Штопанная жизнь. Часть первая. Петля

Глава 21 Уйти не от всех

Петя-майор уехал, пожав руки нам поочерёдно, поблагодарив за обещанные билеты на концерт. Вера в приёмной попрощалась с ним вежливо и мило, улыбаясь и уверяя, что двери агентства всегда распахнуты настежь для гостей и друзей Михаила Петровича. Но из-за стойки не вышла. Даже с кресла не поднялась. Так, словно боялась уронить лежавший на коленях обрез. Она, конечно, была помоложе нас. Но родилась и выросла в Твери.

— К-к-какие б-б-билеты д-д-дать? — еле выговорил Стас.

Мы сидели в моём кабинете, оставшись втроём, после того, как Вера убрала посуду и подносы. Недавний этюд «убеди или убей чекиста» не прошёл даром. Даром прошёл напиток, хороший и дорогой, будто бы не оставив ни тени, ни даже запаха.

— А найдём? — о том, что число билетов на такое мероприятие наверняка ограничено, и что поставить для высшего комсостава областного ФСБ складные стульчики в проходах вряд ли будет хорошей идеей, я как-то не успел подумать, когда соглашался на «десяток контрамарочек».

— Так, — привычно кивнул юрист.

— Дядь Саш? — казалось, что основные вычислительные мощности Петли заняты другим, поэтому и обратился за помощью к заму по безопасности.

— Чего сразу «дядь Саш», — буркнул он. — До концерта время есть, и бронь по билетам тоже есть. Пойдут с семьями от них трое, шесть мест рядом, в середине партера. Не прямо за губернатором, но и не в заднице где-нибудь. Ещё четверым билеты вразбежку, в разных местах, вроде как случайные люди. Милое дело.

— Вот так, Стас, — согласился я. И он снова качнул головой, ставя пометки на листе белой а4 своим неизменным «Паркером».

— А ты ему веришь, Миш? — сощурился на меня Иваныч, с тоской заглянув в пустой бокал, стоявший рядом с пистолетом, так и лежавшим на столе.

— Нет, — ровно ответил Миха Петля. — Я мало кому верю, дядь Саш. За последние пару лет мой список тех, кому можно доверять, только меньше стал. Зато, думаю, наконец-то превратился в закрытый перечень, исчерпывающий. Ты прибрал бы табельное со стола. Год не тот на календаре, чтоб среди стаканов стволы валялись. Как в кино выходит, в старом.

— Ты гляди-ка, забыл! Старею, оружие забывать стал, — неискренне всплеснул руками подполковник. — А чего за кино-то? Может, тоже погляжу? Мне нынче дел-то поменьше: в больницу не надо, в домоуправление на Чайковского тоже, и даже в кладбищенскую администрацию ехать не придётся. А я-то грешным делом хотел себе там насчёт участочка провентилировать…

При этом смотрел он на меня с привычной внимательностью старого военного. У которого речевой поток с мыслительным текли по разным руслам. А я привычно видел их оба. Мы не зря так давно друг друга знали.

— Правильно всё говоришь, никуда тебе не надо ехать. И на погост, глядишь, спешить так не придётся, если только дзержинец нам не наплёл тут. А кино… Да любое. Много где в раньшие времена пистульками хвастались да чуть что на столы их выкладывали, как с прибором. Но я бы посоветовал из старенького чего-нибудь. Там подобрее как-то было. Точно не «Улицы разбитых фонарей» и не «Брат». С Клинтом Иствудом бы, наверное. Или с Бельмондо. Или с Делоном. «Самурая» глядел?

Я скроллил-перематывал страницу в смартфоне, откладывая себе в в памяти не забыть глянуть повнимательнее про тех, о ком напел небылиц Шкварка-Буратино. Верить в то, что хоть часть из тех песен была правдой, не хотелось категорически. Потому что это всё пахло не просто суровыми подписками о неразглашении. А говорил я так же спокойно и чуть отстранённо, как обычно. Тоже умея пускать потоки разными руслами.

