Скверная жизнь дракона. Книга первая. Часть 2

Глава 6

Ко мне подвели третьего барана. Я схватил его челюстями и запустил [магическое исцеление], чувствуя, что орки надо мной издеваются. Но настораживает, что вождь пришёл с другим орком, который и заводил баранов. У вождя цвет кожи близок к серо-зелёному, а у второго орка он практически розовый.

— Это последнее животное, древнейший. Как твой глаз, древнейший? Вижу, что пелена всё ещё застилает твой взор, — услужливо сказал вождь.

— Тогда зачем спросил? — вождь всяко меня за идиота держит, раз уточняет такие очевидные вещи.

— Древнейшего в его истинной форме мы принимаем впервые. Представители расы Кта’сат каждое лето посещают нас, но лишь Мкаату́х знают, кто скрыт под их личинами.

— До лета ещё не один месяц. Сколько я здесь?

— Девять дней.

— Значит, два дня, — я случайно проговорил по мыслеречи. Этого хватило, чтобы вождь напрягся. — Я считал про себя дни и думал, что прошло ровно семь дней. Но хватит об этом. Кто пришёл с тобой?

— Это жена нашего ноо́кру, сильнейшего воина племени. Он займёт место вождя, когда придёт время.

— Что-то такое я от тебя уже слышал, когда оказался здесь, — я откинул тушку умершего барана.

— Если ты про ноо́крус, то я говорил это как о воинах племени, ушедших на поиски добычи.

— Тогда при чём тут жена вашего сильнейшего воина?

— По твоим словам, древнейший, я могу судить, что не был ты в землях ку́раак Мкаа́тух ну Са́актак. Я прав? — в голосе вождя промелькнула едва слышимая издёвка.

— В чём ты прав, если я даже не понял, о каких землях ты говоришь? — только закончил я говорить и понял, что вождь проверял, знаю ли я их язык или нет.

— Я речь веду о землях, что были отданы детям первородных Почтенных Зверей, что берут своё начало от жизни в небесах. В их великий круг входит первородный Синий Аист. От его духа мы берём своё начало.

— Тогда бы прямо сказал, что говоришь о своём народе. Не забывай, мы верим в разных богов.

— А в каких богов верит древнейший?

— Зачем здесь жена вашего воина?

Вождь не выказал недовольства, что я так нагло ушёл от его вопроса. Сейчас он должен изображать из себя благолепного идиота, но чем ближе день моей казни, тем наглее будут становиться орки.

— К ней можешь обращаться её именем, Кагата. Она будет приводить каа́рракт ну га́аг, животных, чьи жизни станут твоими. Она проконтролирует наших лекарей и узнает, всё ли у тебя в достатке. Она заменит меня и станет той, к кому ты сможешь обратиться. А сейчас, стоит ли нашим лекарям заняться твоими членами, или отложить это?

— Пусть приходят, но я убью их, если они попробуют залезть мне на спину.

— Но им будет тяжело выпрямить твоё крыло.

— Я перевернусь набок, и проблем у них не будет, — я попытался отодвинуться назад и вздрогнул от боли в разорванном колене. — Я всё сказал и повторять не буду.

— Да будет так, древнейший. Мы увидимся через двадцать дней. Выздоравливай и наполняйся сил.

Вождь хотел выйти, но остановился около орчихи. Он простоял так всего несколько секунд, но мне начало казаться, что вождь боролся с желанием накинуться на Кагату и свернуть её шею. И простоял неподвижно несколько секунд, прежде чем уйти, с силой дёрнув пологом шатра. Раздался хлопок, Кагата вздрогнула. Я прокинул канал мыслеречи в сознание орчихи, отчего та опять вздрогнула.

— Маа́с ну гаа́рда… — заговорила та ртом голосом нежным и тихим, замученным рутиной, но бесполезно говорить со мной иначе как через мыслеречь. — Всё готово, древнейший. Лекари скоро прибудут.

— Я слышал вождя. Тебя Кагата зовут?

— Так меня назвала руу́кта думкаа́д ну Руссу́ут, — с лёгкой горечью произнесла орчиха. — Так меня назвала моя мать, вождь моего племени.

— Значит, Кагата. Почему вы баранов не обстригли?

— О чём спрашивает древнейший? — от удивления тембр голоса Кагаты перешёл в низкий, и какой-то потаённый. — Неужели древнейший преисполнен ненавистью к племени Синего Аиста?

— Я не знаю, о какой ненависти ты говоришь, но от баранов мне нужны лишь их жизни и мясо. Почему вы не обстригли их?

