Штопанная жизнь. Часть первая. Петля

Глава 5 Искусственному интеллекту веры нет

Маршрут мне проложила Алиса. Ну, то говорящее приложение в смартфоне, которое умело и школьные задачки решать, и на все вопросы отвечать, и музыку ставить, и даже фотки оживлять. Но на стыке интеллектов, искусственного, высокотехнологичного, и моего, исконно-посконного, случился конфуз. Мы друг друга не поняли. Ну, с одной стороны и слава Богу, конечно. А с другой… С другой без этого недопонимания ничего бы не вышло.

Сидя в офисе, раздавая последние малоценные указания в раритетные мобилы, я запросил фоново у Алисы, какая железнодорожная станция расположена ближе всего к моей родной деревне. И она ответила: Золотково. А я, как студент последний, поверил и проверять не стал. Забыв внезапно старые поговорки и свою всегдашнюю дотошность.

Чисто технически электромозг не обманул. Ближе всего действительно оказалось то самое Золотково. Вот только нюансец один вскрылся внезапно. Крошечная такая деталька. Пятнадцатикилометровая.

Наверное, вызвано это было сочетанием факторов. Во-первых, донельзя насыщенным днём. Таких за последние несколько лет не выпадало точно. Во-вторых, тем, что мне было решительно плевать на всё. Хотелось как можно скорее покинуть город, где каждая улица, каждый столб и каждая рекламная конструкция напоминали о том, сколько лет жизни могли сложиться для меня иначе. И о том, как именно состоялась, сыграна была финальная сцена этой истории. И, видимо, хвалёные душность и невозмутимость Петли дали сбой.

Автобус привёз меня в Кимры почти ночью. И вместо того, чтобы прикемарить на вокзале или снять до утра номер в гостинице, я пошёл, головою свесясь, в полном соответствии с заветами Сергея Александровича Есенина. Только кабак был незнакомым. И мужик, с которым мы туда направились прямо с автобуса, был знаком если и чуть лучше, то именно что чуть. Серёга, как он представился, влез на повороте у Максимцево. Сел через проход и как-то так вдруг артистично извлёк из внутреннего кармана «маленькую». Приложился — и расцвёл полнейшим счастьем на лице. Но на удивление не взбесил этим, а вызвал что-то вроде одобрения. Дескать: вот какой молодец, знает, чем спастись. Слово за слово, и я узнал всю небогатую событиями Серёгину жизнь не доезжая Кимр. Втайне от себя самого пугаясь того, что и про меня можно будет рассказать за полчаса от и до. Мы даже общих знакомых каких-то нашли, хоть я и не говорил об этом, и не упоминал случаев, при которых встречал тех, о ком попутчик сообщал, таинственно понизив голос. Намекая на причастность к «движняку», как у нас говорили. Но по нему было видно за версту, что врал и даже сам понимал, что врал безбожно и бездарно. В Кучино мы взяли ещё. И в кимрский кабак в ночи заявились вполне хрестоматийно, наперебой рассказывая что-то друг другу.

Знаками Вселенная украшала весь путь, от самого Тверского автовокзала. Проходя под знаком «Въезд запрещён», в простонародии именуемый «Кирпичом», я внезапно задумался, что он похож на греческую букву «тета». Её ещё называли чёрной тетой, когда она отмечала в документах гибель гладиаторов или легионеров. Или смертный приговор обвиняемому. В автобусе на зеркале водителя висел старомодный треугольный вымпел, на котором радостно улыбался пассажирам белый череп. А на мощном предплечье шофёра был наколот кинжал, тоже определившийся памятью, как один из символов смерти. А на рюкзачке студентки, севшей через два ряда впереди, был мотылёк, бражник. «Мёртвая голова» таких ещё называли.

Когда вышли в пункте назначения, слева стояли два чёрных тонированных Фольксвагена-фургона с одинаковыми надписями: «Ритуал». Улица имени пламенного русского насквозь революционера, Моисея Соломоновича Урицкого, председателя Петроградской ЧК, привела нас к заведению под названием «Аврора». Осатаневшая память тут же сообщила, что от брака Авроры и Астрея, согласно римской мифологии, народились все звёзды тёмного ночного небосклона. Одну из которых, яркую, утреннюю, звали Люцифером. Поэтому когда официантка с надписью «Аида» порекомендовала Пепперони Дьябло, я уже не удивился.