— Не припомню… А про что там?

— Да про что и всегда, наверное. Жил себе наёмный убийца, работал помаленьку. А потом задумался о вечном, о битве бобра с ослом, — задумчиво проговорил я. Понимая, что бреда в интернете меньше не стало, и что в том, чтобы понять хоть немного обо всех этих революционных и прорывных открытиях большевиков, мне Гугл не помощник.

— И чего? — заинтересованно переспросил подполковник, пряча оружие в кобуру.

— Убили его при задержании.

— Тьфу ты, про́пасть… Не, не стану я твоего «Самурая» глядеть. Я и «Профессионала»-то пересматривать не могу, мне Бомо́на жалко до слёз, — неожиданно признался он. — Лучше «Рокко с его братьями» посмотрю. Тоже не особо радостная картина, но жизненная.

— Хороший фильм, — одобрил выбор старого военного я. Откладывая телефон в сторону. Он мне помочь не мог ничем.

Могла бы, наверное, прабабка-покойница. Но встречаться с ней не было как-то желания. В списке тех, кого я хотел бы видеть рядом живыми, её не было. Я не видел её при жизни, а после смерти, кроме квартиры и страшных соседских сплетен, нам от неё ничего и не осталось. Ну, холодильник ещё. Он почему-то постоянно приходил на память, когда вспоминалась квартира, вчерашний вечер и сегодняшнее утро. Встретившие меня родители, сын и обстановка, та, до модного и долгого ремонта, который сделала бывшая жена. Убив в чужом доме душу.

Мы условились с мужиками быть внимательнее и бдительнее, «безобразий не нарушать и бардака проездом не творить», по привычной настоятельной рекомендации Иваныча. При этом на меня он смотрел неотрывно, будто чувствуя как-то, что на главную роль эпицентра того самого бардака я подходил, как никто другой. И был прав. Я и сам это чувствовал.

Отпустив их, остался «поработать с бумагами».

Эту формулировку выкатила привычно первая, исходная память, а она подцепила в какой-то книжке-мемуарах одного генерала. Мне потом дядя Саша про него таких баек понарассказывал, что я даже расстроился, что читал генеральские воспоминания. В них, в частности, говорилось о том, что бывший в то время президентом страны человек этим термином, «работой с бумагами», чаще всего называл время, когда уже к обеду напивался до вида неприглядного и ложился спать. Ни тогда, в юности, ни тем более сейчас я в это поверить не мог. Ты стоишь у руля огромной, великой державы. От тебя зависят во многом её авторитет и уважение со стороны соседей. От тебя напрямую зависит будущее полутора сотен миллионов живых и бесчисленного множества ещё не родившихся россиян. Как, какое право ты имеешь на то, чтоб вести себя, как скотина? И только сейчас в одной из памятей, или где-то между ними, проскочила мысль о том, что президенту тому было, вероятно, очень сильно, до одури страшно. Потому что масштаб власти и ответственности ему, спортсмену и строителю, был невероятно велик.

Думая об этом, находящийся в процессе развода владелец рекламного и PR-агентства, живущий у родителей, изучал контракты, архивные и действующие. А потом информацию о рынке. А потом — о городе, области и стране. И с неожиданностью для себя понимал, что и мне самому тоже становилось страшно. Потому что принимать решения о сделках, вести переговоры, выбивать контракты — это одно. А воскрешать мёртвых — вообще другое.

На афишах некоторых коллективов были другие лица. Названия некоторых брендов ничего не говорили мне, наводя снова на мысли о шизофрении или чём-то подобном. Я знал рекламный рынок области лучше многих, очень многих. И если я не узнавал какого-то товарного знака или логотипа, то их, скорее всего, и не было. У нас в агентстве не так давно квест был и на эту тему. Когда нейросетка налепила лого, постеров и поддельных, вымышленных описаний товаров и услуг. И никто, кроме нас со Стасом, не смог полностью отличить выдумку электромозгов от реальности. Сейчас же я «проваливался» в ссылку за ссылкой, понимая, что в отрасли поменялось довольно многое. Да, позиции агентства оставались сильными. Механики и методики тоже не изменились. Значит, нужно было просто выучить новые для меня, но старые для остальных сведения. Как перед экзаменом в универе. С маленькой разницей. Тогда я знал дату и вопросы. Сейчас никто не сказал бы, когда, как и на знание чего жизнь решит проверить самонадеянного Петлю. Игравшего со временем и выигравшего. Или доигравшегося.

