Спасти детей из 41-го

Глава 18

18.

В палате пахло апельсинами. Большой пакет с ними притащил Вашкевич и распихал оранжевые ядра по тумбочкам Андрея и Олега. Он же познакомил раненых с печальной новостью:

— Бориса мы похоронили, — сказал, присев на табуретку. — Все как положено: почетный караул, трехкратный залп из автоматов. Присутствовали парни из моего отряда, из вашей группы — Антон и Зинаида. От руководства — председатель КГБ, он выступил с прощальным словом. Позвали батюшку… Короче, проводили как положено.

— От ран скончался? — спросил Андрей, вздохнув.

— Нет, ты его уже мертвым в гараж забросил. Пуля попала в прямо в сердце, он был без броника. Вот так, Андрей, — Вашкевич глубоко вздохнул. — Двоих мы потеряли, считая Изотова. И четверо раненых из моего отряда, плюс вы двое. Зато спасли детей — 217 человек, как мне сказали. Поправляйтесь!

— Спасибо, старший лейтенант.

— Теперь уж капитан, — сказал Вашкевич. — Нас в звании повысили — всех, кто участвовал в операции. Вас тоже, думаю.

— За исключением меня, — сказал Андрей. — Каким я был, таким остался. Старший сержант запаса.

— Не зарекайся, — Вашкевич скупо улыбнулся. — Вот выпишут из госпиталя, домой придешь, а там лежит письмо из военкомата. Мол, так и так, товарищ Лиходеевский, мы вам присвоили звание лейтенант запаса.

— Ты что-то знаешь? — Андрей насторожился.

— Предполагаю, — капитан встал с табуретки. — Бывайте, мужики! Зайду своих проведать. Они на третьем этаже лежат.

— Он вправду говорил про лейтенанта? — спросил Андрей Олега после того, как посетитель удалился.

— Порой так делают, — ответил тот, ещё капитан или уже майор. — Ну, перед тем взять на службу. Позвонят военным, попросят об услуге, а тем не жалко — у них вакансий много. Есть высшее образование? Пожалуйста! Переаттестовать готового офицера проще, чем присвоить звание с нуля. У нас-то требования жестче.

— Но я не собираюсь аттестовываться!

— Куда ты денешься? — Олег пожал плечами. — Ты нужен Родине, товарищ лейтенант! Так что готовься.

— Да ну вас!..

Андрей встал с койки и, морщась от боли в поврежденных ребрах, доковылял до санузла. Там глянул в зеркало. На него смотрел взъерошенный парень с осунувшимся лицом. Лоб слева закрывала подушечка из бинта, приклеенная пластырем. Там ссадина, глубокая. Пуля пробила каску, но изменила направление и всего лишь чиркнула по лбу. Контузила, конечно, но не до смерти. Бронежилет спас от попаданий в тело. Отделался надломленными ребрами и гематомой в полспины. Иначе б закопали, как Бориса. Сходил на операцию… Эх, Боря, Боря! Вот, вроде не дружили и даже не приятельствовали, но на душе саднит от горькой новости. Терять товарищей не сладко…

В глазах вдруг защипало. Ополоснув лицо под умывальником, Андрей вернулся к койке.

— Что, примерял погоны перед зеркалом? — спросил Олег, когда товарищ по несчастью занял свое место. — Тебе пойдут.

— Отстань, кровавая гэбня!

— От такого слышу, — Олег нисколько не обиделся — привык к подколкам подчиненного. — Чего взъерошился?

— Бориса жалко.

— Мне тоже. Но мы с тобою на войне, а там людей теряют. Подумай о другом: мы спасли 217 жизней. Ты в Бога веришь?

— Да, хотя не воцерковленный.

— Аналогично. Но насколько знаю Священное Писание, Бориса на том свете ожидает рай. Погиб, спасая деток. Такому все грехи прощаются.

— Царство ему Небесное! — Андрей перекрестился…

Следующий посетитель явился тоже с апельсинами, вручив пакет вскочившему Олегу.

— Лежите, Олег Дмитриевич, — сказал взволнованному подчинённому. — Мне врач сказал, что вам пока что рано ходить и бегать. Как ноги?

— Побаливают, товарищ генерал-лейтенант, — Олег присел на койку. — Но терпимо. Осколки вытащили и забинтовали раны. Через неделю выпишут.

— Рад слышать. Поправляйтесь, майор Синицын. Кстати, поздравляю. Моим приказом вам присвоено внеочередное звание.

— Служу Республике Беларусь!

