Скверная жизнь дракона. Книга первая. Часть 2

Глава 5

Я сбился со счёта, сколько раз за последнее время приходил в сознание. Но сейчас мне было особенно плохо: я ничего не слышал и даже не мог открыть глаза. Лишь чувствовал странную прерывистую тряску, как у спущенного с пригорка мячика. Зато хоть лог-файл смог открыть без проблем.

Жизнь: 1346/3440

Мана: 1173/1480

Выносливость: 2157/3440

Судя по количеству восстановившееся [маны], я провёл в скверной отключке практически двенадцать часов всё время в реке, и днём. Меня мог заметить кто угодно, но гораздо серьёзней то, что за эти полдня [жизни] восполнились лишь на три сотни пунктов. Слишком медленно. Но они хотя бы восстанавливались, да и негативных статусов в лог-файле нет.

Тряска медленно угасала, пока не прекратилась. Около головы хлопнул воздух, как от взмаха веера. Меня кто-то тронул за голову. Толстые пальцы и огромная ладонь тёрлись об остатки моей морды, специально чуть надавив на повреждённую часть. От боли я едва не закричал, но сдержался. Хотелось вскочить и улететь — но крылья сломаны. Хотелось убежать — но передние лапы оторваны. Хотелось звать на помощь — но я один, и должен рассчитывать только на себя. Меня схватили, это факт. А я хочу жить. И должен как можно тщательней прикидываться бессознательным телом.

Поглаживания длились несколько секунд, показавшиеся мне наполненной агонией вечностью. Но боль от прикосновений постепенно угасала, а чувства возвращались. Я лежал на грубо сделанной решётке из чего-то круглого и сучковатого, и кожей ощущал, что меня чем-то накрыли. Хотелось бы приподнять голову и осмотреть себя, но мне и чувств достаточно. Небольшой жар ощущается груди, в обрубке хвоста и морде. А запаса [выносливости] хватит на восемь сеансов самолечения. Пожалуй, отправлю три заряда в хвост, три в грудь, один в правую часть морды и один в глаз, чтобы видеть чуть лучше.

— Нука́ат аа́ркас шоо́т ду новама́ат, — раздался молодой голос где-то слева от меня.

— Руктамма́ат у́укта ну догтоо́р. Тамкаа́т маа́ктат ну лодалго́ом, — ему ответил другой молодой голос.

— Ду ма́актат. Каа́птаг оо́с ну орока́ат, — сказал первый.

— Дур акта…

— Ну маа́с! — прокричал третий голос, грубый, низкий. — Ма́ас таа́ктарос ну долшоо́с. Аа́рпа ну каа́тул.

Разумные засуетились, фыркнули лошади, волокуши дёрнулись. Меня потащили дальше. Я аккуратно приоткрыл левый глаз. Сквозь белую дымку получилось рассмотреть грубое покрывало, накрывшее меня, а под волокушами из толстых жердей виднелась жёлто-оранжевая земля прерий с редкими клочками трав.

Я слышал голоса трёх разумных, но на двух фыркающих лошадях могут быть наездники. Буду считать, что разумных пятеро. Расклад не в мою пользу, да и на магию рассчитывать не стоит: вдруг у них тоже есть [Магические щиты], как у того дворфа. Хотя бы понятно, на каком языке они говорили. Немного мелодичный и обрывистый, с протяжными гласными в словах. Это язык орков, у прочих рас интонация на согласных не скачет.

Из того разговора я запомнил отдельные слова, а суть орочьего языка в протяжном слоге: выкинь из предложения хоть одно слово, и смысл изменится. А у некоторых слов вообще может быть от трёх до двадцати значений и, нередко, абсолютно противоположных. Холодный, горячий, тёплый, сырой — это одно слово, в зависимости от контекста и построения предложения.

Но всё же я смог вспомнить отдельную фразу: «Ну маа́с!». В ней три значения: [Обед готов] или утверждение [Будем есть]; [Ждут], [Ожидают], или [Готовы взять]; [Вижу далеко] или просто [Вижу]. Не знаю, какой вариант правильный — но на первой же остановке подгадаю момент, перебью всех орков и уползу куда-нибудь подальше.

Через три часа солнце скрылось за горизонтом, а орки безостановочно шли вперёд. Спустя ещё семь часов наступило утро, а орки всё шли вперёд. Молча, не останавливаясь, лишь изредка один из них ненадолго отставал, чтобы вскоре прибежать обратно.