Домой шёл пешком, оглядывая места, знакомые и привычные с детства. Отмечая привычно детали, каких неделю назад ещё не было. Или были, но не для меня. Потому что я сам неделю назад был в точно такой же, казалось бы, Твери. Но в другой. Те же здания, машины, автобусы, те же люди. С похожим, а кое-где и точно таким же прошлым, по которому не кружился в танце Петля, попив странного чайку́ в мёртвом, но реанимированном доме на краю заброшенной деревни. Но тогда мама и папа лежали под памятниками. Тюря и Валенок — под покосившимися или давно рухнувшими крестами. Я не бывал на их могилах никогда. На Жентосовой бывал. Там красиво было, нарядно, всё в полированном мраморе. Но крыльцо его ресторана в Бежецке в этом варианте развития событий мне понравилось больше. Как и он сам.

Кто-то говорил, что покойники гораздо лучше живых. Они не предают, не обманывают и никому не вредят. Лежат себе смирненько. Кажется, наша преподаватель по судебной медицине так говорила. Она была профессионально деформирована значительно сильнее всех тех, кого я знал. Но при этом как-то умудрялась оставаться не только циничной, но и рациональной, логичной и мудрой женщиной. Но мне выпало больше работать и общаться всё-таки с живыми. И про вред, обман и предательство я знал не понаслышке. И всё равно не был согласен с экспертом-криминалистом-судмедэкспертом, повидавшей на своём веку такого, чего и врагу не пожелаешь. Потому что был уверен в том, что у живых оставался шанс измениться. Самостоятельно ли, в силу обстоятельств или как-то ещё — но он был. У покойников его не было. «Вы идеалист, Петелин. Идеалист и романтик. Это недопустимо для юриста. Вам будет трудно в работе. И, вероятно, в жизни», — говорила она мне. Глядя поверх изящных очков мудрыми, но отчаянно грустными глазами. Будто вспоминая себя, когда сама была моложе. Права была, во всём права. В работе мне было нелегко. Но недолго. В жизни вышло тяжелее.

— О, Михаил! Сто Лен-сто Зин! — с крыльца частной стоматологической клиники ко мне спешил её владелец, Игорь. Его первую точку, как и всю остальную сеть по городу и области, открывали тоже мы.

— Игорь, приветствую! Как успехи? Не идут ли на спад кариес с парадонтозом? — поздоровался я.

— Куда там! С нашей водой и с рекламой сладостей я без работы никогда не останусь! — весело хохотнул он. И пожал мне руку. — Ты в порядке? Что-то побледнел вроде?

— Нормально, нормально. Бури, видимо, на Солнце, вот мигрень и разгулялась. Но у меня сегодня день короткий, пойду отсыпаться. Годы, куда деваться? — вполне убедительно вздохнул я. Потому что гвоздь или шило в самой середине мозгов сделали меня очень убедительным. Наглядным пособием по мигрени, практически.

— Жуткое дело, согласен. У меня первая жена таким мучалась, таблетки горстями глотала. Смотри, у меня есть обезбол нормальный, давай зайдём, если надо? — он, кажется, и впрямь сочувствовал мне. Это нас роднило.

— Да мне до дому — два шага, — кивнул я через дорогу, на четырёхэтажное здание, выкрашенное какой-то легкомысленной краской, не то бежевой, не то персиковой. — У родителей в гостях.