— Служите… — председатель сел на табуретку. — А вас, Андрей Сергеевич, поздравлять не стану, поскольку не с чем. Вот приняли бы наше предложение, сейчас бы были старшим лейтенантом.

— Переживу, — Андрей поморщился.

— Почему вы так упорно отказываетесь от чести стать нашим офицером?

— Стар я для лейтенанта.

— Ну, это дело поправимое. Вновь отличитесь — и получите внеочередное звание. Догоните ровесников.

— Товарищ генерал-лейтенант, — Андрей вздохнул. — Я ведь прекрасно понимаю, что значит быть в погонах. Прикажут ехать на Камчатку — и поедешь.

— Камчатка — территория России, и нам там делать нечего, — не согласился председатель КГБ. — Вы о другом подумайте. Я не имею права посылать под пули гражданского специалиста. Вы в курсе, что их защищает Трудовой Кодекс? Да, да, в нашей организации тоже. Ваше ранение квалифицируется как производственная травма. Нужно расследовать, составить акт со всеми вытекающими обстоятельствами. И тот, кто вас отправил на задание, должен нести ответственность перед законом. Но это полбеды. Расширится круг причастных к тайне. Придется брать подписки у руководства профсоюза.

— Об этой тайне скоро будет знать вся Беларусь.

— Формальностей никто не отменял, — пожал плечами председатель. — Пока что только бродят слухи, а они имеют свойство затихать. Кричать о том, что мы располагаем порталом в прошлое, никто не собирается. Вы подумайте, Андрей Сергеевич. Желательно не долго.

— Подумаю, — кивнул Андрей, чтоб отцепились.

— Теперь о более приятном. Участники операции представлены к государственным наградам — все без исключения. Указ об этом согласован с Президентом и ожидает его подписи. Вы оба, Квашнин, Вашкевич и раненые офицеры представлены к ордену «За личное мужество». Это очень почетная награда. Зинаиду Белкину и остальных бойцов представили к медали «За отвагу». Сотрудники, помогавшие выводить детей к порталу, получат медаль «За спасенную жизнь».

— А Колунов? — спросил Андрей.

— Такой же орден, как и вы, только посмертно, — сказал со вздохом председатель. — Я просил ему Звезду Героя, но первый не одобрил. У нас Герои все наперечет, и появление очередного вызовет излишнее внимание.[1] К тому же политический момент… Кому вручать награду? Майор детдомовский, родители неизвестны. Жена с ним развелась и усвистала за границу, забрав ребенка. К тому же дочка Колунову не родная, он женился на женщине с ребенком, хотел ее удочерить, но жена не согласилась, поскольку получала алименты от бывшего супруга. Такая вот история…

Он смолк, в палате на минуту стало тихо.

— А как там дети? — первым нарушил молчание Андрей. — Которых мы спасли?

— С ними хорошо, — ответил председатель. — Пока на карантине, но как мне сказали, почти не болеют. У некоторых проблемы с истощением, но это поправимо. Те, у которых есть вопросы с инвалидностью, обследованы специалистами. Как мне докладывают, вылечат. Не сразу, но на ноги поставят всех. То, что в 41-м было неподвластно медицине, сегодня исправляют. Теперь о парадоксах. В Самохваловичах нет больше памятника, как и здания детдома, следов от прошлого мемориала не осталось. Зато у нас 217 деток — как будто из ниоткуда. Из отмененного прошлого!

«Парадоксы времени становятся привычными», — мелькнула у Андрея мысль.

— Уже есть первые желающие взять деток в семьи, — продолжил председатель. — Из наших, разумеется, тех, кто их спасал от верной смерти. Сообразили быстро: детки здоровые, не отягощенные дурной наследственностью, как алкоголизм родителей или же наркомания. Без генетических поломок в организмах. Не избалованные, не капризные. В стационар, где пребывают дети, пошел вал посетителей из наших. Нацепят маску — дескать, карантин не нарушаем, а сами ходят по палатам, выбирают. Деток закормили конфетами и фруктами. Они же этих апельсинов в глаза не видели! Пошли кишечные расстройства. Я, как узнал, распорядился, чтоб посторонних не пускали. Закончится карантин — пусть выбирают. Велел им передать, что наши будут первыми в очереди. Со временем пристроим всех. Выздоравливайте!

Он встал и удалился.

— Себе, что ли, мальчонку взять? — сказал задумчиво Олег. — Дочка просила братика.

— А сами, что, не в состоянии? — спросил Андрей.

— Жена не хочет, говорит: карьере помешает. Ее назначили начальником отдела.

— Из-за таких как вы страна и вымирает, — съязвил Андрей.