К вечеру моя паранойя взбесилась, скребя когтистыми пальцами по моему сердечку. Потому что орки как звери сутки шли без перерывов и привалов. Но к наступившему утру меня уже больше беспокоили лошади, так ни разу не остановившиеся. Либо они могут на ходу есть, пить и спать, либо это не вовсе лошади. Но всё равно я ждал, когда орки остановятся. И постоянно запускал самолечение, как только [выносливости] накапливалось на два сеанса.

К новому вечеру мне стало пофиг на орков, на их лошадей, на спрятавшееся солнце. На всё. Обрубок хвоста отдавал жаром, живот покрылся испариной, а дыхание увлажнилось. Обрубок хвоста, пока я плавал, почти всё время был под водой. Началось заражение. К утру испариной покрылась спина. Меня лихорадило. Человек бы давно помер, но у драконов сильный иммунитет. Всё это время он справлялся с заражением, но сдал позиции. Теперь моя очередь. Благо после каждого сеанса лечения жар отступал, а возвращался практически перед следующим сеансом. Это обнадёживало.

Очередной вечер. Солнце не светит, луна не греет, ветер шелестит травой. Орки не останавливаются, лошади фыркают. Дышать плохо. Мысли путаются. Кажется, испариной покрылись передние лапы. Даже те места, которых нет. Обрубок хвостика горит от зудящей боли. После сеанса лечения боль ненадолго отходит. Хочется встать и осмотреться. Но нельзя. Надо ждать. Скоро орки выдохнутся и устроят привал. Надо терпеть. И лечить хвостик.

Тряска? Нет, остановка. Мой бедный хвостик, как же больно. Слышу звуки, много звуков. Разных. Речь. Много. Уже утро? Под жердями волокуши много света. Вокруг много звуков. Надо зажмуриться. Притвориться, что без сознания.

Хлопок. Ветерок прошёлся по морде. Приподняли край ткани. Боль в морде на повреждённом месте разорвала сознание. Я закричал, постарался выскочить из волокуши и накинуться на трогавшую меня тварь, но упал мордой в землю, от слабости и не найдя опоры в оторванных передних лапах.

— Баа́кат! Баа́кат! — вокруг меня кричали размытые силуэты.

— Маакта́! — центральный силуэт прокричал хриплым голосом, обращаясь к бежавшему ко мне разумному. Он держал что-то в руках. Первое [Магическое копьё] остановило его, второе — свалило с ног.

— Утаа́ррмаг! — кто-то завопил, и несколько силуэтов из толпы двинулись в мою сторону.

— Маакта́! — повторил центральный силуэт, палкой показывая на каждого из толпы. — Туаакта́с каа́рракт ну га́аг.

— У́граа, — толпа вокруг меня ответила хором и отошла, живой изгородью окружая меня и центральную фигуру. Высокую, с широкими плечами и в странных коричневых и серо-зелёных одеждах.

— Ну́утрас ну таркаа́т гастарра́ат. Ноо… — неся свою тарабарщину, орк остановился в пяти метрах от меня и присел на оба колена. Он не затыкался, а я вообще не мог понять, что он несёт. Молитву перед едой читает, что ли? Вряд ли, иначе бы меня давно разорвали.

— Кто ты? Назови себя! — я мыслеречью пробился к орку в сознание. Тот дёрнулся и едва не упал от неожиданности. — Говори мыслеречью.

— Меня зовут Аркат, древнейший. Я вождь племени Синего Аиста. Ноо́крус нашли тебя на берегу реки. Прости нас, тот глупец — единственный, кто посмел напасть на жителя небес.

— Где я? — я вообще не понял смысла услышанного, но точно уверен, что почтительная манера этого Арката — всего лишь фарс. Они собрались разобрать, распилить меня на части.

— Ты на землях хоото́н ну Сутта́ак, древнейший. А это, — орк показал себе за спину, — наш стан.

— Что ты хотел сделать со мной?

— Мы хотели помочь тебе, древнейший. Ты ранен, ты умираешь. Мы хотели помочь тебе, а ты помог бы нам. Твоя кровь — она нужна нам. Но кровь мёртвого древнейшего — ничто для нас.

— Моя кровь? Зачем? — от приступа боли в хвостике я едва не зарычал, но сдержался.

— Она нужна нам для гуурто́г ну дажсо́ов, древнейший. Для ритуала преображения. Взамен мы укроем тебя. Мы накормим тебя. Наши лекари остановят твои болезни. Но прости, древнейший — твой хвост потерян. И лапы.