— Но это — предательство собственных слов, забери племя что-нибудь у них.

— А сейчас племя может состричь с них шерсть?

— Может, но зачем древнейшему шерсть, отдельная от тела? — удивлённо спросила орчиха. Неужели она думает, что я собрался сплести тёплые перчаточки, передними лапками для передних лапок, которых нет?

— Мне шерсть не нужна. Кто у вас стрижёт овец? — спросил я, едва скрывая раздражение. Я и так плохо себя чувствую из-за недавнего приступа «осквернения», и не хочу добавлять изжогу от шерсти.

— Если древнейший хочет, то я могу это сделать. Но твоя просьба необычна.

— У вас в племени мясо едят сырым?

— Нет. Это другие разумные считают нас дикарями, но у нас есть гордость. Мы варим из мяса похлёбки, сушим его, вялим, солим, консервируем в Тракотской специи и в Шаке. Сырое мясо мы едим только во время ритуалов.

— Ттогда, почему ты считаешь мою просьбу странной?

— Древнейшие перед поеданием овцы очищают её?

— Я не скажу за всех древнейших, но… — я остановился. Вдруг именно эта орчиха может определять ложь? — Я говорю за себя, и сейчас их шерсть повредит мне. Ты сострижёшь её?

— Я могу это сделать, если такова просьба древнейшего, — Кагата отвечала медленно, старательно выговаривая каждое слово, словно спрашивала разрешение. А получив его — юркой мышкой выскользнула из шатра и осталась рядом со входом. Слышалось, как она переговаривалась с мом надзирателем.

Кагата вернулась вместе с пятью орками. Они хотели сначала заняться моим сломанным крылом, но я чуть не набросился на них, стоило только Кагате объяснить способ, каким лекари собирались наложить шину на крыло. Они хотели пробить мне кожу крыла, чтобы верёвками стянуть направляющие шины. Я сразу предупредил, что отгрызу голову любому, кто посмеет так сделать.

Лекари говорили на своём наречии, а Кагата переводчиком всё объясняла через мыслеречь. Мы долго переговаривались, прежде чем лекари нехотя согласились на мой способ. Своё недовольство они выражали настолько изощрённым способом, что у меня от боли из глаза брызнули слёзы. Я стиснул оставшиеся зубы, чтобы эти твари не услышали моего крика. Они резко вытянули мне крыло, но издевательски медленно вправляли кость на место. А когда закончили и ещё раз вытянули крыло, чтобы верёвками притянуть к задней вывихнутой ноге — так вообще едва слышно злорадно посмеивались.

Со сломанной ногой орки так же не церемонились, выкручивая её куском плюшевой игрушки. Что-то щёлкнуло, кости наконец-то встали на места. Лекари приложили к ней шины и так туго обмотали верёвками, что я едва мог пошевелить стопой. И едва не терял сознание от пережитой пытки.

Орки что-то произнесли на своём наречии, но слух отказывался работать, слышалось только какое-то прерывистое бульканье. Я сказал Кагате быть свободными, и лекари вышли из шатра. Но орчиха осталась.

— Что-то ещё? — спросил отрывисто я, чувствуя, как от слабости мою голову качает из стороны в сторону.

— Я хотела узнать перед тем, как уйти за ножницами: древнейший что-нибудь ещё желает?

— Нет.

Кагата махнула рукой, показав на чан с водой, и вышла из шатра. Практически сразу силы покинули меня, голова гирей полетела к земле. Последними струнами воли я напряг мышцы понимая, что отключусь, едва коснувшись земли. Но у меня нет права на слабость, по крайней мере пока не встречусь с мамой и сестрёнкой.

Напрягшись, я смог выпрямить шею — в голове зазвенело, кровь ритмичным барабаном разрывала череп. Это явно последствия голода, но нужно подождать, пока орчиха не обстрижёт баранов. Странно, что в лог-файле нет негативных состояний: я совсем недавно пришёл в сознание после очередного приступа, а пять минут назад мне кости выкручивали так, что слёзы потекли.

Решив не терять время — я активировал самолечение, собираясь отправить четыре заряда в исковерканные переломы. Хотелось бы всё отправить в глаз, чтобы избавиться от белой дымки в глазу, но если в переломах появится опухоль, то мне даже последствия представить страшно. Тем более учитывая истощение моего организма, после всего случившегося.