— От многодетного отца и слышу, — не замедлил с ответной колкостью майор. — Лоб здоровенный, скоро тридцатник стукнет, а даже не женат. Есть дом, машина, деньги и замечательная девушка. Чего ты ждешь?

— Ее согласия.

— А ты ей предлагал?

— Пока что нет.

— С тобой все ясно, — махнул рукой Олег. — Вот женишься, тогда и будешь упрекать начальство в малодетности. А я, наверное, возьму себе мальчонку. Пристрою в секцию единоборств, сам буду с сыном заниматься и выращу его мужчиной…

Андрей вздохнул и не ответил. Пускай Олег мечтает. Ещё неизвестно, как встретит это предложение его супруга. Она, как бы подслушав невысказанные мысли, и явилась. Андрей, чтоб не мешать, встал с койки и удалился в коридор, где сел на свободную кушетку, стоявшую неподалеку. Здесь и застала его Зина. В легком платье, босоножках, она ничем не отличалась от девушек из настоящего. Разве что отсутствием косметики на лице. Ей и не нужно — и без того хорошенькая.

— Мне сообщили, что вас можно навещать, — сказала Зина, поздоровавшись. — А раньше запрещали. Держи гостинец! — она вручила ему увесистый пакет. — Это от Жеки, твоего соседа. Сказал: ты любишь эти яблоки.

— Спасибо, — Андрей забрал пакет, поставил его рядом. — Присаживайся. Как ты сюда добралась?

— На электричке до вокзала, а далее — автобусом. Андрей, я уже неплохо разбираюсь в вашей жизни. Если чего не знаю, то спрошу. Люди хорошие, всегда подскажут. И деньги есть. Я же теперь сотрудник КГБ, пока вольнонаемная, но обещали, что присвоят прапорщика. Правда, не знаю, что это за звание, у нас такого не было.

— Ну, это как младший офицер, — сказал Андрей, пожав плечами. — Пониже лейтенанта, но выше старшины. Какие новости, рассказывай!

— Карл весит 24 килограмма! — выпалила Зина.

— Наверно, съел Фридриха Энгельса! Тяжела ты, шавка Мономаха, — Андрей постарался не расхохотаться. Ребра еще болели.

Девушка насупилась, но тут же оттаяла. Привыкла, что «у буржуинов» нет ничего святого по отношению к основоположникам «единственно правильного» учения.

— Я знала: будешь волноваться, как поживает твой мохнатый друг, — продолжила с улыбкой. — С ним все в порядке. И, кстати, нам нужен робот-пылесос, я такой в рекламе видела. От Карла много шерсти в доме. Нет, не подумай, я убираю. Но что ты будешь делать, когда меня поселят в общежитие? Мне предложили.

Она потупилась.

— Сама-то хочешь перебраться? — спросил Андрей у девушки.

— Ну… — она затеребила поясок на платье. — Не очень. Я к вам привыкла — тебе и Карлу. Там будут все чужие. Дом у тебя хороший…

Она вздохнула.

— Вот и живи пока, — Андрей пожал плечами. — Захочешь — переедешь, сам лично отвезу. Кристина к вам заходит?

— Бывает, — сообщила Зина, — но не каждый день. Карл очень радуется ее приходу.

— Боюсь, избалуете парня, — сказал Андрей со вздохом. — Кого он больше любит?

— Нас с нею одинаково. А на Антона лает, они не подружились. Когда тебя несли из гаража, Карл выл и прыгал на врача, потом вцепился ему в брюки. Еле отодрали — вместе с куском штанины. Первые дни часами ждал у калитки, когда вернешься. Недавно перестал — ребенок, что с него возьмешь. Увидишь, как обрадуется, когда тебя увидит.

— Антон к тебе заходит? — спросил Андрей. — Или же уехал отдыхать? Наверно, дали отпуск, пока мы тут валяемся.

Внезапно Зина рассмеялась.

— С ним такое вдруг случилось! После того, как операция закончилась, переоделся и поехал в Минск. Ты знаешь: этот маменькин сынок до сих пор живет с родителями, единственный и балованный. И вот пытается открыть дверь в квартиру, а ключ-то не подходит! Он позвонил, дверь открывает бабка незнакомая и спрашивает, чего Антону нужно. Отвечает удивленно: да живу живет здесь. Так бабка палкой замахнулась: пошел, урод-грабитель, сейчас милицию позову! Я в этой квартире двадцать лет прописана. Антон сообразил, поехал в кадры КГБ и попросил там показать его личное дело, якобы для уточнения информации. Увидел, что проживает по другому адресу.

