Штопанная жизнь. Часть первая. Петля

Глава 6 Сказки атакуют

Идти становилось тяжелее с каждым шагом. Будто снег налипал на берцы и тянул вниз. Будто каждая ёлка норовила если не по морде лапой треснуть, то хотя бы за рукав зацепить, только что не вслух говоря: «да куда ж тебя тащит-то, придурок городской⁈». Но идти назад было дольше, чем вперёд, и эта нехитрая логика успокаивала. В отличие от мыслей о том, что я буду делать, если до́ма там не окажется.

Карты со спутниковыми снимками, в наше время доступные любому, говорили, что что-то, напоминающее дом со двором и баней, там стояло, по крайней мере на дату самой свежей съёмки, прошлогодней. Но две деревни, что остались за спиной, лесом и петлявшей рекой, давали понять, что встретить живых в этих местах — скорее исключение, чем правило. Нет, я, как уверяла продавщица, со всей этой снарягой и в сугробе смогу заночевать: у меня и спальничек какой-то модный, и одеяльце из фольги — не должен пропа́сть. В том, правда, случае, если только уже не пропал. Такие, тревожные и непривычные, не характерные для меня мысли посещали всё чаще. Но внимать голосу разума сегодня, как и вчера, кажется, было некому. И от этого в голове то и дело пролетали мысли и образы из книжек и сериалов, которыми я последние несколько лет пытался скрасить себе жизнь вместо того, чтобы сделать с ней что-то более полезное. Картинки всплывали в основном мистического толка. То драка каких-то карельских ведьм с духом старого шамана, который мечтал пробудить древнее зло. То популярная сказочная франшиза про добра молодца, что гулял между реальностью и сказочным миром, дружил с Кащеем, Бабой Ягой и Водяным. Эльфов только с орками и прочими гоблинами не было. Места́ и климат для них были вокруг не подходящие, чуждые даже, я бы сказал, гибельные. Тут скорее Лешак задерёт, чем эльфы зарежут. А гоблин, наверное, на сто вёрст в окру́ге был один-единственный. И он пёр напролом через проклятый ельник, в котором становилось всё темнее и темнее с каждой минутой.

Мысли в тяжёлой, по-настоящему какой-то буйной голове толклись самые разнообразные. Например, неожиданные, про этимологию и прочую топонимию. О том, что название моей родной деревни было в области не уникальным. Был километрах в восьмидесяти от неё ПГТ, посёлок городского типа, с тем же самым наименованием. Оно как-то было связано с густыми непролазными еловыми чащобами, окружавшими тёзок. Продираясь сквозь буреломы и ветровалы, я как-то отстранённо думал о том, что в том ПГТ, наверное, дела обстояли получше. Эту историю про то, в честь чего появились названия, я помнил с тех пор, как собирал информацию лет пятнадцать назад, когда мы «перебили посёлок под Шкворня». То есть, тьфу ты, приняли участие в организации и проведении предвыборной кампании в полном соответствии с законодательством Российской Федерации, в результате которой поселковую администрацию возглавил наш кандидат, семьянин и патриот, Игорь Владимирович Шабарин. Которого по имени-отчеству до той кампании чаще именовали в документах иного свойства, так скажем. Но агентство тогда не подвело, и Шкворень начал путь в большую политику.

Об этом думалось в начале финального перехода-перелаза по дебрям, где люди, кажется, последний раз были при татаро-монгольском нашествии, когда хоронились от скуластых захватчиков среди чёрных стволов и зелёных игл, так пугавших степных жителей. Потом мысли пошли и вовсе неожиданные. Так, например, подумалось: могу ли я, глянув в зеркало, со скорбной патетикой сообщить: «ты — рогоносец, Буонасье!», как в том старом кино? Или для того, чтобы заслужить этот, равно сомнительный для короля и галантерейщика, титул, мало одного прецедента? На этой мысли мозг подозрительно хрустнул и забуксовал, вопя неожиданным и тревожным для почти ночного тверского леса фальцетом: «Позор для короля-а-а!».