Верить его словам глупо, но если он говорит хоть толику правды, то у меня появится шанс выжить. Я подлечусь, восстановлю крылья и улечу на поиски мамы и сестрёнки. Но орк сказал, что хвост и лапы потеряны, значит, они не знают, что я умею регенерировать?

Я повернул голову, чтобы хоть немного осмотреть хвост. Лучше бы я этого не делал. Половины хвоста нет, а большая часть из оставшегося теперь противного серо-коричневого цвета. С культи хвоста упала капля тёмно-зелёного-красноватого цвета. Отвратная ситуация. Так ещё карта показывает, что я десятках километров от водопада, до дома далеко, да и прошло уже не меньше трёх дней. Это совсем плохо, но у меня нет права на отчаянье: я всё ещё жив. И, кажется, могу выкроить шанс пожить подольше.

— Твоя сделка понятна. Но где ты хотел укрыть меня?

— У нас всё готово, древнейший. Мы собрали просторный шатёр для тебя. Наши лекари готовы помочь. Скажи, много ли вас, кому требуется помощь?

— Я один, — я произнёс это уверенно. Я всем сердцем хочу помочь маме и сестрёнке, и поскорей найти их, но орки смотрят на меня как на мешок с кровью, а маму с сестрой и убить могут.

— Нам понятны причины твоей лжи, древнейший, — произнёс орк, а в живом круге орки заёрзали и задрожали. — Но правду не утаить перед детьми Синего Аиста. Скольким из вас мы можем помочь?

Не утаить? Он может определять, когда кто-то врёт? В этом мире тоже есть такое [достижение]? Это всё усложняет, придётся говорить правду, но отвечать не совсем прямо.

— У тебя полезное [провидение]. Но я единственный, кому вы сможете помочь. Но я буду благодарен, если твои соплеменники отправятся до водопада и проверят местность вокруг него.

— Древнейший говорит о месте, где Великий Разлом впадает в Поле Слёз?

— Да, но вернёмся к сделке.

Орк никак не отреагировал, что я перевёл разговор. Решил не перечить? Нет, он позволил мне это сделать.

— Вам нужна моя кровь, а мне нужно укрытие и как можно больше еды. Мне нужны животные. Живые. Ваши лекаря не смогут мне помочь. Но я могу забрать их жизни и излечиться.

Орк молчал долгих десять секунд, показавшиеся вечностью.

— Мы слышали, что древнейшие могут исцелить свои раны и восстановить потерянное. Это правда?

— Да. Но меня обучили лишь способу излечиваться, забирая чужую жизнь.

— Но твои конечности и морда…

— Я плыл по реке, и на меня кто-то напал. Его жизнь помогла мне, но на хвост не хватило. Поэтому от него стоит избавиться. Твои лекари смогут с этим справится?

— Вряд ли наши лекари способны на подобное. Но такое может ноо́крус, древнейший.

— Тогда пусть готовится. То, что он отрубит, я обменяю на укрытие, животных и лечение. К разговору про сделку мы вернёмся позже, когда я поправлюсь.

— Сколько нужно животных?

— Пока кровь не остановится, и рана не затянется.

— Неужели [жизненных сил] в напавшем было так много, что позволило излечить твои раны и закрыть их тонкой просвечивающей кожей?

— Я не считал время, пока пользовался его жизнью.

Орк замер, изображая из себя едва заметно раскачивающегося истукана.

— Мы согласны на эти условия. Сначала мы притащим тебя в шатёр и избавим тебя от гнилостной части.

Вождь показал на силуэты позади него. Меня попытались тушей заволочь на волокушу, но я рыкнул, отгоняя орков как назойливых мух и сам, в раскорячку забрался на волокушу. Но я не позволю обращаться со мной как с куском мяса, даже если они считают меня ходячим донором крови.

Волокушу затащили в просторный шатёр, я смог бы в нём развернуться, даже когда был целым. Снаружи раздалось блеянье, а следом в шатёр затащили плоскую и круглую деревяшку. Её расположили под моим хвостом. Меня пробил озноб от осознания предстоящего.

— Маа́с ну коолту́н, — раздался хриплый голос вождя, вставшего рядом.

— Мыслеречью говори, — я пробился ему в сознание.

— Всё готово, древнейший. Наш воин ждёт, как и ожидают животные. И наши лекари.