— Мелкие изменения, которых не уловить сличением учебников истории, — кивнул Андрей. — И что нашлось по другому адресу?

— Дверь открыла совершенно незнакомая ему девица лет двадцати. И с порога: явился, наконец, где столько шлялся? Антон запаниковал: выходит, он женат, возможно, и детей завел… Тут появляется вторая, один в один, одета в точно такой же халат, причесана и накрашена аналогично. Антон подумал: или он сошел с ума, или же временные парадоксы подбросили ему сюрприз. Как оказалось, что второе — это его родные сестры. Двойняшки! Которых он, естественно, не помнит и не знает их имен. И с адресом выяснилось: им на троих детей государство выделило квартиру большей площади, а не ту, где проживает злая бабка. При первой же возможности Антон сбежал обратно в Ратомку и в Минск не кажет носа. Изучает сестер по Инстаграму.

Тут уже Андрей не выдержал и рассмеялся, невзирая на отклик в надломленных ребрах. Сказал:

— Если подобное могло случиться у кого-то в нашей группе, то это у Антона. Он переживает?

— Сначала — да, но после успокоился. Даже доволен. Показывал мне фотографии Марины и Софии. Красивые девчонки и умные — в университете учатся на экономистов. Кто ж от таких сестер откажется?

Внезапно Зина всхлипнула.

— Что с тобою, девочка? — Андрей обнял ее за плечи. — С чего ты вдруг?

— Прости, — она вздохнула и утерла слезы. — Я все прекрасно понимаю: если меня нет в вашем интернете, то в 41-м я погибла, а вы меня спасли от верной смерти. Но все равно скучаю по родителям, сестре и братикам. Я никогда их больше не увижу. Хотя бы на могилки съездить.

— Съездишь, — пообещал Андрей. — Вот все наладится, попросим руководство, чтобы узнали их судьбу, тогда и побываешь. Обещаю: сам лично попрошу у председателя. Вместе поедем.

Не стал ей говорить — с родителями понятно, но брат или сестра вполне могли дожить до 90 с чем-то лет, и что будет, если увидят Зину, ничуть не постаревшую с начала войны? Ох уж эти проклятые парадоксы…

— Спасибо, — она поцеловала его в щеку. — Вы замечательные — спасли детей от смерти. Как здорово! И у Антона прибавление в семье. Счет в нашу пользу, как ты любишь говорить. Выздоравливай скорее, без тебя мне в доме грустно.

Она поднялась и ушла. Он проводил ее глазами. Какая девушка! Другая от подобных испытаний свалилась бы депрессию или в истерику, а Зина только всхлипнула. По сравнению с их поколением они живут сытнее и богаче, но что-то все же потеряли…

Андрей вернулся к своей койке, прилег, достал из тумбочки роман Азимова «Конец вечности». Эту книга нашлась в библиотеке госпиталя, ему ее и принесли по просьбе. Между прочим, замечательный писатель, которого считают своим американцы и израильтяне, родился на территории бывшей Могилевской губернии, на самой границе с РСФСР. Правда, перед самым рождением гения россияне (как чувствовали!) сдвинули границу на несколько километров западнее, тем самым сделали одного из величайших литераторов всех времен и народов своим по происхождению. Шутка. Но, между прочим, фамилия у гения происходит от белорусского «азiмые», то есть озимые по-русски.

Роман Азимова Андрей читал и раньше, но теперь его высказывания смотрелись откровениями:

«Любая система, которая, подобно Вечности, позволяет кучке людей принимать решения за все человечество, выбирать за человечество его будущее, неизбежно приводит к тому, что высшим благом начинают считать умеренность и безопасность — синонимы посредственности».

Оттого в романе Азимова путешественники во времени из соображений безопасности обрезали землянам освоение космоса. Проект «Ратомка» такого не допустит, постарался убедить себя Андрей. Президент желает видеть Беларусь космической державой, пускай с российскими носителями, но отечественными спутниками. Уж точно не поручит ликвидировать Королева и фон Брауна. А вот другие изменения и парадоксы… Писатель утверждал:

В любом явном парадоксе, связанном с перемещением во Времени, Реальность всегда изменяется таким образом, чтобы не допустить парадокса, и мы приходим к заключению, что парадоксов, связанных с путешествиями во Времени, нет и не может быть…

Серьезно? А как же ситуация с Антоном, обнаружившего, что 20 лет прожил в обществе сестер-двойняшек, не имея о них ни малейшего представления до операции по спасению детей?