Выпав из чащи в окружавшие поле кусты, я едва не прослезился. И от того, что преодолел-таки пятнадцатикилометровый марш-бросок. И от того, что внутренний голос наконец охрип, кажется, оравши. До деревни было, как говорила детская память, ещё долго и далёко. Когда мне было три, до этого края леса мы с папой и мамой доходили вроде бы за полдня. Но оказалось, что Петля вырос, а расстояния сократились.

Продравшись сквозь густой кустарник, который, впрочем, после леса и подлеска воспринимался милым пустячком, а не непреодолимой преградой, я приметил впереди, на снегу перед собой, тень. Это удивило. Ни Луны, ни крупных ярких звёзд россыпью из лесу видно не было. Осмотревшись, стало ясно, что и над чистым полем в облачном небе их не было. А тень передо мной была. Очередное явление, не имевшее логичного или хоть какого бы то ни было объяснения. Был бы жив Кирюха, друг мой старинный, наверняка обосновал бы этот оптический обман зрения в своём духе. Например: «Да это тёзка твой, Архангел Михаил, за плечом у тебе парит со свечечкой, ждёт! А ты, Петля, всё никак не перекинешься, ждать себя заставляешь высшие силы, хам ты трамвайный!». Он умел сказать…

На выходе с поля, на краю, где оно круто забирало вверх, будто уходя к небу, но упав на полпути, я приметил странную тёмную фигуру. Контуры, очертания её на человеческие похожи не были. Как, впрочем, и ни на что из относительно привычного взгляду или ожидаемого. Это совершенно точно был не снегоход, не корова, и даже на лежавшего медведя похоже было не очень. Нож, спокойно сидевший в ножнах на ремне, вдруг толкнулся рукоятью под рёбра, настойчиво просясь в руку. Когда ползёшь по пояс в снегу по белому покрову, ещё и не такое может померещиться. Тем более в моём случае.

Я неосознанно сбавил темп и стал звучать тише. Понятно, что в чистом поле прятаться было, во-первых, трудно, а во-вторых, поздно. Но опыт прожитых лет убеждал: любая мелочь, любое лишнее мгновение между тобой и полным фиаско, могут сыграть в твою пользу. О том, что могут сыграть и наоборот, опыт здраво и заботливо умалчивал.

Метров с двадцати зрение сообщило, что с вероятностью процентов восемьдесят фигуру можно идентифицировать, как человека, пытавшегося стронуть с места санки. Большие, деревенские, не обычные детские, на алюминиевых полозьях, с жёлтыми, красными и синими реечками сиденья, какие были в моём детстве. На таких, как эти, впереди, обычно дрова возили. А один раз, помню, отец привёз с охоты целого кабана. Только впрягались в такие саночки не щуплые фигурки людей, а лошади. Или оранжевые лупоглазые «Бураны».

«Постро́мки» — удивила память забытым термином. Верёвки, привязанные к саням или телеге, крепившиеся к тягловой скотине или технике, называли тогда именно так.

— Бог в помощь! — сказал я, подойдя ближе. Уверенный в том, что скрип снега и треск наста под моими Бутексами был слышен издалека.

Собственный голос удивил первым. Хотя, если вдуматься, удивляться было нечему: весь день молчал, даже ругался, падая, про себя. Внутренние монологи и диалоги напряжения голосовых связок не требовали, вот они и расслабились, видимо. А тут вдруг внезапно напряглись, выдав неожиданно низкий тон, почти инфразвук. А потом удивила худая фигура, впряжённая в сани. Гораздо сильнее.

Она рухнула набок, будто я не пожелание произнёс, а из винтаря пальнул. Только как-то странно рухнула, слишком продуманно, так, что за горой хвороста почти скрылась. И звук, раздавшийся оттуда, был неожиданным. Точно с таким же взводились курки на отцовской «Тулке».