— Слышал про Алину. Ну, что ни делается — всё к лучшему. Давай тогда, не буду под ногами путаться. Тебе и впрямь прилечь бы, бледный — аж в зелень отдаёшь.

— «Зелень» — это очень хорошо, как раньше говорили. Но вот отдавать я не люблю, лучше уж принимать, — отшутился я, кивнул на прощание и пошёл к переходу. Думая о том, что в овощной на первом этаже скорее всего заходить уже не буду, как планировал до этого. Потому что был уверен: ещё одно рукопожатие и ещё один такой взрыв в башке, ещё одна волна голограмм-воспоминаний вслед за ним — и я точно стану значительно лучше с точки зрения преподавателя по судебной медицине. Потому что сдохну.

Хвалёные Петелинские аналитические способности трещали, хрустели и сбоили, как и вся голова целиком. Но уверяли в том, что при тактильном контакте с теми, кто был хоть как-то связан со мной в обеих памятях, обе они расцветали пышным цветом, облаками и салютами распахивая образы и воспоминания. Которых раньше не было. И от этого казалось, что кости черепа становились катастрофически малы. И болела голова так, как никогда прежде. Наверное, потому, что сегодня тоже довелось поручкаться с двумя «жильцами» обоих участков памяти. Один из которых существовал только в «новой версии», а второй «жил» в обеих. Не знаю, почему такого не произошло вчера, когда мне жал руку при встрече сын. Но вот приветствие стоматолога едва не стало, кажется, путёвкой на кладбище.

Шёл медленно, делая вид, что изучаю что-то в смартфоне. Заблокированном, но редким прохожим этого видно не было, и они с неодобрением обходили меня стороной, чтобы не столкнуться нечаянно с мужиком, смотревшим в экран так, будто там показывали что-то жизненно важное, вроде матча, на результат которого он поставил последние деньги. Я свернул во двор, прошёл мимо Ромы, погладив его мимоходом по морде. Капот был холодным, и на следах протектора лежал снежок — значит, не только что вернулись. Глядишь, и на борщ ещё успею. Эта мысль как-то воодушевила, даже голова будто бы меньше болеть стала. Таблетка домофонного ключа вызвала у коробочки на двери истошный писк, от которого я страдальчески сморщился. Нет, не стала она меньше болеть.

Борщом пахло аж на первом этаже. Не то, чтобы мама готовила исключительно с дверями нараспашку, или вентиляция в старом доме не работала. Просто, кажется, нюх стал острее. Как в школе, когда я, спускаясь по лестнице утром, мог определить, кто прошёл раньше: дядя Толя с третьего этажа с его лютым «Шипром», Анна Ивановна со второго с её не менее сногсшибательной «Гвоздикой», или тётя Таня с четвёртого, которую старушки у подъезда всегда называли уважительным словом «профурсетка». Я тогда думал, что это какое-то научное звание, вроде профессорши или доцента-кандидата. От тёти Тани всегда пахло приятным, цветочным, и иногда больницей. Мама говорила, это французские духи, в основном.

На нашей площадке аромат стал нестерпимым, и дверь я распахнул, не придержав привычно ручку, которая лязгнула гораздо громче недавнего дяди Сашиного «кардиостимулятора».

— Миша, ты? — донеслось с кухни.

— Я, мам! — Господи, какие простые слова. И как долго я, оказывается, по ним скучал.

— Дуй за стол! Почти успел, но Петюня того и гляди объест тебя! — голос отца был бодрым. Здоровым. Живым. И в это до сих пор верилось с трудом.

За столом всё и все были по-прежнему, как вчера: папа, мама и сын. Не было только шарлотки вчерашней, но по ней я скучал гораздо меньше.

— Ну, как на службе? — поинтересовался отец, срезая мясо со здоровенного говяжьего мосла.

