Штопанная жизнь. Часть первая. Петля

Глава 13 Ремонт и перепланировка

А вот проснулся я точно так же, как после того незабвенного «реального» сновидения. Сердце колотило так, будто хотело выйти не только из грудной клетки, но и из дому вообще. И рвануть по прогону вдоль заборов, на запад. Или восток. Или куда угодно. Лишь бы вернуть Свету.

С Алиной мы жили долго и счастливо. Наверное. Долго — точно. Счастливо — было дело. Но как-то фрагментарно теперь это всё вспоминалось. Странно, очень странно. Я помню радость на свадьбе, помню невероятный восторг, когда узнал, что стал отцом. Ту любовь, когда взял в руки конверт с голубой лентой на выписке из роддома. А вот счастливые дни, кажется, мог пересчитать по пальцам. Наверное, поэтому и не считал никогда. Уверяя себя в том, что все так живут. Что всё как у всех, не хуже. Что милые бранятся — только тешатся. И запрещая себе вспоминать о том, что со Светой было не так. С ней каждый день был счастливым, и счастье то было на двоих общим. Как любовь.

Я стеснялся, оказывается, всех этих громких и высоких слов. Не любил показывать эмоций, привычно оставаясь-прячась за равнодушной маской Михи Петли. Которая со временем заменила мне лицо. Я даже в кино ходить перестал потому, что однажды почувствовал, что вот-вот заплачу. И, наверное, испугался того, что не смогу объяснить Петьке, почему его такой сильный и умный папка плачет. Потому что не самый сильный и не самый умный. И не самый смелый. Как все. Не хуже и не лучше.

И только дождавшись того, как сын вырастет, оберегая теперь уже не поймёшь, чью тонкую душевную организацию сильнее — его или свою — я пришёл туда, куда пришёл. В одинокий, пустой, вымороженный до звона дом на окраине заброшенной деревни. В покинутое прошлое. Где когда-то были счастье и любовь, а теперь не было даже вилок. Вот только прошлое с какого-то перепугу начало вдруг меняться. Неясно, как и почему, но совершенно точно наяву и именно со мной. И пусть я по-прежнему не имел представления о том, как это работало, но оно работало совершенно определённо. Значит, поменять можно было не только судьбы Тюри, Спицы, Шкварки и Валенка. Кстати, про Шкварку память почему-то молчала. Обе памяти. Зато про Свету орали дурниной.

Я должен был её найти.

Пока кипел чайник, я гнулся, тянулся, приседал и отжимался. Модные знания от актуальных гуру психологии и личностного роста говорили, что избыток кортизола и адреналина нужно было выжечь, и лучше всего для этого подходили упражнения на пределе сил. Нет, был способ и ещё лучше, но его тут использовать было никак нельзя. Он, так скажем, парным был. А из парного у меня были только ботинки и носки. И память. Которая обеими частями пробовала помочь и подсказать. Но вторая, новая часть, ничего путного предложить не могла. В ней были новые воспоминания, накладывавшиеся поверх на привычные странной голограммой, только по отношению к трём маленьким детсадовцам. И моим родителям. Тем, кого я в том странном сне трогал своими руками. Или красной пластмассовой лопаткой. Обо всех остальных голограмм не было. И вспомнить нарочно что-то из прошлого других не выходило. Я пыхтел и обливался по́том, заканчивая шестой десяток отжиманий, когда память показала мне Спицу, которого я просил уехать из Твери на недельку, пока цыгане не успокоятся. В обеих памятях одинаково. Только в той, второй, в которой он всё же уехал, со мной рядом была Алина. И смотрела она на Жеку как-то странно…

Чайник едва не выкипел. Воды не хватило даже на полную чашку, а заварки я кинул привычно, горсть. И пошёл на колодец, потому что жар, разгоревшийся внутри, но не от физкульт-зарядки, остро хотелось погасить как и чем угодно. Хоть снег пастью с верхушек сугробов хватая на бегу, по-волчьи.