Я медленно развёл раскрытые ладони в стороны, искренне порадовавшись тому, что намёку ножа не внял и в руке его не держал. Моей насквозь мирной позе очень помешало бы то, что в годы юности называлось орнитологическим термином «скинуть перо».

— Я иду в деревню. Мой дом — третий отсюда. Поживу некоторое время и уеду, — сообщил я куче хвороста. Которая, кажется, целилась в меня из обреза. И молчала.

— Петелин моя фамилия, — как-то больше ничего на ум не пришло. Но, наверное, угадал. Потому что из-за саночек донёсся звук, с каким отец переламывал стволы, чтобы достать патроны.

— Подойди ближе, милок, — прозвучало оттуда. Голосом, который мог принадлежать кому угодно: мужчине, женщине, любого возраста. Если надеяться на то, что говоривший был живым. Или всё-таки была?

Я осторожно, не пряча рук, которые начинали подмерзать, шагнул на голос. И через пять шагов остановился, глядя на неожиданную картину.

Санки стояли, как влитые, зарывшись носом в снег, под наст. Одна верёвка, старая, пеньковая, кажется, перетёрлась и лопнула. Попытки тянуть за оставшийся хвост повернули морду влево, где она, видимо, за что-то зацепилась там, под настом. И, кажется, намертво. И от одного этого слова в голове вдруг стало как-то прохладно.

За санками лежал… хотя, пожалуй, всё-таки лежала… Фигура. Более верно идентифицировать её я не смог. Старые чёрные валенки с кожаными задниками на пятках, ватные штаны защитного цвета, серая телогрейка, такой же серый шерстяной платок, намотанный от плеч до самых глаз. И вытертая плешивая ушанка из кроличьих шкурок. Тоже серая, но чуть посветлее.

— Я могу Вам помочь? — природная деликатность и стремление не лезть не в своё дело прорезались неожиданно.

— Откель же мне знать? Может, и можешь, — фигура, кажется, усмехнулась. И охнула, пошевелившись.

— Нога или спина? — как прорезались, так и обратно зарезались. Но это была нужная и важная сейчас информация. Значит, её нужно было добыть.

— Нога, будь она неладна. Напугал ты меня, милок, вот и подвернулась, — недовольно пробурчал серый платок.

Ни Луны, ни звёзд по-прежнему не было. Была темнота, густая и пустая. И тени под ногами я уже не видел. Наверное, архангел со свечкой улетел дожидаться меня ко Вратам Рая. Долго ему придётся ждать…

— Я попробую откопать и стронуть санки. Если получится — сможете подняться на вязанки?

— Попробую. Не «выкай» мне, непривычно, — и она снова охнула. Или он?

Я скинул рюкзак, открепил от него дурацкую сборно-разборную лопатку-МФУ, которая могла быть пилой-ножовкой, топором, ножом, свистком и огнивом, и наверняка каждое воплощение было бы значительно хуже нормальных топора или пилы. Но сейчас так модно было: чем больше, шире функционал, тем дороже можно продать вещь. И плевать, что те волшебные опции вряд ли понадобятся хоть раз в жизни.

Лопатка предсказуемо спасовала перед снегом. Таким совочком только в песочнице куличики лепить. Поэтому я натянул перчатки и разгрёб снег и наст ими. И нашёл сухой стебель лопуха-репейника, толстый, в три пальца, который и затормозил движение. Толкнул санки назад. Без толку. Попробовал подрубить. Лопатка неожиданно порадовала, оказавшись довольно острой и крепкой. Сухой полый стебель был твёрже, чем я предполагал, но против железки, пусть и китайской, конечно, не роля́л. После этого санки чуть откатил назад, упершись спиной в снег. Достал из рюкзака моток паракорда, толстого, в палец, и смастерил новые поводья, отложив с запасом, чтоб можно было не опасаться, что санки станут постоянно наезжать на пятки. Это было неприятно, с детства помнил. Тащишь, бывало, с лесу хворост так же примерно, а они прямо норовят, гады, за валенок сзади цапнуть. Валенок мягкий, ахиллово сухожилие внутри него чуть потвёрже, но против железки… Ну да.