Кагата вернулась в шатёр и долго скребла чем-то металлическим по первой тушке барана, а когда закончила и подтащила её ко мне — то я погрустнел. Без шерсти баран оказался меньше в два раза. Надо было договариваться на свиней, они пожирнее будут, но я в тот момент надеялся хотя бы выжить. Страшно представить цену, которую орки затребуют за одно животное во время будущей сделки. Тем более что разменной монетой будет моя кровь.

— Древнейший так и не сообщил, что делать с шерстью, — сказала орчиха, закончив стричь баранов.

— А что мне с ней делать, сшить колпак для хвоста?

— Но ведь древнейший лишился хвоста? И как древнейший может свалять шерсть, если лишён передних лап?

— Я об этом и говорил, что она мне не нужна, — если этот разговор продолжится, то я действительно отупею. — Ты умеешь с ней обращаться?

— Я владею свершением [Ткачество], и могу спрясть из шерсти пряжу, могу свалять её в дуу́кта. Плотный настил, которым мы застилаем пол наших жилищ.

— Тогда она твоя, — за секунду я перебрал с десяток догадок, ведь орчиха сказала кое-что полезное.

— Кто моя? — недоумённо переспросила орчиха.

— Шерсть. Она… — я глубоко вздохнул, успокоившись. — Я. Дарю. Тебе. Шерсть. Которую. Ты. Состригла. С. Баранов. Она. Твоя. Понимаешь?

Кагате потребовались долгие секунды на осмысление услышанного.

— Если это дар, то я с радостью принимаю его. Могу ли я попросить древнейшего подождать, пока я схожу за мешком.

— Котят топить? — я даже не пытался скрыть сарказм.

— Дарраа́! — ртом закричала орчиха с бесконечной злостью.

— Ду маа́с, — прорычал влетевший в шатёр орк. В его руке что-то длинное блеснуло металлом. Я приготовился сражаться, но орк повернулся к Кагате и что-то ей сказал. Она ему ответила. Взмах руки, звонкий шлепок по лицу, Кагата отшатнулась. Орк молча вышел из шатра. Потянулось время, наполненное тишиной. Ничего не происходило.

— Почему ты кричала? — спросил я Кагату, убедившись, что убивать меня не собираются.

— Дитя раша́а ну Руссу́ут не способно нанести вред потомкам Руссу́ут. — голос орчихи подрагивал от удерживаемых слёз.

— Дай угадаю: эти твои руссуу́т ничто иное…

— Руссу́ут, древнейший. Я вела речь о раша́а ну Руссу́ут, о первородной Рыси. Ты же ведёшь речь о черпаке для котла.

— Я об этом и подумал, что котята и Руссу́ут как-то связаны. Приношу свои извинения, я не знал об этом и обидел тебя.

— Древнейшему нет надобности извинятся перед шлаа́сур.

— Тогда второй вопрос: что произошло? — я буду игнорировать непонятные слова, а то уже голова раскалывается.

— Ноо́кру племени Синего Аиста следит за твоим покоем, древнейший.

— Обо мне заботится не только жена сильнейшего воина, но и он сам охраняет меня? Какая честь.

— Это честь для племени Суттаа́к, принимать тебя.

Кагата замолчала. Пришлось добавить, что она может идти за мешком. Но и вернувшись орчиха начала собирать шерсть только получив разрешение. Так ещё и не ушла, закончив, чем жутко раздражала. Я недавно очнулся от скверного забвения, меня пытали, в животе от голода колет, а орчиха то ли кукла безвольная, то ли смотрит на меня как на музейный экспонат. Прекрасный день в жизни, ничего не сказать.

— Я должна убедиться, — наконец-то заговорила Кагата, — что у древнейшего всего в достатке.

— Не в достатке.

— Чем я могу…

— Лапок не хватает, и хвостика тоже, — я даже не пытался скрыть сарказм. — Вот там лежат туши баранов, я их съем. В чане есть вода. Чего ещё желать?

— Тогда я могу передать вождю, что сегодня древнейший ни в чём не нуждается?

— Сегодня? Ты и завтра придёшь?

— Конечно. Моя обязанность теперь каждый день приходить к древнейшему и узнавать его нужду.

— Тогда увидимся завтра, — орчиха в ответ поклонилась и покинула шатёр. Я сразу же набросился на бараньи туши, стараясь как можно быстрее утолить голод. И осмыслить всё случившееся.