Рядом с обрубком хвоста стоял серо-зелёный силуэт в два с половиной метра ростом, в его руках что-то длинное поблёскивало металлом. Меня затрясло, но лишь на мгновение. Мне придётся принять неизбежное. Мне надо быть сильным. И гордым. Мама просила не позволять страху захватывать сознание, и я послушаюсь её.

Я сказал привести животное, чтобы воспользоваться им сразу. И показать, где орк с мечом будет рубить. Он в полной тишине медленно опустил его практически в конец хвоста, около моих бёдер. Я чуть не кинулся на этого урода, но сдержался.

— Дальше. Если отрезать там, то я умру раньше, чем остановится кровь. Дальше.

Вождь ничего не ответил, но орк передвинул меч. Теперь останется сантиметров двадцать.

— Дальше. Если отрубить здесь, то я не смогу ходить.

Тишина в ответ. Никто не двинулся. Лишь секунд пять спустя орк передвинул лезвие, оставляя сантиметров сорок. Эта пауза объяснила всё: так просто мне этот шатёр не покинуть. Я для орков — дойная корова, с кровью вместо молока, и гарантированным билетом в забойный цех.

— Дальше.

— Нет возможности, древнейший, иначе мы оставим затронутую гниением часть.

— Понятно. Где животное? — на мой вопрос все промолчали, но в шатёр завели козу. Я схватил её искалеченной пастью. — Действуй, орк, — я вгляделся в размытый силуэт вождя.

— Это название используют другие разумные. Оно не наше. Мы — дети первородных Почтенных Зверей, что назвали себя Мкаату́х. Имя нам — накту́ук ну са́ак Мкаа́тух, а мы — народ Суттаа́к.

Позади меня свистнул рассекаемый воздух. Белая вспышка застелила сознание, слух перекрыл звон. Но постепенно это всё проходило. Я напрягся всем телом, сдерживаясь. Эти твари не услышат моего крика.

Я активировал [Магическое исцеление], откачивая [жизни] козы. Они не остановят кровотечение, но животные нужны для другого.

Жизнь: 2100/3440 (урон здоровью: 25 единиц в секунду)

Урон в тысячу [жизней] от одного удара мечом? Слишком много, но организм измучен за последние дни, и много повреждений. Вот только потеря крови и заражение в [негативных состояниях] не отображаются. В прошлом мире я как-то сломал руку, и [система] сразу оповестила об этом.

Через двадцать секунд [Магическое исцеление] выкачало все жизни козы, и я сказал вести новую, чтобы тут же в неё вцепиться. Если всё пройдёт хорошо, то мне не придётся запускать самолечение при орках. Я смогу скрыть его, что всяко пойдёт на пользу.

Вокруг меня суетились орки. Под деревяшку они подставили чан и собирали в него кровь, а отрубленный кусок хвостика заворачивали в ткань. Третьим животным оказался баран. Его привели сразу, даже пяти секунд не прошло, и это сохранило мне много [жизней].

Жизнь: 850/3440 (урон здоровью: 15 единиц в секунду)

— Нужно ещё. Я на грани. Жизнь уходит из меня вместе с кровью.

Вождь молча посмотрел на стоявшего рядом с ним орка с выпиравшей из-под одежды грудью. Руки её затряслись, но она очень быстро успокоилась.

— Кто же был тем разумным, чья жизнь стала твоей. Сколько же у него было сил? — спросил вождь.

— Не знаю, но я тогда едва не умер.

— Ты говоришь удивительные вещи, древнейший, — вождь закончил фразу, и в шатёр ввели овцу. — Мы выполним условия. Нактуу́к ну саа́к Мкаа́тух всегда следуют своим словам.

Я отбросил в сторону мёртвую овцу и схватил новую. Что бы орк ни говорил, но меня распотрошат сразу, стоит оркам почуять неладное.

Вскоре привели ещё одно животное, потом ещё, и ещё. Меня беспокоит молчание орков и их невозможно слаженная работа, будто у них есть мыслеречь. Но ведь сестра с мамой говорили, что разумные не приспособлены к мыслеречи. Да и орки говорили и кричали, когда меня притащили. Тогда почему они сейчас молчат? Заметили, что я практически не вижу, вот и используют специальные жесты.

Жизнь: 250/3440

(урон здоровью: 0 единиц в секунду)

Шестая животинка, откачка её [жизней] перекрывает [урон]. На следующей всё закончится, а там я сразу запущу самолечение в хвостик, а то уже чувствую слабость из-за потери крови.