Сложив петли привычно, так, чтобы на груди они расположились крест-накрест, не врезаясь в плечи, обернулся.

— Можно ехать.

Владелец транспорта и груза опёрся на правую ногу, оберегая левую. При движении под поло́й ватника что-то блеснуло. Стволы обреза? Но откуда свет, на небе ж по-прежнему ничего? В правой руке, в старой армейской «трёхпалой» рукавице появился не то посошок, не то костылик странной формы. Опираясь на него, фигура завалилась прямо на вязанки хвороста, ёрзая и охая на них, пытаясь, наверное, устроить больную ногу половчее.

— Ну, поехали, что ли… Петелин, — донеслось сзади. Тон, каким это было произнесено, чем-то зацепил. Но чем, я понять не смог.

Под ногами будто бы опять появилась тень. Ну, или просто зрение как-то перестроилось, привыкло к темноте, пока копался и разбирался с узлами и петлями. Не обращая внимания на это, не оглядываясь в поисках ангелов со свечками за спиной, я приналёг, наклонившись вперёд. Не забыв предварительно сложить остаток паракорда, старую верёвку и недолопатку. Да, хозяйственный. Да, можно было и бросить. Но если можно было не бросать — я не бросал.

В горку тянулось с напрягом, но вполне посильно. Когда одолел подъём, стало легче. Шёл размеренно, не давая полозьям застревать и «прилипать» к снегу. Отец так учил: «тянешь что-то зимой — лучше медленнее, но постоянно. Каждое усилие, требуемое для того, чтобы стронуть остановившиеся саночки, крадёт силы. А сколько их понадобится и когда — поди знай, штопанный рукав». Потом, кажется, у Джека Лондона читал что-то подобное. Удивился ещё, помню. Казалось бы — где мы, а где Клондайк с Аляской? А физика и народная мудрая хитрость везде работают одинаково.

— Куда едем? — тоном прожжённого таксиста поинтересовался я.

— По левую руку пятый дом, туда рули, — отозвались сани. Странно, но ни пол, ни возраст по этому голосу определить пока так и не выходило.

Следы валенок и полозьев означенный маршрут подтверждали. Правда, как я ухитрялся их различать — не было идей. Наверное, тот самый обман зрения. Ну не архангел же за плечами?

Снег перед калиткой был расчищен. И уложен в сугробы, высотой больше, чем забор из стандартного штакетника. Такие площадки перед домами в моём детстве называли палисадниками. В него, в палисадник, я и вкатил саночки, подтягивая тросы так, чтобы не своротить ни калитку, ни напряжённо замершую фигуру на вязанках хвороста. И только сейчас вспомнил про лютые сказки тех полоумных немцев, братьев Гримм, которые совершенно точно нельзя было по моему мнению давать читать детям. Как, впрочем, и наши, русские народные, где постоянно кто-то кого-то жрал, расчленял или норовил сварить в кипятке. Хотя, наверное, так нас готовили к суровой правде бытия наши далёкие предки.

— У крылечка останови, — не то попросил, не то повелел голос. Я послушался. Куда б я делся?

— Благодарю, мил человек, за подмогу. Домой-то доберусь теперь уж. А ты как ночевать будешь? — интереса в вопросе не было. Как и привычной ни к чему не обязывающей вежливости. Было что-то другое, но что именно — понять снова не вышло. Наверное, то самое, что зацепилось в мозгу в прошлый раз.

— Хотел лом или монтажку спросить. Замок сверну, печку растоплю, к утру согреюсь, — спокойно ответил я, глядя за тем, как осторожно, помогая себе батожком-костыликом, спускалась фигура с воза.

— Вам, городским, лишь бы ломать, — сварливо отозвалась она. — Двор-то обойди, да двёрку там открой. Или по снегу на крышу двора поднимись да разбери легонько справа. Внутрь-то проберёшься, а потом поправить несложно будет.

— Спасибо за науку, — чуть склонил голову я. Удивляясь, что сам до этого не додумался.