Проблема или нет, но скверна прогрессирует. Когда мне отрубили хвост — я отключился на сутки, а два дня назад скверна пришла вновь. Как назло, в эти дни вождь видел моё бессознательное тело. Именно поэтому он приставил ко мне Кагату, наблюдать. Если моё предположение верно, то через двенадцать дней я опять отключусь уже на четыре дня. Как объяснить оркам потери сознания? Надо что-то придумать, тем более что в планах орков я вряд ли доживу до лета: вождь специально рассказал мне о прибытии ящеролюдов, чтобы «успокоить» меня.

Да и проблема в том, что орки не поверили в моё враньё о самоизлечении. Они страхуются, чтобы я не исцелился раньше срока. А срок этот обозначен их ритуалом преображения, ради которого они мою кровь собирают. Мне всенепременнейше необходимо узнать, когда именно состоится этот ритуал. Думаю, Кагата для этого пригодится.

Своими ритуалами и, скорее всего, культурой орки похожи на индейцев или даже степняков из прошлого мира. И неважно, что миры разные, главное, что условные монголо-индейцы и орки — кочевники, культура и прочее должны быть схожи похожи. Ведь именно условия обитания формируют культуру народа.

Все мои дальнейшие действия зависят от Кагаты, может ли она быть из другого племени, или нет.

Орчиха говорит не так, как другие орки. Слова нашедших меня орков начинались на мягкие согласные, а Кагата начинала с твёрдых. Но я очень плохо знаю говор орков, так как и мама его не особо хорошо знала.

Кагата болезненно отзывалась о своём старом племени. Это может быть наигранным фарсом, но орчиха что-то говорила про первородную Рысь, а меня держат в плену Синего Аиста. Кстати, а нет ли у этих животных чего-то общего с пауками на дворфийских гобеленах? Может быть, эти звери тоже существовали, и каждому из них поклоняется своё племя? Звучит логично, ведь если женщина Рыси оказывается в племени Аиста, то из-за уничтожения племени и захвата женщин, обмена заложниками или политического брака. В любом случае она обязана скучать по дому.

Тем более что тот орк ударил Кагату, дочь вождя чужого племени. Получается, что матриархальное племя отдало дочь вождя в патриархальное племя? Звучит как бред, но племя Аиста могло уничтожить племя Рыси, а женщин забрать с собой. И дочь вождя покорённого племени станет женой будущего вождя победителей, как доказательство триумфа. А раз орчиха лишилась дома и защиты, то это делает её чуть ли не рабом.

В итоге из четырёх пунктов лишь два подтверждают, что Кагата из другого племени. Всё это может быть отлично сыгранным спектаклем, но мне нельзя сидеть сложа лапки, ну и то, что от них осталось. Я с гордостью объявляю о начале плана: «Пожалей несчастную орчиху».

Дни с объявления плана потянулись рутиной. Каждый день Кагата спрашивала о моём самочувствии, и каждый раз я специально сухо отвечал, что всё хорошо. А ещё в каждом цикле излечения четыре заряда я отправлял по вывихам и переломам, а всё остальное в глаз. На четвёртый цикл излечения дымка во взгляде чуть отступила, и силуэт орчихи уже не сливался со стенками шатра. Я даже смог различить на её правой лодыжке какую-то золотую полосу, браслет или кандалы. А ещё голод вернулся, скребя в желудке острыми когтями.

На шестой день голод усилился настолько, что я потянулся к кадке с водой, желая напиться и притупить голод. Но жидкость противно пахла тиной. Пришлось дождаться Кагату и попросить заменить воду. Но как раньше я уже пить не мог: вода выливалась изо рта через уничтоженную правую сторону морды. Пришлось стать чёрным экскаватором. Прижимая остатки языка к левой щеке, я погружал морду в чан и вёл голову вбок, а когда рот заполнялся водой — резко поднимал и запрокидывал голову. Практически половина воды разливалась, стекая по шее и скапливаясь лужей на земле, она хлюпала грязью при каждом моём движении. Именно в этот момент меня посетила наипрекраснейшая идея.

На седьмой день Кагата зашла в шатёр, и застыла. Где-то за час до её прихода я решил приглушить голод. Закономерно облился. И встретил орчиху сидя в луже, улыбаясь искалеченной мордой.

— Всё ли в достатке у древнейшего? — наконец спросила орчиха, её голос подрагивал от шока.

— Как видишь, лапки ещё не отрасли. Но я не унываю, — ответил я, едва сдерживая смех. — А у тебя, Кагата, всё в достатке?

— С-спаси… — девушка замолкла, но вскоре заговорила голосом ровным и спокойным, держась в строгих рамках. — Я благодарна древнейшему, что он осведомился моей жизнью. В ней всё в достатке.