Я смотрел на это заворожённо, с восторгом, как в раннем детстве, когда увидел впервые. С тех пор не поменялось ничего, кроме, пожалуй, ножа и скатерти. Даже супница была та же самая, огромная, в розовых цветах с зелёными листиками. Срезанное мясо папа положит в блюдце, откуда его можно будет брать руками, макая в соль или горчицу. Которую я не очень любил в детстве, как и всякий, но по достоинству оценил в не шибко сытые студенческие и старшешкольные годы. Когда в некоторых столовых ещё стояли мисочки с ней на столах. Четыре куска ржаного, горчичка, соль — вот и пообедал. А для денег на обеды можно всегда было найти применение и получше. Ещё вспомнилось, как в столовке поменялась заведующая и стало сложнее брать три порции гарнира, а на кассе говорить, что это одна или, в крайнем случае, две. Были, конечно, мастера, что успевали сожрать половину ещё по пути с раздачи до оплаты. Были и те, кто брал хитростью. Повариха шлёпала на тарелку два черпака пюре и проводила сверху две «дорожки» столовой ложкой, будто пуская по поверхности картошки морскую волну. Две волны. Если удавалось размазать их, установив «штиль», а поверх изобразить похожий узор, но один, то кассирша автоматом пробивала одну порцию.

— Дела идут — контора пишет, — отозвался я привычно, расправляя салфетку на коленях. Петя смотрел на меня нетерпеливо и почти что яростно. Тарелка перед ним исходила паром, а сам он — слюной. И ложка в руке только что не гнулась, как у Мессинга и прочих гипнотизёров. Мысли о них, видимо, отразились на моём лице.

— С конторскими зацепился? — от отца если и можно было что-то скрыть, то мало и без гарантии. Нож в его руке замер. Сын едва не взвыл, терзаясь очередной задержкой перед приёмом пищи. Хотя бабушкин борщ — это не пища, это действо, явление, событие!

— Нормально всё, пап. Рабочие моменты. И не с конторскими, это просто поговорка, твоя же, кстати, — отмахнулся я, надеясь на то, что к рубиновой жидкости и говядине внимания за столом будет больше, чем ко мне. И не ошибся.

— Ну и хорошо, — кивнул папа, заканчивая с костью.

Дальше шло самое важное. Полагалось придирчиво осмотреть большую столовую ложку, кивнуть удовлетворённо, положить её на разделочную доску, под которую мама заботливо стелила вафельное кухонное полотенце. А затем вынести мослу мозги. Выбить костный мозг, выкладывая его на ещё одно блюдечко. Рядом стояла розетка с мелко нарубленным чесночком и укропом. Мы с сыном переглянулись совершенно по-людоедски. Это было несравнимо ни с какими диетическими тортами, которые плохо пекла, но отлично покупала Алина. Это было больше, чем еда. И этого я тоже не видел и не испытывал слишком давно.

Пока папа грохал по столу, мама поставила рядом корзиночку с подсушенными на сухой сковороде кусочками чёрного хлеба. Каждый был натёрт по корочке зубчиком чеснока и сиял. Почему-то при взгляде на них мне всё время приходила на ум фраза из романса о том, как лиловый негр подавал кому-то верхнюю одежду. Не знаю, какая связь тут была, но с детства думалось именно так.

Добытого из кости хватило каждому ровно по чайной ложечке, ну, может, чуть больше. И когда в левой руке у меня застыл ломтик ржаного «с мозгами» и кокетливой веточкой укропу сверху, а в правой — ложка борща, в дверь позвонили.

Я аж зубами клацнул, как вожак стаи рыжих собак, охотившийся за наглой босой пяткой бесхвостой обезьяны, издевавшейся на дереве. И в голове звякнуло, хотя до этого мигрень в ужасе отступила, не выдержав предвкушения счастья. Мама ахнула и пошла в коридор. Петька глянул на меня с виновато-оправдывающимся видом: ну как тут было выпустить из рук добычу? Он сидел в той же позе, что и мы с папой. И лишь семейное воспитание удержало внутри гневные и явно малоцензурные восклицания. Но ненадолго.

— Миша… Там Алина. И милиция, — донёсся из коридора растерянный голос мамы.