Колодец, на счастье, не промёрз и не обрушился. Вёдер я, а вернее Тюря, вчера купил аж три штуки: одно здоровенное красное, пластиковое, и два обычных, оцинкованных. Они по очереди и слетали в бетонные кольца, дребезжа по стенке. Она уходила вниз под углом, и с самого детства я помнил, как скребло ведро по её кра́ю. Тогда, кажется, я даже мог угадать, кто пошёл по воду, мужчина или женщина. Если баба — то звук был долгим и осторожным, каким-то бережным. Если мужик — ведро улетало в черноту с истошным лязгом, а поднималось быстро, солидно поскрипывая ручкой и шурша сытым бо́ком по серому бетону. Так же было и на этот раз. Только опускал я их медленно, стоя с другой стороны кольца, куда раньше подойти мешала крыша «домиком». Которой давно не было. Видимо, в этих местах крыши срывало не только у людей.

Умылся ледяной водой по пояс на дворе, растеревшись приобретённым вчера полотенцем. Китайская махровая тряпка с ярким рисунком только что не искрила, когда я остервенело тёр ей грудь и плечи. Залил полный чайник. И только после этого сел за стол, понимая, что оттягивать и отвлекаться нарочно можно сколько угодно, но от себя не убежишь всё равно.

Чай настоялся отлично. Такого, пожалуй, и дядь Коля Щука испил бы с удовольствием.

У ребят из агентства были, конечно, «левые» профили в соцсетях и учётные записи, работа такая. Мы делали не вполне честные комментарии и отзывы, устраивали челленджи и викторины в интернете гораздо раньше того, как этим стали заниматься все, а после такая практика и вовсе приобрела статус обязательной, с «накруткой» голосов и откликов, как в онлайн-магазинах. Благодаря богатому опыту, я почти всегда отличал реальный, «живой» отзыв от оплаченного. Жена так не умела и не старалась научиться. Она вообще не любила учиться.

Смарт, сброшенный до заводских настроек, медленно подгрузил из облака данные одной из старых учёток. Включая приложения и пароли к ним. К этому времени я успел заварить нормального, щадящего чаю в термосе и подмести. И затопить печь — то ли дверями нахлопал, пока туда-сюда сновал, то ли ещё отчего, но стало как-то ощутимо прохладнее.

Синее окошко Контакта выдало мне поисковую форму. Светлан Голубевых было несколько. Общие друзья нашлись с тремя. Лицо Светы было только на одной аватарке. Но что-то царапнуло меня, когда я нажимал на неё. Больно царапнуло. А потом и кольнуло. И адреналин с кортизолом вернулись, будто и не уходили недавно с по́том.

Рамка. Чёрная рамка с белым голубем. И безжизненная серая полупрозрачная надпись: «профиль умершего человека». Хотя Света смотрела на меня анфас, с привычной чистой доброй улыбкой. Мёртвая.

Я отвёл глаза от экрана смартфона, уставившись на широкие плахи пола, которые, кажется, жалобно скрипнули. Потому что взгляд мой был тяжелее всего, что было в доме, вместе взятого. Как это «умершего»? Вот же она на фото, живая… Как живая. Я закрыл глаза. Потому что пол, наверное, вот-вот начал бы дымиться. Или я сам. Или всё вокруг. Так. Вдох на четыре счёта, выдох на восемь. Повторить семь раз. Потом попить воды и снова. Должно помочь. И корвалолу. Наверное, уже пора.

Взял тетрадку, открыл на чистом листе. Карандаш оглядел придирчиво, но изъянов не нашёл. Чувствуя, что любимые стрелочки и чёрточки тут не помогут точно. Но привычка — вторая натура. Или первая. За это на меня всегда злилась Лиса, за то, что вместо того, чтобы бежать, орать, стрелять или колотить кому-то в морду, Петля брал листок бумаги. Лисой я звал жену, теперь уже бывшую. Фамилия девичья у неё была Лисина. И в начале нашего совместного пути она была Лиса Алина. А я, похоже, кот Базилио. Только слепой не понарошку.

Так. Собираем информацию. Потом анализируем. Потом делаем выводы. Это жизнь, Миха, тут всё просто и механически. Поднял ногу — сделал шаг. Не поднял — не сделал. Да, тяжко. Но представь, что ты на вскрытии или опознании. И соберись!