— Вот и славно. Ты меня извини, что встречаю тебя в таком бардаке, — я правой культёй легонько похлопал по луже. — Не успел прибраться.

— Позволь спросить, древнейший. Почему под тобой лужа? — спросила Кагата чуть подрагивающим голосом. Оно и понятно: ещё день назад я сухо отвечал на вопросы, воспринимая её за пустое место, а теперь внезапно проявил чудеса вежливости и сопереживания.

— А, ты про это? Знаешь, немного неудобно пить, когда половина морды превращена в труху, но я приноровился, — в доказательство я зачерпнул воды из чана, добавив немного объёма луже, и с намёком уставился на размытый силуэт орчихи.

— Мы… — заговорила Кагата, но я её перебил.

— А языком лакать не выйдет, — я вывалил повреждённый язык из пасти через отсутствующую щёку, из-за чего орчиху передёрнуло. — Но я тебя перебил, прошу меня простить. Продолжай.

— Мы… — Кагата не знала, как реагировать. — Мы… Прости нас древнейший, мы не предусмотрели подобное.

— Ты про то, что я тут напрудил и теперь можно рыбок запускать? Не переживай, ваше племя впервые принимает в гостях подобных мне, ведь так?

— Да, древнейший. Племя Синего Аиста впервые принимает подобных тебе.

— А что насчёт твоего родного племени Рыси?

— Племя Руссу́ут также не принимало древнейших у себя, — произнесла Кагата с нотками грусти в голосе. Она тяжело вздохнула и изменила положение своего силуэта, будто заведя руки за спину.

— Тогда тебе не о чём просить прощения. Лучше скажи, сколько прошло с того момента, как вождь познакомил нас.

— Близится к концу седьмой день, древнейший.

— Но ты говорила, что племя Аиста… Стак… Сутак?

— Если ты ведёшь речь про племя Синего Аиста, то Суттаа́к. Это слово мы протягиваем на последнем выдохе, — в момент объяснений голос орчихи стал мягким.

— Благодарю. Семь дней назад ты говорила, что племя Суттаа́к не способно нарушить свои слова.

— Всё верно, древнейший. Для раша́а ну шаа́р Мкаа́тух недопустимо предать свои слова, сказанные на землях племени.

— Но где животные? — в ответ орчиха замолчала, подбирая слова. И коротко сказала, что на этот вопрос ответит лишь вождь. — Тогда пусть приходит. Моё сознание прояснилось, заодно мне следует кое-что рассказать. Но животных лучше привести завтра.

— Да, древнейший. Я всё передам, — канал мыслеречи оборвался, и Кагата испуганной мышью юркнула из шатра.

Меня начинает тошнить от слова «древнейший». Что, так сложно произнести такое простое слово, как «дракон»? Наверно, лучше назвать своё имя, но только Кагате и только как знак признательности, чтобы сильнее войти к ней в доверие. Тем более что орчиха сама только что сказала, что орки, похоже, чтят свои слова только на своих землях. А ещё название «Мкаа́тух» от племени к племени не меняется.

Вскоре в шатёр вошло трое орков. На ноге левого из них виднелось что-то металлическое, а под одеждой на груди правого орка будто подложили сдувшиеся футбольные мячи. И кто-то из зашедших обладает [Детектором лжи].

Я решил провести эксперимент и напряг разум, стараясь связать всех троих орков одним каналом мыслеречи. С мамой и сестрой я связывался без особых проблем, даже если нас разделяли километры — но других разумных я должен видеть. Вот только сейчас я просто не смог связаться одновременно с тремя разумными. Придётся говорить только с одним вождём.

— Я рад приветствовать тебя, древнейший, — стоявший в центре вождь даже по мысли речи говорил хриплым голосом. — Кагата передала твои слова. Мне отрадно слышать о твоём самочувствии. Отдых и жизни каа́рракт ну га́аг пошли тебе на пользу. Скажи, насколько прояснилось твоё сознание?

— Если ты говоришь про жизни баранов, то они пошли на пользу. Моё сознание прояснилось не до конца, но ко мне вернулась ясность мыслей.

— Ясность мыслей — это мудрость во взгляде на клаа́с ну куу́рраг.

— Для меня ясность мыслей — это возможность к познанию.

— К познанию чего? — заинтересованно уточнил Аркат, чем обрадовал меня. Я ему интересен, а то, что интересно — ломать не спешат.