В кармане халата завибрировал телефон — ему его доставили из дома. К ним в госпитале относились как к героям и откликались на любые просьбы. Вот кто-то съездил в Ратомку… Звонок был от Кристины.

— Зина мне сказала: вас можно навещать, — сказала девушка. — Раньше не пускали. Я зайду сегодня, ладно?

— Конечно! Я никуда не убегу.

— До встречи!

«Что-то она не в духе», — заметил про себя Андрей, опять берясь за книгу. И скоро убедился, что мать была права, предлагая отыскивать в книгах фрагменты с ответами на любые вопросы бытия. Айзек Азимов советовал:

Но почему не ответить на любовь, если сердце свободно? Что может быть проще?

Кристина в нем уже заняла свое место. Звонила часто, едва не посадила ему телефон, пока над раненым колдовали медики. Андрей с ней говорил охотно, но навещать раньше не просил — врачи не разрешали. К тому же не хотел, чтобы она увидела его немощным, прикованным к постели.

Отложив в сторонку книгу, Андрей предался размышлениям. Кристина ему нравится, он ей, похоже, тоже, но насколько их отношения серьезные, чтобы думать о семейной жизни? По крайней мере — ей. На биофаке, как и на филфаке Белгосуниверситета, найти себе парня сложно, немногочисленные — нарасхват, к тому же они задавлены сугубо женским обществом и часто выглядят не слишком привлекательно для яркой девушки. Конный манеж — удачный способ найти себе богатого самца, но, скорее, женатого любовника, не мужа. Кристину это не устроит, не тот характер. Поэтому и заинтересовалась свободным парнем, владельцем дома и потрепанной «тойоты». О том, что весьма небедный по белорусским меркам, разумеется, она не в курсе.

Испытывает ли он Кристине всепоглощающую страсть, как в юности перед армией, когда впервые в жизни втрескался по уши? Скорее нет, чем да. Чувства к Кристине иные — ровные и теплые. А воспоминание о единственной ночи, проведенной вместе, будоражило настолько, что очень хотелось повторить. Желательно — не единожды.

…Она явилась ближе к вечеру. Принарядилась даже круче, чем перед ужином во дворце Пусловских. Черный костюм, прическа, в руках пакет с гостинцами… Олег вздохнул, взял костыли с упорами под локти и выбрел из палаты. Хоть и «кровавая гэбня», но понимает — так просто к посещению больных не наряжаются.

— Не обнимаемся! — попросил Андрей, присев на койке. — Все заживает как на собаке, но ребра еще ноют.

Встал и шагнул навстречу. Она лишь прикоснулась кончиками пальцев к его плечам и крайне аккуратно поцеловала в губы.

— А голова? — спросила озабоченно.

— А что ей сделается? На срочной службе разбивал ей кирпичи. Царапина… Ты меня недооцениваешь. Если бы лег под паровоз вместо Анны Карениной, то состав сошел бы с рельс.

На самом деле пуля в голову была самой опасной. Каска, какую носили в 41-м красноармейцы, не спасла бы. А так всего лишь черепно-мозговая травма. Пустяк!

Она вздохнула и присела рядом с ним на койку, пакет поставила на тумбочку.

— Все шутишь, гражданин Лиходеевский? Думаешь, не знаю, что в вас стреляли немцы на Великой Отечественной войне?

Блин! Знает. Верней, догадывается.

— Откуда информация? Она секретная.

— Сейчас ударю и не посмотрю, что раненый, — насупилась Кристина. — Тут вся Ратомка кишит слухами о путешествиях во времени и про спасение детей, причем все это было в доме моего парня. Все видели автобусы, которые увозили деток в сопровождении машин ГАИ. Кареты скорой помощи, везущие раненых бойцов. Их даже сняли телефонами, теперь в сетях показывают. Лишь только я не в курсе. Андрей! Ведь обещал же, что узнаю первой!

— Так в госпиталь попал. А по телефону такие вещи не рассказывают.

— Так говори сейчас!

— Крис! — он аккуратно обнял ее за плечи. — С чего так разозлилась?

— Да потому я тебя люблю, дурак ты эдакий! И едва не потеряла из-за твоей дурацкой службы!

Она легонько прислонилась к парню, оставив руки на коленях, чтобы не тревожить раны. Андрей обнял ее за плечи.

— И я тебя люблю. Ранения получил случайно, ведь я гражданский консультант — бой не моя задача. Стреляли там другие. Пытался вытащить товарища, поэтому и угодил под пули. Мне кричали, чтоб не смел, но я не удержался.

— Вытащил?

