходеевский…

— Не ожидал встретить розу в диком лесу, — сказал Андрей дешевый комплимент — иного в голову не приходило. — Вы не стесняйтесь, доедайте, затем хочу взглянуть на раны у бойцов. У меня есть спирт, йод, бинты и марля, — Андрей похлопал по санитарной сумке, которую он захватил с собой. — Особенно Степана. Гангрена там не началась?

— Пока что нет, но гарантировать, что не начнется… Ему хотя бы в медсанбат, где врачи, медикаменты. Там помогут!

Помогут… Это была армия Советского Союза и советские люди. В американской, если верить фильмам, какой-нибудь раненый ветеран Вьетнама или Ирака запросто отмочил бы: лучше помоги ты, сестричка, отсоси разок! И все бы в кадре радостно ржали, включая саму сестру милосердия, беззлобно пославшую шутника матом в ответ… Здесь даже невозможно вообразить что-то подобное.

Андрей размотал бинты на голени Степана, они были уложены аккуратнее, чем сумел бы сам. Судя по всему, осколок глубоко рассек мышцу и вышел, края раны туго стянуты ровными стежками. Кожа покраснела.

Нагнулся, понюхал. К счастью, гнилостного запаха не обнаружил.

— В ране лоскута штанов не осталось?

— Смеетесь? Я прочистила.

— Без анестезии⁈

— Конечно. Степан у нас — мужественный. Терпел.

Болтая, Андрей мысленно ругал себя за непредусмотрительность. Скверно, что с собой нет антибиотиков и чего другого противовоспалительного. Дрон с ИИ прихватили, а лекарства? Что стоило вынуть таблетки из заводских упаковок, завернуть в бумажки с карандашными пометками? Левомицетин, здесь неизвестный, просто — «от живота». Случай с окруженцами частный, но вполне возможно, что неприятности случатся с людьми из отряда КГБ. Не на увеселительную прогулку вышли.

— Давай нанесу йодную сетку. Йод проникнет в ткани и несколько снизит воспалительный процесс. Не волнуйся, оставлю весь пузырек, себе еще найду.

— Сержант, ты что-то про спиртик говорил? — вкрадчиво начал Семен. — Для внутренней дез… дезы…

— Дезинфекции. Не положено! — Зина строго сдвинула бровки. — Тем более после такой голодухи. Выйдем к своим, вылечишься — тогда и пей, если добудешь.

— Так для протирки прицелов… Завсегда найду!

Андрей смотрел на эту компанию со смешанными чувствами. Знал, что к основным силам Красной Армии они не выйдут — далеко и не реально. А если бы вышли, там такие проверки светят бывшим окруженцам, что мама не горюй. К тому же лейтенант принял указание Бориса партизанить. К оставшимся в тылу и пускавшим под откос фашистские поезда отношение иное… но это три года по лесам и болотам, в том числе и в лютые зимы. «Генерал Мороз» не только поможет остановить Панцерваффе у Москвы и Ленинграда, к едреной фене разорвав трубопроводы с замерзающими жидкостями. Советским людям он тоже даст по первое число. Как бедная девочка выдержит, если даже в землянке — холодно? «Бьется в тесной печурке огонь…»

Впрочем, через несколько часов они расстанутся навсегда, разделенные не километрами, а десятилетиями. Волноваться за всех комсомолок 41-го года, даже столь обаятельных, как фельдшер, приставшая к артдивизиону, мягко говоря, не продуктивно.

Понимая, что далее его присутствие около Зины и у подводы с ранеными ничем не объяснимо, кроме желания флиртовать, Андрей унял гормоны и поплелся обратно, предварительно отдав Зине бинты и медикаменты. От тропы с папоротником до места высадки уже образовалась заметная дорожка, и осталось только сказать «спасибо», что у немцев нет «мавиков», а их авиация занята более насущными делами, чем высматривать окруженцев.

Антон сидел у временной базы один и не преминул съехидничать:

— Прогулялся? А я делом занят. И сделал — нашел придорожную полянку, всего в трех километрах от нас. Паны генералы отправились осмотреться.

— Ай, молодец! Ай, труженик! Что хочешь в награду? Орден Ленина?

— Пожрать, — вздохнул Антон. — После завтрака сколько прошло, а пушкари весь харч до крошки утянули. Будь другом — сгоняй на кухню. И отцам-командирам что-нибудь притяни. Вернутся голодные и злые, на нас раздражение сорвут. Кровавая гэбня, короче…

— Сам такой, — хмыкнул Андрей. — В твоем удостоверении что написано? Хотя ты кровь не проливал — тебе такого не доверят. Жди, голодающий!