— Это хороший вопрос, но он не важен, ибо не важно, что ты хочешь познать. Главное в том, что ты способен к познанию.

— Ты говоришь непонятные вещи, древнейший. Они кажутся бессмысленными.

— Наши мудрости различны. Подумай о моих словах, потом. Сейчас ты пришёл за совсем другими ответами, — стоило мне закончить, как грудастая орчиха едва заметно дёрнулась. Но ничего больше не произошло, все трое орков так и стояли неподвижно. Я мысленно тяжело вздохнул, и сосредоточился: я все эти дни готовился к этому разговору.

— Сначала я задам тебе вопрос, Аркат. Семь дней назад вы привели ко мне обещанных животных. И тогда я тебя спросил о прошедших днях. До этого кто-нибудь приходил ко мне?

— Да, древнейший. Я приходил к тебе, и ты не отвечал, сколько бы я ни звал.

— Потому что я спал, — стоило мне замолкнуть, как Аркат дёрнулся, но я не собирался давать ему и шанса заговорить. — И не считай мои слова за ложь, Аркат. Я не вру, а говорю так, чтобы быть понятым. Но если ты хочешь не столь размытых объяснений, то ответь: ты знаешь, что такое «всепоглощающее ничто»?

Орк замолчал и повернулся к орчихе с огромной грудью. Она ответила ему тем же. Потом орчиха на секунду повернулась ко мне и вновь посмотрела на вождя.

— Неужели мои слова не понятны тебе? — я постарался пробиться в сознание большегрудой орчихи, но она игнорировала меня.

— Нам непонятен твой вопрос, древнейший, — заговорил вождь. — Что значат эти слова?

— Их невозможно описать. Но я попробую. Чувствует ли разумный страх или ужас перед смертью? Может ли этот разумный потом вернуться в мир живых и рассказать об испытанном одиночестве перед тем, как его сердце сделало последний удар?

— Накту́ук ну са́ак Мкаа́тух никогда не останется в одиночестве, ни в жизни, ни в смерти. Но если древнейший говорит о других разумных, то я не знаю случая, чтобы разумный вернулся к живым после смерти. Способна вернуться нежить в облике разумного, но не сам разумный. К чему это сравнение?

— Некоторые вещи невозможно понять с чужих слов, их можно только испытать. Нельзя объяснить то, что я называю «сном».

— Даже глубокий сон можно прервать.

— «Отдых» тебя устроит? «Забвение», или «покой»? От названия суть не изменится.

— Неужели все древнейшие спят так беспробудно? — спросил вождь после секундного раздумья.

— Я буду говорить лишь за себя и тех представителей своей расы, которых видел лично, — я прервался. От волнения сердце тарабанило в груди, готовое разорваться. — Так же.

— А другие? — спустя секунды молчания уточнил вождь.

— Это тебе лучше спросить у других рас древнейших лично, потому что сейчас… — я напряг зрение, чтобы как можно чётче видеть очертания всех трёх орков, — … я говорю лишь про то, как сам воспринимаю это. И слово «сон» подходит. Ведь именно из-за этого тебе пришлось нарушить своё слово и привести животных не на седьмой день, а на девятый. Я прав?

— Мы не знали, что происходит с древнейшим, и я лично принял это решение, — не думая ответил Аркат звенящим сталью голосом.

— Никто не упрекает тебя, вождь Суттаа́к, — стоило мне правильно назвать племя, как большегрудую орчиху дёрнуло как от удара током. — Это я не предупредил, что усну, так что слов своих ты не нарушил. А теперь я скажу более открыто. Скажи, Кагата продолжит навешать меня?

— Да. Для этого она и представлена тебе, древнейший.

— Вот ей я и сообщу, когда и насколько погружусь в сон. А животных приведёшь завтра, хоть голод и терзает мой живот.

— Будет так, как ты просишь, древнейший. Но почему ты терпишь голод?

— Посмотри в мой глаз и скажи: уменьшилась ли пелена в нём?

Вместо Арката подошла большегрудая орчиха. Я едва не заорал от ужаса, когда тёмно-зелёное лицо вынырнуло из тумана и практически приблизилось вплотную. От неё пахло смрадом сгнивших грибов. Она долго всматривалась в мой глаз, прежде чем встать обратно.

— Пелена сходит, — сказал Аркат. — Твоё зрение восстанавливается.

— Именно поэтому я хочу получить животных завтра, а не сегодня. Хочу проверить, улучшится ли зрение ещё, или же исчерпаны все силы. Но я потом всё объясню, сейчас уже поздно. Оставим разговоры. Или у тебя есть вопросы?