А вот когда Серёга уснул на столе — вдруг будто проснулся. И в очередной раз поразился себе самому. Не было у меня сроду привычки выпивать с посторонними. Тем более в общественном транспорте, а потом отправляться за «догоном» в какой-то шалман. Я оставил под недрогнувшей дланью Серёги три бумажки с пейзажами Ярославля и вышел.

Часы показывали, что Петля не попал ни во вчера, ни в сегодня. То есть технически было начало пятого утра, но когда вчерашний день вцеплялся в душу и память когтями, не желая оставлять, а в новом не было ничего определённого, различить сутки при взгляде на циферблат было сложно. Мороз и стылый мартовский ветер говорили, что Кимры мне не рады. Я не расстроился. Я им рад тоже не был.

Сон в изуверском дырявом железном креслице вокзала ситуацию не улучшил, как и моё настроение. Стало только хуже, потому что, как говорил Ницше, что не убивает Серёгу, может влёгкую грохнуть Петлю. Или не Ницше? Или там было про Юпитера и быка? Как бы то ни было, пробуждение ранним утром, когда на вокзал стали втягиваться отъезжающие в Москву, оказалось безрадостным полностью. Ни лица пассажиров, ни речь их, ни погода на улице, куда я выбрался, чтобы не видеть и не слышать вышеперечисленного, покоя душе не приносили. Я прогулялся по улице, кривой, как пугало, набрёл на круглосуточный магазинишко, где пополнил запасы. Хинкали вчера сожрал Серёга, облившись соком, не доезжая поворота на Ильинское. У неожиданно радушной, но какой-то странной, девушки в магазине удалось разжиться кипяточком, чтоб заварить чаю. Заварку я прихватил из офиса, справедливо полагая, что в возможном путешествии по просторам необъятной будет сложно найти хороший чай с бергамотом, который я так любил. Помнится, в школьные и университетские годы пивали и «Майский», и «со слоном», и много чего, включая собственноручно собранный и высушенный иван-чай. «Седой Граф», Эрл Грэй, от этого становился только лучше. Девушка с проколотыми бровью и ноздрями смотрела на меня так, будто ожидала, что я сейчас протяну руку, как в кино, героически дёрну подбородком и покровительственно прижмурю чуть глаза, будто говоря: «Я за тобой, детка. Как долго я тебя искал!». Но я просто заварил чаю литром кипятка и сказал: «Спасибо». Сказки, как и вера, вещь не только иррациональная, но и суровая.

Сидя на перроне, на убогой лавочке в пять брусков-«пятёрок», отдувая в крышке термоса чаинки, я думал. Хрена ли, как говорится, мне оставалось? Неожиданный попутчик Серёга вполне мог оказаться подсадным. Да, похоже на паранойю. Но я лично знал достаточно живых людей, кому она спасла жизнь. И помнил избыточно много покойников, кому не спасла. Да, поход в кабак был идиотизмом, как и ночёвка на вокзале, в зале ожидания. Логичнее было бы сесть в мотор и уехать спать на чистом и тёплом. Но из-за логики погибло много тех, кого переиграли другие, более лабильные и эмоциональные. Покупать «горючее» здесь было тоже не лучшим решением, хоть я и не видел камер по пути, как ни присматривался. Но рацио, логика и даже паранойя словно пасовали как-то перед тем Петлёй, что пил чай на пустынном перроне Кимрского железнодорожного вокзала. Готовясь отправиться в Золотово. А оттуда — в деревню, где он впервые вздохнул и открыл глаза. Такое путешествие на одном чае, пусть и очень хорошем, как-то не укладывалось в воображение.

Запасы уничтожать я начал ещё в Кимрах. Там вокруг неожиданно много было тех, кто по-разному, гордо, потерянно или воровски озираясь, прикладывались к посуде. Мне ещё пришли на ум кадры из того старого кино с молодым Киану Ривзом. Когда в одной из сцен то ли в кабаке, то ли в ресторане благообразные лица посетителей вдруг превратились в адские хари. Тут, на промороженном перроне, опасаться, пожалуй, можно было только обратного.

Отбрив пару энтузиастов полакомиться халавой, я сел в поезд, неожиданно прибывший по расписанию. До этого момента крайний раз я ездил на поезде, кажется, в Италии, когда из Сиенны катал Алину и Петьку во Флоренцию и обратно. Она тогда изошла на расстройство, что я не снял лимузин. А я думал о том, как в рассчитаться за отель, куда нас вселили по рекомендации. Электропоезда по Савёловскому направлению наверное чисто технически от Флорентийских отличались не очень сильно. Но пейзажи за окнами и контингент внутри всё портили. Или наоборот чинили.