— Кровь больше не идёт, древнейший, — чуть холодно сказал вождь, когда я отбросил в сторону тушу барана и схватил следующее животное. И последнее, судя по интонации вождя.

— Сколько с меня вытекло крови?

Вождь замешкался. Прошло несколько секунд, прежде чем орки позади меня зашевелились. Они поднесли чан к моей морде. В нём покачивалось как минимум пять литров крови. И кто знает, сколько пролилось мимо.

— Много, — я случайно отправил свою мысль старосте.

— Но теперь твоей жизни не угрожает заражённый хвост. Скажи, древнейший, что делать с кровью? Твой хвост в обмен на кров, лечение и животных. Но про кровь речи не было.

— Мы договорились, что вернёмся к этому разговору, когда я поправлюсь.

— Мы так и сделаем, древнейший. Сейчас мы говорим не о крови в тебе, но о крови вне тебя.

Вождь хочет на что-то обменять кровь в чане? Сейчас я могу прогадать, да и что вообще требовать, если я у них в руках? Но ведь они специально устроили этот спектакль с уважением, чтобы я ощущаю себя главнее, рассчитывая на их беспрекословное подчинение.

— За это количество крови каждые семь дней, в течение месяца, вы будете приводить ко мне трёх коз, овец или баранов. Живых.

— Это… — вождь замолк и повернулся к орчихе. И некоторое время молча переглядывался с ней. — Мы согласны. Через месяц разговор состоится вновь. Что ты будешь лечить первым делом, древнейший?

— Ты спрашиваешь, в какую часть тела восстановят жизни животных? Или что будут лечить твои лекари?

— Оба.

— Твои лекари должны протереть хвост, и сделать всё, чтобы он вновь не загноил. То же самое касается лап, груди и морды. А суставы и сломанные кости вправят потом, позже. Сейчас я слишком слаб.

— Конечно, древнейший, но что с животными?

— Сначала исцелю глаз и верну зрение. Остальное потом, — отрезал я, понимая, что вождь пытается выяснить, есть ли у меня способность к регенерации.

Из шатра молча вышли орки. Нервная орчиха вышла первой, едва не плюнув в мою сторону. Затем двоица унесла залитый кровью чурбан. Последним вышел орк с мечом. Мы остались с вождём наедине, а спустя секунду вбежало трое орков. Они облепили меня мухами, долгими прикосновениями изучая каждый миллиметр моего тела, анализируя и рассчитывая, как и что можно отрезать. В какой-то момент я почувствовал давление в области крыльев. Стоя на табуретке одной ногой и занося другу, орк упёрся руками мне в спину и пытался оседлать меня.

— Залезешь — убью, — я пробился в сознание орка.

— Но иначе нам не осмотреть твою спину, древнейший, — вместо лекаря ответил вождь.

— Она в порядке. Пусть осмотрит крыло. Я всё сказал, — я разорвал канал мыслеречи. Плевать, что случится дальше. Я не откажусь от своей гордости и не позволю ни одной твари забраться мне на спину.

Вождь ничего не ответил, но лекарь вернул ногу обратно на стул. И в отместку дёрнул сломанное крыло. Я едва не вскрикнул от боли и, рефлекторно, сжал передние лапы, чтобы удержать крик. И получил новую боль, моральную: я попытался сжать то, чего не было. В груди резко похолодело. Сердце пропустило удар, грудь сдавил спазм. Я резко мотнул головой, пытаясь откинуть слабость, и глубоко вздохнул. Меня укачивало от потери крови.

— Мы закончили осматривать тебя, древнейший.

— Говори, — я сконцентрировался на разговоре, как на якоре для ускользающего сознания.

— Их жизненные силы, — вождь показал на кучу туш животных, — не прошли даром. Раны на хвосте и лапах затянулась прозрачной плёнкой. Мы сможем излечить твои переломы. Но нам не под силу исцелить то, что ты назвал вывихами. Суставы разорваны. Оба. Мы не высшие эльфы и не способны магией сращивать разорванное.

— Ясно. Займусь сразу, как исцелю морду.

— Пусть будет так, древнейший, — вождь ответил слишком быстро, в его планах моя жизнь оборвётся намного раньше. — Но это ещё не всё. Твой глаз уничтожен. Нужно очистить глазницу, иначе будет гноить.