Он вернулся через секунду с подносом горячих тостов, запеченных с сыром и тонкими ломтиками копченой колбасы, помидорами, зеленью, яблоками, кофе налил в объемистый термос, соскоблив с корпуса надпись о происхождении. На приготовление ушло минут сорок дождливого воскресенья в Ратомке, но для него отсчет времени в прошлом остановился. Оттого Антон захлопал глазами — его товарищ исчез в проходе и тут же стоит с едой в руках.

По лесу поплыл такой запах, что, спусти оккупанты на их поиск немецких овчарок, те унюхали бы за километр. А подбежав бы ближе, перешли бы на сторону Красной Армии — за кусочек тоста.

Когда вернувшиеся офицеры тоже подкрепились, Андрей рассказал про временной парадокс. То есть в незримых часах инопланетного аппарата отсчет времени в 1941 году останавливается, когда оператор уходит в настоящее, убрав переход… Занятно.

— Ты так больше не шути, — слегка возмутился Олег. — Без тебя ссыкотно. И на операцию не пойдешь, жди тут.

— Есть, товарищ капитан… Но разрешите одно соображение. Если я залягу со «светкой» посередке между батареями, метров за 300–400 от дороги, то смогу прикрыть отход. Пару-тройку гадов положу издалека, чтоб боялись и не бежали к нам.

— Они и так будут бояться, — возразил Борис. — Мы уже видели одну колонну. Идут как на прогулке, морды безмятежные, рукава закатаны. Один на телеге даже в губную гармошку дул. Пикник, а не война. Может, только самолетов и боятся, но нет тут наших летунов. И вдруг — шарах! Сорокапятки выпустят по четыре снаряда секунд за 20, потом пацаны испортят затворы, прицелы, это тоже быстро, и — деру! Немцы как упадут на дорогу и на обочины, башку поднять не успеют… Но, если с безопасной позиции — разрешаю.

Успели.

Первоначально, рассматривая в оптику рожи «истинных арийцев», Андрей соглашался с Борисом: паскуды идут расслабленные, для таких неожиданный обстрел будет шоковым. Особенно умилил толстый фельдфебель на подводе, что-то жравший прямо во время движения. «Лопух! Такого возьмем без шума и пыли», — сказал бы Лелик-Папанов из «Бриллиантовой руки», хоть именно здесь шум предполагался нешуточный. Боевого охранения — никакого, поэтому пушки выкатили на исходную, не дожидаясь ночного часа.

Снайперскую позицию Андрей выбрал на краю леса ровно посередине между батареями. Метрах в тридцати пулеметчик Демченко поставил на сошки «дегтяря», рядом с ним улегся Сычев. Упс… Нужда в снайпере и правда отпала, очереди из пулемета куда быстрее отобьют охоту преследовать, чем хлопки «светки». Но коль охотник занял позицию на своем номере, как отказаться от охоты на самую желанную в мире дичь — двуного-фашистскую? Улегся поудобнее и обернулся, когда рядом услышал шуршание — к нему кто-то полз.

— Зинаида? Зачем ты здесь?

— Вдруг раненые будут, — прошептала медик. — Видела, ты обучен оказанию первой помощи. Стало быть, знаешь: от своевременности перевязки сразу после ранения сильно зависит вероятность выживания.

— Тогда держись возле меня и не высовывайся. Приказ знаешь? По четыре выстрела каждой пушке беглым — и тикаем обратно к вашим подводам.

— Понятно…

— Как же лейтенант тебе позволил — на линию огня?

— А я его не спрашивала. Быть здесь мой долг, как медика и комсомолки, — она вдруг сбросила серьезность. — Ты же о боге распинался? Вот и попроси его помочь, послать удачу, чтобы никого из наших не зацепило… — голос дрогнул. — Как в первом бою.

— Что было в первом?

— Мы разворачивались, как уже увидели врага. Практически в открытую… Пушки начали стрелять. Обратили немцев в бегство, те откатились, залегли. Но не успели прицепить орудия обратно и отойти, налетели самолеты и стали падать с неба. Почти отвесно! Страшно так. Многие погибли. Лейтенант сумел организовать кого смог и увел с дороги в лес. Не верю, что всех раненых подобрали.

Она тяжко вздохнула.