Она подняла глаза, набухшие слезами. Пока что капельки не перекатилась за берега, поросшие длинными, пушистыми ресницами.

— Затащил его из 41-го года в наше время. Только Борис погиб. Ты его видела, он был самым старшим в нашей группе. Похоронили, пока мы тут с Олегом валяемся на койках. Вот выпишут — и навестим могилу. Хороший был мужик, надежный, настоящий.

— Из 41-го? Значит, правда…

— Да. Оттуда и автомобили, которые ты видела, и мотоциклы. И даже Карл.

— Пес-то откуда взялся?

— Нашли в багажнике машины. Его хозяина, эсэсовца, убили наши парни. Он был палач, садист и конченный мерзавец. Людей расстреливал из удовольствия… Кстати, — он хмыкнул. — У щенка и родословная имеется, только не могу представить ее в кинологический клуб. Дата рождения — апрель 1941-го года. Кто поверит, что малышу 85 лет?

— Щенок, машины… И это стоило смерти Бориса, ваших ранений? Зачем вы там геройствовали? Без вас же наши справились с фашистами.

— 217, дорогая.

— Чего 217?

— Жизней. Мы вытащили 217 деток, которых эти гады обрекли на смерть. Тогда их наши не спасли, у них такой возможности не было. В операции погибли два наших сотрудника, и шестеро сейчас лежат по койкам, но счет в нашу пользу. Теперь понятно?

— Прости… — она потупилась. — Не знала.

— Теперь же знаешь, но не распространяйся. Я только что нарушил подписку о неразглашении секрета. Сболтнешь кому — посадят. Меня.

Она кивнула и умолкла. Молчал и он.

— Теперь мне многое понятно, — первой нарушила молчание Кристина. — Зина из 41-го, конечно?

— Военфельдшер Красной армии. Я подобрал ее там раненую. Оставил бы — не прожила б и часа. Китайцы говорят: если спасаешь человека, то отвечаешь за его будущую жизнь. Поэтому Зина, даже выздоровевшая, находится под моей опекой. Сегодня навещала и попросилась пожить пока что в моем доме. Я разрешил. Освоится в нашем мире — съедет.

— Я начинаю ревновать, — насупилась Кристина.

— И зря — она мне как сестра.

— Она под мышками не бреет и ноги — тоже, — Кристина сморщилась. — Косметикой не пользуется. Ей будет трудно отыскать здесь парня.

— Он ей не нужен. Там, в 41-м, у Зины был жених, летчик-истребитель. Прошел войну, был дважды ранен, но выжил и со временем женился на другой. Сам-то, конечно, уже умер, но остались дети, внуки и многочисленные правнуки. Об том Зина знает, мы разыскали его в Яндексе. Переживает, но ничего уж не исправить. Такая вот история…

— Понятно. Вот что скажу тебе, Андрей. Бросай ты свою службу! Поскольку ты гражданский, то вправе и уволиться, если захочешь. Я не смогу спокойно жить, зная, что ты опять идешь под пули. Пусть этим занимаются другие, которые в погонах и принесли присягу. Иначе у нас тобою ничего не выйдет. До встречи, поправляйся!

Она поцеловала его в щеку и вышла из палаты. Вот вам здрасьте, объяснились… В палату заглянул Олег.

— С чего Кристина так резво выскочила? — поинтересовался. — Обидел, что ли?

— Велела, чтоб уволился из Комитета, — сообщил Андрей. — Иначе обещала бросить.

— Не обращай внимания, — Олег махнул рукой. — Моя мне и не такое говорила. У нас же служба — дни и ночи, ни выходных, ни проходных. Раз даже вещи собирала, чтобы уйти к родителям. Потом привыкла. Вот аттестуешься, получишь орден, нацепишь на мундир и явишься к ней в гости. Геройский парень! Перед таким не устоит.

Андрей только вздохнул, Олегу он не верил. «Вдруг та граната, которая взорвалась у портала, повредила машину времени? — мелькнула мысль. — Тогда проблема исчезнет сама собой». Мысль была малодушная, но грела…

На аэродроме Темпельхоф бригаденфюрера СС Генриха Мюллера ждала служебная машина. Нырнув в кожаный салон, он приказал водителю рулить на Вильгельмштрассе — к рейхсфюреру на доклад.