Страница памяти сообщала, что Светы больше нет. Фото в ленте были выложены не ею. Но она была на каждом из них той самой, какой я запомнил её. На берегу маленькой речки под рябинкой, с книгой у окна, за фортепиано. Она здорово играла. Хотя нет, не так. Она не играла музыку, она проживала её. Даже когда выучила один из моих любимых треков Металлики, «Unforgiven II», он звучал так, что заплакали бы и авторы, наверное. Сейчас же «Непрощённый тоже» не звучал никак. Только зубы зло и глухо скрипели время от времени, пока я листал фото и читал комментарии под ними.

Вот детская фотография: Света сидит на коленях у мамы, за ними стоит бабушка, сухая, но крепкая. Опора, стержень семьи. Из трёх женщин. Так не должно быть, так неправильно, нельзя без мужиков, какими бы они ни были. Но что уж теперь? А вот в комментариях к этой фотке ещё одна: Света на кладбище, у могил бабушки и мамы. Снег. Мамина могила свежая, без памятника, с венками на земляном холмике и с простым еловым крестом. И пуховичок голубой на Светке выглядит так, будто ему лет десять. Вполне вероятно, именно потому, что ему лет десять. И сама она бледная и странно худая. Всегда была стройной, но тут не то. Стройные не похожи на худых, это разные качества, или грани, или как это называется? В общем, худое не зря синонимично плохому. И она одна. Одна у двух могил. Фотка явно сделана на старую «мыльницу», вон и дата внизу красным: 30.03.2013. Память обеими частями сообщила: «четырнадцатого числа нисана месяца…». Я делал когда-то в школе доклад по Булгакову, и заинтересовался, что же это за нисан такой. С тех пор и знал. Но только переводить на наш календарь как-то не было ни повода, ни привычки. А вот гляди ты…

Значит, Света осталась одна. Без опоры, без защиты. Чёрт знает где. И ни словом, ни звонком, ни сообщением не объявилась. Я заглянул на страницы Алины и свою. На моей с нашей с Лисой свадьбы висела одна и та же фотка: настроечная таблица со старого телевизора, с кружками и разноцветными прямоугольниками. С подписью «Переучёт». Лиса постоянно издевалась надо мной, что, мол директор ивент-агентства обязан быть медийной и узнаваемой фигурой и не может себе позволить сетевое молчание. Я объяснял, что никому ничего не обязан, и поэтому могу себе позволить то, что считаю нужным. Три раза. В четвёртый объяснять не стал. От недавнего запрета импортных соцсетей я не страдал, потому что их у меня не было сроду. Мне было, где пожить по-настоящему, а не подглядывая за кем-то. В моём детстве вообще не любили тех, кто за кем-то подглядывал. А вот Алинка в сетях жила, как настоящий паук. И смартфон из рук выпускала, кажется, только во сне, в бассейне и на маникюре. И то не факт. И у неё тридцатого марта тринадцатого года была куча фоток, как мы с шестилетним тогда Петькой отдыхали где-то в южной Азии. Пока на свежую могилу с дешёвыми венками падал на Родине снег. Но я же не знал! А что я вообще знал⁈.

Повернул тяжёлую голову до упора вправо, потом влево. Справа за кухонным окошком шёл редкий снег. Мартовский. Похожий, хоть до тридцатого числа было ещё недели три. Слева на меня укоризненно смотрел угол печи, большой и тёплой. Вспомнилось внезапно и очень ярко, как в каком-то фильме не то разведчик, не то партизан, схваченный врагами, с разбегу о точно такой же угол расколол себе голову, чтоб не выдать военных тайн. Показалось, будто печка поёжилась опасливо тем самым углом. Вероятно, взгляд мой легче не стал, и работал уже не только на дерево, но и на камень.

С непривычными и очень противоречивыми чувствами я прочитал все комментарии. До самого верхнего. «Сегодня похоронили нашу Светуню. Света в мире стало гораздо меньше». И снова глянул на печной угол. Печка, кажется, едва не вышла на улицу.