Правильно или неправильно действовал покойный командир дивизиона — сложно судить, решил Андрей. Зато не распустил артиллеристов, не приказал бросить орудия, сражался как умел… Если бы все командиры частей поступили так же, враг и до Смоленска не дошел бы.

Бог не помог — в бою пошло все не по плану.

Как только грохнули три пушки справа, потом две слева, Андрей стал часто нажимать на спуск, выцеливая даже не в конкретного фашиста. Стрелял в толпу, не боясь промазать — кого-нибудь зацепит. Колонну заволокло дымом и пылью от разрывов, строй ее сломался. Кто не погиб у немцев, те бросились по сторонам, и многие — в южный кювет, под пули окруженцев, наверное, не сообразив, откуда летит смерть.

Пушки замолкли, и буквально через две-три секунды по опушке хлестнула пулеметная очередь. Какой-то фриц, не деморализованный побоищем, развернул МГ и стал прижимать нападавших огнем. Пока безрезультатно. Ему ответил Демченко из пулемета — и с тем же результатом.

Немцы не поднялись и не пошли в атаку, но от дороги загремели винтовочные выстрелы — довольно частые. Не растерялись гады и не запаниковали. Сверху обильно сыпались ветки, срезанные пулями. Так, тут делать больше нечего.

— Зина! Все кончено. Уходим! Только не вставай.

Закаленный подготовкой в Силах Специальных Операций, Андрей ужом скользнул прочь от дороги, проследив, чтоб фельдшерица также изображала пресмыкающееся и не отставала.

Рядом прострекотала очередь из «дегтяря», видно, пацан сменил блин-магазин и пальнул по немцам напоследок. Краем глаза Андрей увидел Демченко и Сычева, бегущих от опушки. Ой, зря так… Сглазил. Пулеметчик охнул и повалился на землю, опередив Андрея с Зиной шагов на тридцать. Снайпер не успел схватить фельдшерицу за рукав, как та вскочила и понеслась к раненому.

Что, маленькую пуля не зацепит? Как бы не так! Бог — не помощник атеистам-комсомольцам.

Девушка свалилась рядом с пулеметчиком и не поднялась. Когда Андрей подполз к ним ближе, Демченко кряхтел, зажимая бок ладонью. Похоже, что не сильно зацепило. А Зину…

— Видать, отмучилась, — Сычев стянул пилотку.

Бросив винтовку, Андрей встал на колени и осмотрел девчонку. Пуля вошла ей в спину, примерно между позвоночником и почкой. Потрогал шею — сердце бьется. Жива… Вопрос: насколько долго? Проникающее пулевое ранение навылет открывает мощное кровотечение. На гимнастерке крови мало, значит, пошла в брюшную полость. В лесу — без шансов на спасение.

Андрей сорвал с нее сумку с красным крестом, швырнул Сычеву.

— Тащи другана подальше от обстрела и там перевяжи. Ей я займусь. Шанс крохотный, но…

— Удачи, паря! — донеслось вслед.

Переход — это спасение. Но до портала три километра — бегом по лесной чаще и с человеком на руках…

«Светку» Андрей бросил, себе еще добудет. Тут раненая на руках. Зина, казалось бы, такая легонькая, тяжелела с каждой минутой. Хлестали прутья по лицу, ветки кустов норовили вцепиться в сапоги. Июльское солнце жарило даже через кроны сосен, струи пота перекатились через брови и жгли глаза, а по спине вовсе лилась река, а он бежал, бежал, бежал…

Их обучали раненого нести на спине. Но что-то не давало перекинуть Зину через плечо как мешок с картошкой, тем более — рана в таком месте.

Быстрей, быстрее, еще быстрее!

Когда он вылетел к Борису, Олегу и Антону, нетерпеливо ждущих на поляне, глаза уже почти не видели из-за розового марева и черных кругов перед глазами. Не останавливаясь, прыгнул в разверзшийся перед ним проход. И лишь внутри остановился, оглянувшись — все ли здесь. Успели…

Майор первым врубился в ситуацию и подхватил подстреленную. Андрей едва не падал. Олег без слов кинулся заводить свой Х-50. Достал мигалку, прилепил на крышу. Андрей тем временем забрался сзади и принял от Бориса беспамятную девушку. Обнял ее за плечи и прижал к себе. Олег нажал на газ и вылетел в ворота…

[1] Звание сержанта госбезопасности в то время приравнивалось к лейтенанту Красной Армии, как и военфельдшер.