Основания спешить были весомые. С началом Восточной кампании значительный вес приобретали службы, которые в наибольшей степени способствуют установлению нового порядка на бывших русских землях. Мюллер ревностно следил за первыми шагами штурмбанфюрера СС Вальтера Шеленберга, любимчика Гиммлера, возглавившего управление СД-заграница. Молодой выскочка получил в свои руки мощный аппарат айнзац- и зондеркомманд, позволяющих насаждать новый порядок повсеместно, так сказать, оптом. Мюллер внедрил в эти отряды своих людей, но они там пока что ни на что не повлияли. Их было мало, и должности занимали незначительные. И вот теперь, похоже, наклевывается случай основательно перетянуть одеяло на себя. На русских землях возле Минска происходило нечто странное и угрожающее безопасности Рейха. СД теоретически способно справляться с подобными проблемами, но лишь формально. Там пригодятся не кувалда, а микроскоп и скальпель, а главное — незаурядный опыт, заработанный Мюллером на службе в криминальной полиции.

Машина неслась по улицам Берлина, мелькали многочисленные алые полотнища с белым кругом и свастикой внутри. Шеф Тайной государственной полиции Третьего Рейха обдумывал предстоящий разговор.

Он потирал бы руки, если бы не привычка к сдержанности в проявлении эмоций. Соперничество Гестапо и СД выходит на высокий уровень! Тем более оно подогревается личной неприязнью. Мюллера так или иначе не любили все в РСХА, считая выскочкой и провинциальной сошкой. Не способствовала приязни и его внешность — узкое лицо, маленькие колючие глазки и слишком молодежная для зрелого человека прическа — с коротко выстриженными волосами над ушами и на затылке. Он должен был внушать страх, как и возглавляемое им Гестапо, с чем оба и справлялись. Естественно, бригаденфюрер платил коллегам той же антипатией.

Шеленберг же, из молодых и ранних, наоборот, старался всем понравиться, в первую очередь — начальству. Его рапорт о расследовании покушения на Вадепфуля в русском Дзержинске такое и преследовал — дать Гиммлеру ожидаемое. Поэтому, когда адъютант рейхсфюрера пригласил зайти, Мюллер, сказав стандартное «Хайль Гитлер!», приступил к докладу об упущениях в следствии по делу об убийстве штурмбанфюрера СС. Люди из СД вели себя непрофессионально и затоптали место преступления как слоны. Им удалось найти единственную свидетельницу происшедшего. Худая женщина неприглядной внешности рассказала, что стоило штурмбанфюреру выйти из своей машины, откинулся задний борт грузовика, скорей всего уже стоявшего на площади, оттуда выпрыгнули солдаты в советской форме, после чего убили всех, включая свеженазначенного господина бургомистра. Она протирала портрет фюрера, висевший на стене, и с высоты подставленного стула все видела в окно. Затем ее поймал и вытащил на площадь один из русских, вооруженный автоматом с круглым диском. Грозился расстрелять, но почему-то отпустил.

— Все это верно, герр рейхсфюрер! — в отличие от Шеленберга, который в отсутствие посторонних мог запросто звать Гиммлера по имени, гестаповец всегда четко выдерживал официоз. — Ценю работу людей Шеленберга, но хочу остановиться на деталях, которые они явно упустили. Первое. Предположим, что охрана штурмбанфюрера не обнаружила огневые точки в верхних окнах сараев, откуда стреляли снайпер и пулеметчик. Но стоявший посреди площади грузовик! Как не проверить?

— Увы, бригаденфюрер, небрежности случаются даже в работе СД, — поморщился рейхсфюрер.

— Пусть так… А что вы скажете на это? — Мюллер раскрыл кожаный портфель и выложил на стол три гильзы пистолетного калибра. — Я подобрал их там, на площади, где был убит бедняга Вадепфуль. Орлы Шеленберга не удостоили внимания улику. А я заинтересовался и обнаружил любопытное. Обратите внимание на маркировку на донышках гильз.

Гиммлер их поочередно рассмотрел.

— Всему быть может объяснение, — сказал задумчиво. — У русских еще больше бардака, чем в Рейхе. Наконец, цифры 46 и 48 могут означать маркировку серии, а не год выпуска.

Бригаденфюрер отметил про себя неуверенность в его словах, но не сказал: «Вы же сами не верите своим словам». У него запасе имелась еще целая колода козырей.