В этом поезде народу было кратно меньше. Штучно садились, я бы сказал. В отличие от того, что недавно отчалил в сторону столицы нашей Родины, ушедший «засаженным» довольно плотно. Да, звучало сомнительно и двусмысленно, но иного термина мой недоспавший и измождённый мозг не выдал.

Путь до Золотково занял почти четыре часа. За это время я уничтожил три шоколадки, половину термоса чаю и всё человеческое в себе, кажется. Ситуация как-то располагала. И декорации, и актёры давали понять, что поезд, по завету старых рокеров, ехал прямиком в Ад. И лишь выбравшись из него, я понял, что это не так. Поезд поехал дальше по рельсам, по путям. У меня же пути не было.

О том, что Золотово было ближе к точке назначения, я понял три часа назад, когда развернул, пугая вокзальных пассажиров, на коленях карту Тверской области. Бумажную, чудом обнаруженную в Союзпечати на привокзальной площади. Хотя, скорее привокзальном пятачке. Выходило, что от точки высадки до нужного мне места было минимум пятнадцать километров по прямой, если принимать во внимание мои познания в картографии и масштабных сетках, или как там правильно. Карта уверяла, что мне нужно выйти и направиться строго на запад, мимо спорадически попадавшихся деревень и полей, но преимущественно — лесом. Меня это не смутило. Смущаться я перестал давным-давно.

Поэтому когда вышел из тамбура электрички на нечищенный, кажется, с Нового Года перрон, не смутился. Разозлился. Отвык ходить по непролазной целине за последние годы, и тем более не ожидал увидеть снежный покров выше колена на железнодорожной станции. Или остановочном пункте, как гласила аббревиатура на ржавом и гнутом листе железного антивандального расписания. Я не имел представления о том, чем отличаются станции от пунктов, полустанков и прочих вариаций. И радовало только то, что берцы Бутекс не пропускали ни воды, ни снега, ни холода. Как и зимняя «Горка» на тёплом термобелье, которое я по привычке называл «исподним», как папа.

Оценка открывшихся реалий после того, как осела снежная взвесь за отстучавшим вдаль хвостом электрички, не обнадёжила. Результатами её оказалась две сплошных стены ельника по обе стороны от насыпи, рельсы в два ряда, шпалы между ними и перрон, покрытый снегом — одна штука. С одной стороны от которого звенел истошно семафор, оповещая лес и снег о том, что пересекать железнодорожный переезд опасно для жизни. Ни снег, ни лес на это никак не реагировали и пересекать что бы то ни было, кажется, не собирались. Как и все последние тысячи лет. Только ветер шумел в заиндевелых иглах елей, будто деревья перешёптывались, интересуясь друг у друга, что же такого важного позабыл здесь, в Золотково, этот пассажир? Который, что характерно, задавался тем же самым вопросом.

До переезда добрался, утопая в снегу по колено, а местами и по пояс. Просёлочная дорога, однополосная, уходила из одного леса в другой, теряясь за поворотами. Вдоль неё тянулись столбы линии электропередач, старые, каких я сто лет не видел: просмолённые чёрные брёвна, прикрученные толстенной проволокой ко вбитым сваям. Посмотрев на эти капитального вида следы человека, я было обнадёжился. Свет наверняка куда-то вёл. И мне было с ним по пути. Смущало только то, что кроме меня по пути очень давно никого не проходило и не проезжало. Но соваться чёрт знает куда я любил, умел и практиковал. Я этим на жизнь зарабатывал, себе и семье. Правда, подготовка обычно бывала более вдумчивой. Но пенять снова было не на кого, кроме себя самого. Не Алису же ругать за то, что симметрично ответила на дурацкий вопрос?

Я надеялся, что дорога выведет к людям, к жилью. И что провода не обвиснут на одном из промежутков меж столбами оборванными струнами. Как-то радовали они, успокаивали. В поездках по области я видел места, где их давно срезали и сдали в чермет. Но по пути со светом мне оказалось лишь пару километров. Линия ушла направо, к деревне, обозначенной на моей карте как «Новое Бошарово». Бросив печальный взгляд в сторону молчаливых домов, видимых еле-еле, я вздохнул и шагнул в лес.