— Я хочу посмотреть.

Осматривавшие меня орки выбежали из шатра в полной тишине. Вскоре один из них вернулся и поднёс к моей морде зеркало. Оставшимся левым глазом, повреждённым и едва видящим, я сквозь белую дымку кое-как различил в зеркале чёрное пятно. В его нижней части полосу тёмно-розового цвета обрамляли две белёсых полосы. Взрыв той чёрной штуки сорвал мясо с правой стороны морды, обнажил кости, выбил зубы и оторвал кусок языка. Правого глаза больше нет, но и вырвать его остатки я не позволю: раз за последние дни ничего не начало гнить, то и потом не начнёт.

— Сам выпадет, — сказал я и чуть не потерял сознание. Размытый силуэт орка практически растворился в серой дымке.

— Но, древнейший, может слу…

— Ничего не случится.

— Но…

— Он выпадет сам, — отрезал я. Меня ужасает маниакальное желание вождя взять с меня хоть немного больше. — Можешь потом забрать его, а сейчас оставь меня. Я хочу отдохнуть.

— Конечно, древнейший. За пологом шатра стоит наш ноо́крус. Лишь дай ему знать, и я приду, — вождь несколько секунд неподвижно смотрел на меня, прежде выйти из шатра.

Я едва не уронил голову на землю от накатившей слабости. Казалось, что в теле не осталось и кровинки. Я направил потоки маны в остаток хвоста и запустил самолечение, и с трудом притянул тушку козы. Но оставшейся левой челюстью я не мог нормально разгрызть кости, так ещё остатки языка болели. Даже удивительно, что получилось сожрать того разумного, в реке. И я даже не подумаю сокрушаться о том, что я его сожрал. Он — мёртв, я — жив, и это главное.

Вскоре сеанс самолечения закончился, и головокружение притупилось, но всё равно казалось, что сознание прокручивает через постоянно вращающуюся мясорубку, но головокружение спадало с каждым проглоченным кусочком перемолотого мяса и костей. Неужели всё это время я голодал? Странно, живот не болел, и всё было как обычно. Похоже это из-за обширных ран. Мне, так-то, чтобы наесться хватает одного оленя или двух кабанчиков, но сейчас мой организм явно тратит много ресурсов на восполнение потерянной крови.

Я дотянулся до сваленных в кучу туш животных и вытащил очередную козу. Овец и баранов лучше отложить на потом, у меня от шерсти изжога.

Странно вообще работает [Магическое исцеление]. Когда я гарцевал на мишке с разорванной грудью и сейчас — почти нет отличий в ситуации. Единственное, что козы и бараны, как травоядные, все нулевого [уровня], а у мишки [уровень] был высокий, и [жизней] не меньше пяти тысяч. И за секунду из мишки выкачивалось намного больше, чем сейчас из коз. Я опустошаю их за двадцать секунд, а раз у таких животных почти всегда сто [жизней], значит — откачка идёт по пять процентов в секунду. А из медведя, получается, я откачивал сразу сто [жизней], перекрывая [урон] от ран. Думаю, во время лечения магия действительно останавливает кровопотерю и чем больше [жизней] у животинки, тем сильнее эффект. А раз так, то на [жизни] выторгованных животных можно не рассчитывать.

Я решил провести небольшой эксперимент и, запомнив значение [выносливости], я стал считать про себя секунды. Спустя десять минут [выносливость] восполнилась на двадцать пунктов. Обычно она восполнялась быстрее, но сейчас не обычная ситуация. Потребуется примерно двадцать восемь часов на полное восполнение [выносливости]. [Мана] всё так же как восполняется по единичке в минуту. Ей потребуется день.

Полный запас [выносливости] и [маны] — это тринадцать сеансов самолечения, по два сеанса в лапки и хвост, чтобы не допустить повторного заражения; по одному в грудь, разорванные суставы и сломанные кости; один в правую сторону морды; оставшееся четыре — в левый глаз. Зрение приоритетно, смогу увидеть, если на меня кто-то пытается напасть.

Радует, что орки не знают, из-за чего именно я потерял сознание. Так что постараюсь сохранить в тайне произошедшее. Буду надеяться, что скверных приступов больше не будет, и тогда…

Мысль я додумать не успел. Сознание обволокло чернилами и выкинуло из тела.

Внимание, вас поглощает скверна

Внимание, благодаря достижению [???] процесс поглощения прерван

Внимание, частица вашей души осквернена