— СД и не подумало связать убийство Вадепфуля с другими инцидентами в окрестностях Минска. А я улавливаю прямую связь с нападением на объект в поселке Самохваловичи. Вы о нем проинформированы, поэтому трудно отрицать, что неизвестная нам группа русских вполне могла переместиться восточнее на 30 километров. Сообщения свидетелей, их очень много, полны чертовщины. Они все говорят о проеме, похожем на кузов грузовика с откинутым задним бортом, но сам грузовик никто не видел! К тому ж он не завелся и не уехал. Он попросту исчез — стал полностью невидим, как будто растворился. В то место, где он находился, пулеметчики высадили по полной ленте — и без какого-либо результата! С нашей стороны убитых 23, большей частью из вспомогательной полиции из местных, но немцев потеряли восемь. Убитых русских не нашли, не говоря о раненых. Бой был хоть и скоротечным, но ожесточенным. Нельзя представить, чтобы русские не пострадали. Они, скорей всего, что унесли своих, а заодно забрали всех детей в объекте. А их там было более двухсот! При всем желании столько не увезти в одной машине, а других грузовиков там не было — свидетели это отрицают. Вот гильзы из Самохвалович. По маркировке идентичны тем, что из Дзержинска. Про надпись над телом германского врача вам доложили?

— Что?.. Нет! Что вы увидели?

— Написано кровью на стене по-русски: «так будет с каждым, кто возьмет кровь наших детей». Но забор донорской крови еще не начинался! Напрашивается единственное соображение. Приказ о запуске процесса вез Вадепфуль. Русские украли весь транспорт группы, включая «хорьх» штурмбанфюрера. Из захваченных в нем документов могли узнать о запланированном в Самохваловичах и увели своих детей.

— Логично, — согласился Гиммлер. — Вы завершили?

— Нет, господин рейхсфюрер! — Мюллер одернул серый китель. — Подобных странных нападений в окрестностях Минска нашлось немало. Они не так масштабны, как предыдущие в моем докладе, но тоже трудно объяснимы. Все укладываются в радиус примерно 80 километров от центра Минска. Нападения происходили из засад, после чего был похищен транспорт — мотоциклы и автомобили. Которые бесследно исчезают, их более никто не видел. В двух случаях военные проследили — транспорт закатили в лес, а там он словно растворился. Отпечатки шин пропали прямо посреди поляны, за ними — непримятая трава. Невольно станешь мистиком.

— Остановитесь, бригаденфюрер! — нахмурился рейхсфюрер. — Как вы прекрасно знаете, что в окружении фюрера есть много мистиков, оказывающих нездоровое влияние на Гитлера. Если ваши наблюдения станут известными Рейхсканцелярии, я не ручаюсь за последствия. Исчезающие в никуда сотни детей, автомобили, мотоциклы, патроны с маркировкой из будущего… Там могут впасть в панику из-за этой чертовщины. А нам нужны расчетливые, хладнокровные решения, особенно на ближайшие три месяца, до окончательной победы над русскими. Поэтому приказываю: никаких официальных рапортов. Это понятно?

— Яволь, рейхсфюрер! Но отловить и уничтожить банду невидимок вы мне позволите?

— Как вы себе это представляете?

— Как и любую подобную операцию. Русские раскрылись, угрожая уничтожением врачам, работающим с детской донорской кровью. Отлично! Надо организовать следующую станцию и приготовить засаду. Наверно, кроме пулеметов, я бы использовал зенитные скорострельные пушки.

— Какие вам понадобятся силы?

— Всего лишь батальон ваффен-СС.

— Всего лишь⁈ Вы в своем уме, бригаденфюрер? Снять с фронта батальон для операции в тылу, к тому же с неизвестным результатом? Мне доложили: этих русских от силы два десятка. Достаточно и роты.

— Пусть будет рота, герр рейхсфюрер, — охотно согласился Мюллер. Он не надеялся, что Гиммлер согласится на батальон, но на всякий случай запросил побольше.

— Докладывайте ваши соображения по поводу засады.

— Как установлено, группа русских вооружена только ручным стрелковым оружием и немногочисленна, — продолжил Мюллер. — Каким бы ни было их хитрое оборудование невидимости, они не станут штурмовать на танке. У них их просто нет, иначе бы давно использовали. Возможно, групп несколько. Разгромив одну и взяв пленных, мы поймем, как вычислить и нейтрализовать других, — Мюллер осклабился и добавил давно выстраданную, обдуманную фразу: — Главное, чтобы СД не чинило нам препятствий. Распорядитесь, чтобы они не вмешивались в работу специального отряда.

— Распоряжусь, — подумав, согласился Гиммлер. — Но вы несете полную ответственность за результат. Еще раз, Мюллер, повторяю: в данной операции секретность не менее важна, чем результат. Будьте сверхбдительны и осторожны. Хайль Гитлер!

— Хайль…

[1] За всю историю независимой Беларуси этой награды были удостоены всего 14 человек. Из них в живых сегодня четверо.