Ходить с компасом, ориентироваться в лесополосах и прочим решительно бесполезным для городского жителя навыкам нас учили в школе. Регулярные турслёты и походы, пережитки прошлого, готовили октябрят и пионеров к тому, что им непременно доведётся искать дорогу в лесу, разводить огонь и добывать там пищу. Потом где-то в сети попалась мне забавная шутка, где двое общались на модные «выживальческие» темы, и один поделился советом. Дескать, если наловить много муравьёв, то их можно подсушить у костра, перетереть двумя камнями в муку, а с той муки накрутить котлет. Второй изумлялся: откуда такие познания? Ты, мол, коммандос, зелёный берет? А первый отвечал: я — красная пилотка, что со знаменем цвета одного, пионер, всем ребятам пример. И из костей коммандос мы бы наделали табуреток, а из черепов — скворечников.

Заблудиться в лесу с компасом — дело довольно сложное. Но в Тверской губернии, да и в других, наверное, областях, попадаются места, где гарантией попадания из пункта А в пункт Б не будут служить ни прямая дорога, ни клубочек Ариадны. Мы так однажды с Кирюхой, дружбаном лучшим, промахнулись мимо расписания пригородных поездов, когда ехали в деревню к его бабушке с дедом. Надо было пересесть с одной линии на другую, и мы почему-то решили, что нужная нам электричка будет через двадцать минут после того, как мы приедем на нужную станцию. Но вышло как-то так, что она наоборот ушла за двадцать минут до нашего прибытия. И мы не придумали ничего умнее, чем отправиться на следующую станцию по шпалам. Зимой. И вот, пропуская встречный поезд, сошли в лесок. Если кто ходил по железнодорожным путям, то знает наверняка: стоять рядом с пролетающей электричкой удовольствия никакого. Ветер сшибает, снегом залепит с головы до ног. По лесочку мы прошли от силы минут пятнадцать, пока окончательно не стихли звуки «железки». А вот выйти на пути не смогли даже по своим же следам. Два часа шарились по лесу, напоролись на объеденного до костей лося, которого окружали очень крупные собачьи следы. А на четвёртом часу вышли к посёлку. Пропустив ту станцию, к которой направлялись, и несколько электричек. Так и не поняв, что же это такое было.

Мне нужно было на запад. Запас «горючего» иссяк ещё на повороте к Новому Бошарову, где мы разошлись с проводами, как в море корабли. Движение по сугробам в таком состоянии, конечно, не самое лучшее времяпрепровождение, и шансов поломать ноги, напоровшись на какую-нибудь корягу, невидимую под снегом, очень много. Но, знать, Бог миловал. До поры.

Я миновал поле возле деревни с названием Дронино, которая почему-то тоже оказалась пустой — ни дымков над крышами, ни собачьего лая, ни непременных звуков жилья вроде пил, топоров, разговоров. Пересёк речку, которую карта представила как Корожечну. Не знаю уж, что означало название, наверное, повышенную петлявость и извилистость. Та же карта предупреждала, что по пути мне придётся пересекать её раза три или четыре. Так оно и вышло. Благодаря Бога и тётку с лицом надзирательницы, ту, из военторга, за обмундирование и инвентарь, я продолжал переть по маршруту буром. Время от времени называя себя разными некрасивыми словами за то, что не догадался взять лыжи. И за то, что догадался взять спиртного. Никогда не увлекался ведь. Как, впрочем, и лыжами. Но что-то, видимо, поменялось в Михе Петле. И он, то есть я, стал менее осмотрительным и более импульсивным. Может, это тот самый кризис среднего возраста, которым меня часто пугала Алина? Мол, отрастишь бороду, начнёшь увлекаться чем-то странным, вроде собирания моделек самолётиков или игры на глюкофоне, потом найдёшь себе молодую и бросишь семью. Я обычно переставал слушать ещё на глюкофоне. Хотя даже посмотрел в сети, что же это за зверь такой? Оказалось — ничего интересного, просто какой-то новомодный бубен в восточном стиле, на котором играли для просветления и расширения сознания. Мне было и так светло, и сознание моё было вполне впору, ни мало, ни велико. А вот семью, получается, она бросила первой. Но думать об этом мне не хотелось по-прежнему.

Если верить карте и глазам, я одолел две трети пути. С деревней, где я появился на свет, нас разделяли последние пять километров. Но сплошного леса. За ним должно было встретить поле и крутой подъём, «подол», как звали его в детстве. И третий от края дом. В котором я не был почти сорок лет.