— Лишь один. Неужели жизни трёх каа́рракт ну га́аг так сильно повлияли на твоё зрение?

— Ты должен сказать «слабо».

— Почему? Ведь не пройдёт и трёх месяцев, как ты вновь увидишь дароо́с ну Мкаа́тух. Творение первородных Почтенных Зверей. Мир, что во круг нас.

— А на это сколько потребуется месяцев? — я протянул вперёд правую культю. Вождь и грудастая орчиха дёрнулись. Кагата не шелохнулась.

— Ты прав, древнейший. Я подобрал неправильное слово. Но нет причин для скорби, ведь скоро твоё зрение восстановится, — в спокойном голосе Арката угадывались торжествующие нотки.

— Я это знаю, Аркат, — я быстро отключил канал мыслеречи от орка и пробился в сознание Кагаты, попросив ту остаться. Она остаться не могла, но пообещала вернуться так скоро, как только сможет.

Орки ушли. Я тяжело выдохнул, стараясь успокоиться. Сердце взяло настолько бешеный ритм, что едва не разрывало грудь, аж в животе отдавалась вибрация от мощных и быстрых ударов. Последние минуты стали для меня настоящим испытанием. Одно неверное слово и всё закончилось бы быстро. Но зато теперь ясно, что именно большегрудая орчиха владеет [Детектором лжи]. Страшный как похмелье после недельного запоя детектор, совмещённый с химическим оружием. Но даже эту тварь можно обмануть, если объясняться пространными выражениями. Ведь единственно лично виденный чёрный дракон — это моё отражение в воде.

Через какое-то время зашуршал полог шатра. Орчиха с металлическим браслетом на ноге по обыкновению своему встала рядом со входом.

— Спасибо, что пришла.

— Я не могла не прийти, ведь древнейший попросил об этом, — с будничной усталостью в голосе проговорила Кагата.

— Тогда могу ли я попросить тебя о помощи? — Кагата молчала, поэтому я продолжил. — Не могла бы ты принести завтра кружку и помочь мне выпить воды.

— Ты просишь помочь тебе пить? — с удивлением отозвалась орчиха.

— Можешь не помогать, если тебе неприятна эта мысль. Но, понимаешь, — я выдержал «мхатовскую» паузу, — если я продолжу пить как раньше, то здесь лягушки заведутся, и изберут меня своим королём.

Кагата промолчала, но быстро выдохнула носом и чуть мотнула головой.

— Если так подумать, то я вполне подхожу на эту роль: передних лап у меня нет, а крылья сломаны. Остаются задние ноги. И когда они исцелятся, то единственное, что я смогу делать — это прыгать как лягушка. Вот представь себе, что древнейший как лягушка по полю скачет: прыг, скок, квак.

В такт последним словам я качнул головой, а на «квак» — наклонил голову вбок.

Кагата прыснула, но удержала в себе подступающий смех. Мне этого недостаточно. Я два раза легонько хлопнул культями по грязной луже и произнёс: «Квак, квак».

Размытый силуэт сложило пополам. Кагата приложила руки ко рту и едва сдержалась, чтобы не засмеяться во весь голос. Сквозь пальцы плотно сложенных ладоней воздух вырывался со свистом, чем ещё сильнее раззадоривал орчиху. А я в это время ликовал, потому что Кагата теперь моя, от кончика носа до пяток. Теперь я для неё не кусок живого мяса, но равный ей. Ведь человек не смеётся искренне над шутками того, кого ненавидит или презирает. Кагата мне всё расскажет, всё до последней детальки.

Минуты три орчиха сотряслась от смеха, всё время смотря на вход в шатёр и постепенно приходя в адекватное состояние. Наконец она полностью распрямилась и убрала руки от лица.

— Мне не хочется примерять корону предводителя лягушек, — я поставил точку в шутке.

— Неужели древнейший не хочет возглавить это многочисленное семейство? — в голосе орчихи исчезла усталость, а на её место пришла лёгкость. Даже какой-то детский азарт.

— Может быть, в этом есть свой почёт, но судьба уготовила мне другую участь. Я буду зваться «Ужасом, летящим на крыльях ночи». Так что кто-нибудь другой пусть носит титул «Квакающий ужастик цвета болотной тины».

— Я согласна с тобой, древнейший. Тебе совсем не к лицу… — Кагата неловко запнулась.

— К морде? — уточнил я.