— Какая там наука, баловство… Печку прежде, чем топить, заслонку пошеруди сильнее, на всю длину. Осенью листьев нанести могло, зимой снегу. Намёрзнет там — угоришь сто раз, пока растопишь-то, — продолжал выдавать ценные указания странный сосед. — Хотя намерзает-то, если тёплая труба была перед снегопадом… Твоя-то когда топилась последний раз? Давно, поди?

— Давно. Лет сорок назад, — на этих словах голос мой неожиданно дрогнул. И щека. И внутри что-то, возле сердца.

— Эвона как… Гляди, коли начнёт дым внутрь-то валить — не сиди дурнем там, или на двор иди ночевать, в сене. Или сюда. Если уж совсем прижмёт, — последняя фраза прозвучала как-то очень нехотя. Люди, жившие в одиночестве, редко любили гостей, тем более нежданных.

— Хорошо. Куда хворост сложить? — я был нейтрален, как вода по шкале ph. Нет, химию я по-прежнему не знал, но в рекламе, в том числе всяких кремов и притираний, работать доводилось.

— Пару вязанок вон к дровянику свези, коли не лень, а одну просто в сенях оставь. Донесу уж, по одной-то веточке.

Не «сам донесу». Или «сама». Вот же зараза, так и непонятно, с кем говорю весь вечер! Ну ладно, не весь. Но опыт, тот самый, который сын головняка и попадалова, говорил, что если собеседник сам не представился сразу, настаивать на знакомстве бестактно. А ну как он в федеральном розыске? Или она, не принципиально. И у них под полой двуствольный аргумент, ненавязчиво призывающий быть вежливым и тактичным.

— Хорошо.

Я кивнул, отвязал верхнюю охапку веток и занёс в сени. Не поднимаясь по ступенькам наверх, прислонил к стене так, чтобы не мешала пройти возле перилец. Вышел, чуя затылком взгляд из щели между кроличьим треухом и платком, подхватил оставшиеся вязанки и отнёс к дровянику. Следы были только в одном месте, ошибиться было сложно. Да и дома́ раньше строили без излишеств и архитектурных находок, вроде ванной с окном или совмещённого санузла. Поэтому дровяник был при входе на крытое подворье, слева от дома. Туда можно было изнутри выйти из жилья, в дождь или снег. Задерживаться и осматриваться внутри не стал, помня про аргументацию хозяина. Проверять, соль там или картечь, не было ни малейшего желания.

Проходя мимо крылечка, имея единственное желание, попрощаться и покинуть соседский палисадник, вдруг замер. Из темноты сеней на меня смотрели не мигая два здоровенных светящихся глаза, как фары несущейся навстречу БМВ. Только не синие, а оранжево-жёлтые, как пламя.

— Котейка мой, Коша, встречать вышел, вишь, — на этот раз в голосе существа без пола и возраста проскочила, кажется, гордость.

— Матёрый, — с уважением протянул я, пряча опаску.

Кот или хрен-то его знает, кто или что там сидело с такими фарами, издал звук. В котором я совершенно точно различил неожиданное для кошек «Ннна». И в конце рычащее «Еррррр». Буква посередине никаких сомнений не вызывала тоже. Кроме, пожалуй, вполне обоснованных, в адекватности бытия. И меня, кстати, тоже.

— Не бранись, Коша! Не дело это, ругаться с соседями-то. Ты прости его, мил человек. Давно он гостей не встречал, отвык малость, — развела рукавицами фигура.

— Понятное дело, — кивнул я, осторожно пробираясь к калитке. Делая вид, что меня постоянно посылают коты. — Пойду я. Доброй ночи.

Сквозь скрип снега под подошвами я, кажется, на пределе слышимости различил за спиной:

— Видал, а? «Доброй»… Экий вежливый. Никак и впрямь до ручки держава дошла, до последней крайности, что русский люд обратно к землице родной потянулся? Вот так новости… Ну пойдём, Кощей, пойдём…