Так. Похоронили её под Новый Год. Мы тогда были в Турции. Я работал, Петька учился, Алина отдыхала, постоянно капризничая, что приехала расслабляться, а мы ей мешаем. Я вспомнил тогда советы одного автора, на которого тоже был давно подписан в Телеге. Он чудом, которому сам не уставал удивляться, выжил в девяностые и после, и иногда постил истории о раньших временах. Был он постарше меня, жил не в Твери, но реалии, похоже, были тогда в стране примерно одинаковые. Только чем дальше от столиц, тем злее. Так вот тот автор рассказывал, как однажды по приезду в Таиланд его тогдашняя пассия начала ему мозг сверлить. В ответ на что он вышел из номера, арендовал байк и умчал в гущу событий. Оставив ей непонимание на лице, обратные билеты, паспорта́ и немного наличных. Встречались в зоне вылета. Он — загорелый и поджарый, похудевший на десяток кило. Она с опухшим и перепуганным лицом, с дёргающимся глазом. Им обоим было, что вспомнить, но его воспоминания явно выигрывали по очкам с большим отрывом. Почему я не мог себе такого позволить? Или мог? Но тогда почему не стал?

Ах, Света-Светочка, Светланочка-Светуня… Так Кирюха всегда пел, когда её видел, отчаянно фальшивя. Промахи мимо нот, кажется, я прощал только ему. Остальным, конечно, тоже замечаний не делал, но лицо само собой становилось таким, что Петька тихонько спрашивал: «Не попала, да?». Потом выяснилось, что у сына был абсолютный слух, и он, как с придыханием говорила учительница, «обязан посвятить себя музыке!». Я, с таким же, видимо, слухом, посвятивший себя чему угодно, кроме музыки, нейтрально отреагировал, буркнув что-то вроде «сам разберётся, куда светить, не маяк, чай». Но потом все музыкальные конкурсы на всех каналах, которые набрали небывалую популярность, мы с ним смотрели совершенно одинаково. Смеясь, когда один ловил другого на недовольной гримасе, из-за того, что певец или певица не попадали в ноты, а то и в октавы. Это даже стало семейной шуткой: «Не попал, да?» — «А он и не целился, по-ходу». Только Алина злилась, не понимая, почему мы с сыном оба то морщимся, то наоборот пристально смотрим в экран телевизора, совершенно одинаковыми жестами потирая предплечья. Где бегали те самые мурашки, которые неизбежны, если мелодия трогает душу. И которые всегда бывали, когда играла или пела Света.

Я покинул город, ожидая удара Откатов, младшего и старшего. Оставил дела и заботы, написал даже завещание. Технически или юридически я был уже мёртвым, оставалось только получить свидетельство или решение суда о признании умершим. Сколько там по закону, пять лет? Ну, Стас наверняка что-то придумает, найдёт обстоятельства, угрожающие жизни, и призна́ют за полгода. Собственной смерти я не страшился давно. В Твери живём, тут волков бояться — из дому не выходить. Волков я тоже не боялся. Чего нас бояться…

Сидя на кухне старого деревенского дома, технически мёртвый Миха Петля думал. Напряжённо, трудно, мучительно. Это походило на экзамен по высшей математике, который я сдал не то с третьего, не то с четвёртого раза. Профессорша попалась принципиальная, идейная. Уверена была, что математика доступна каждому, главное — приложить нужные усилия, чтоб овладеть ею. Наукой, не профессоршей. Тогда, на первом курсе, я точно так же мучился, пытаясь понять хоть что-то. Не удалось. По крайней мере сейчас обе части памяти одинаково молчали в ответ на запрос определения комбинаторики или какой-нибудь формулы из теории вероятности. Зато подкинули пару сериальчиков и роликов из сети, где популярно поясняли для невежд за теорию хаоса и прочие синергетики и неравновесные термодинамики. Кажется, для какого-то очередного квеста я это смотрел, «базу набирал». Набрал на свою голову. Всплыло неожиданное определение: «свойства системы не сводятся к сумме свойств её элементов». Его я запомнил потому, что оно было похоже на главное правило кулинарии, открытое лично мной ещё в раннем детстве: «Если все продукты съедобны по отдельности, то это нифига не значит, что они будут съедобны вместе». Тогда я смешал холодец, варенье, кусок торта, половник борща, хрен и солёные огурцы. Сейчас… Сейчас, кажется, тоже. А ещё осетрину с телятиной.

Надо было подумать и сделать. Но о чём и что именно?