— Да. К твоей морде не подойдёт цвет болотной тины, — Кагата остановилась, то ли переводя дух, то ли внутренне соглашаясь сама с собой. — Я помогу тебе пить воду.

— Спасибо, — я легонько кивнул и мне даже показалось, что Кагата чуть отступила, не веря в происходящее. — Как раз смогу понять, насколько оно восстановилось. Я скажу, и ты передашь вождю.

— Передать что?

— Мои слова. О моём зрении. Ты ведь присутствовала при нашем разговоре.

— Я присутствовала, но не могла слышать ваш разговор, древнейший, — голос Кагаты звенел сосулькой на морозе.

— Почему? Ведь дети Мкаату́х способны общаться между собой без слов.

— Лишь когда все раша́а ну шаа́р Мкаа́тух статут едины. До тех пор шаа́р ну Руссу́ут не способны шуу́со ну рараа́с шаа́р Суттаа́к. Как и не способны шаа́р ну Суттаа́к шуу́со радо́ор шаа́р ну Руссу́ут.

— Но ведь ты жена будущего вождя и сильнейшего воина племени? — мой мозг едва не вскипел от потока орочьих слов. — Тебя ведь приняли в племя.

— Это не изменит волю раша́а ну шаа́р Мкаа́тух, — с холодной грустью проговорила Кагата.

— Я хочу извиниться перед тобой. Мои знания о вас поверхностны, своим незнанием я обидел тебя, вскрыл болезненную рану. Я прошу простить меня, — я чуть опустил голову, как бы показывая своё смирение.

— Многие разумные не знают наших устоев, а когда узнают, то отмахиваются от наших чувств. Подними голову, прошу, — голосу орчихи вернулось прежнее спокойствие. — Я не злюсь на тебя.

— Но всё равно я должен был извиниться, — повисла пауза. Пора заканчивать сегодняшний день. — Завтра я пойму, как быстро восстанавливается моё зрение. И скажу, когда вновь усну.

— Уснёшь? Древнейший говорит о днях, когда вождю пришлось отложить привод баранов?

— Да, хоть это и не следует называть сном, — я напустил на себя задумчивости. — Если хочешь, я объясню подробней, но завтра, сейчас мне мешает голод. Да и у тебя был тяжёлый день. Тебе следует отдохнуть. Спокойной ночи.

— Дуу́ра ну суу́ра, древнейший. Тихой ночи, — ответила Кагата, и канал мыслеречи оборвался. Размытый силуэт повернулся боком. И нерешительно застыл. Я прокинул канал мыслеречи обратно, стараясь не упустить возможность продолжить общение.

— Если ты что-то хотела спросить, то не стесняйся. Прошу, ты ведь согласилась мне помочь, и выслушать тебя — это то малое, чем я могу ответить.

— Нам рассказывают, — нерешительно заговорила Кагата, — что древнейшие презирают нас, обычных разумных. И ксаты ведут себя надменно, подражая вам. И я не помню, чтобы кто-то из них шутил или вёл себя как простой разумный. Древнейший не похож на тех, кого я представляла. Неужели все древнейшие подобны тебе?

Я задумался. Я знаю, что сказать, но какие слова подобрать, чтобы ответить на вопрос и не вызвать подозрений? Ведь я знал лишь трёх драконов и не могу точно сказать, как они вели себя с другими разумными.

Внезапно пришедшая в голову мысль опустошила мне разум, оставив единственное воспоминание. На сердце защемило.

— Бывало, проходили года, когда я не слышал чужого смеха, — я посмотрел на размытый силуэт орчихи. — Спокойной ночи, Кагата. Увидимся завтра.

Я оборвал канал мыслеречи, опустил голову на землю и закрыл глаз. Но прекрасно слышал, как орчиха шуршала одеждами, будто перебирая их краями. Лишь спустя долгие секунды Кагата ушла.

Про смех я говорил правду, ибо после перерождения вёл себя с сестрёнкой не самым лучшим образом. Лишь в последние года она частенько вела себя как самое наглое и озорное создание. Эти воспоминания приятны, но сейчас нет времени на рефлексию.

Если в том длинном предложении на орочьем языке говорилось, что последователи разных животных не могут разговаривать без слов, пока все орки не объединятся в одно большое племя, значит — последователю Рыси одиноко среди детей Аиста. Значит, Кагата увидела во мне родственную душу. Одинокую и брошенную, без друзей и родных, без тех, с кем можно разделить грусть и посмеяться от души. Я обязан воспользоваться этим завтра.