Штопанная жизнь. Часть первая. Петля

Глава 16 Живая петля

Вечерняя Тверь — красивый город. Особенно теперь, в двадцатых годах двадцать первого века. Я застал времена, когда самым хорошим в вечерней Твери было находиться от неё в нескольких сотнях километров или дома, за наглухо запертой толстой железной дверью. Которая, как подсказывали обе памяти, помогала не всем и не всегда.

Из маршрутки вылез на конечной, у вокзала. Сперва думал выйти раньше, попросив «морячка» остановить на «улице Склизкова» или на «Спортивном». Но когда увидел впереди старый дом, изящно подсвеченный красивым контражуром, передумал. Как отрезало. Не ощутил в себе той решительной готовности увидеть отца и маму не там, где привык за последние годы, а там, где привык за предыдущие тридцать с чем-то — в доме с окнами на проспект Чайковского. А не на кладбище. Всё-таки вера в чудеса — вещь иррациональная. А я, оказавшись в родной Твери, будто по волшебству мгновенно и привычно натянул на себя и лицо, и в целом облик того самого Михи Петли или Михаила Петровича Петелина, если угодно, которого знали многие в этом городе. А он чудес не жаловал — они труднопредсказуемые и слабоповторимые. У них нет чертежей, блок-схем, инструкций и наставлений. Поэтому в системе Петелина их не было. Наверное, именно поэтому их в ней и не было. До той поры, пока время не подошло. И не стало пора.

В камере хранения ж/д вокзала получил свой потёртый старый рюкзачок, который всегда катался со мной на переднем сидении Ромы, если только в машине не было жены или сына. Тогда он переезжал назад. Сейчас в нём лежало немного денег и смартфон. Тот, модный, корейский, с каким не стыдно было «в люди выйти», как Алина говорила. Не знаю, как ей, а мне всегда было стыдно показываться на людях голым или глупым. Насчёт того, как и во что я одет, и какой именно кусок пластика или железа со стеклом прижимаю к уху, никаких предубеждений, как и предпочтений, не было.

Будто чувствуя, что на ходу прикасаться к недавно оставленному настоящему, ставшему прошлым, не стоило, прошёл обратно до автостанции и свернул налево, на Завидова. Там, кажется, на Университетском какая-то кафешка была, маленькая совсем. Но в будний день, наверное, найду место?

Место нашёл. По пути найдя ещё несколько деталей, каких по прошлому своему настоящему не помнил. Вроде пары незнакомых брендов на рекламных щитах, новых логотипов на наклейках жёлтых такси и бортах автобусов. Такие детали профессионально деформированная память выцепляла влёт. И кафешка, которая раньше называлась как-то иначе, звалась теперь «У Ивана». Ну, в принципе, так для Твери даже лучше. Так до революции часто фартовых и прочих криминальных элементов прозывали. На изменившиеся элементы реальности «старая» память реагировала как-то особенно остро, будто стараясь объяснить их, обосновать. Или это я сам так старался?

В полупустом зальчике с низкими потолками и грубой мебелью было… тускло. Вот именно это определение пришло на ум первым. Из ярких деталей был телевизор под потолком, показывавший канал о рыбалке, и барная стойка, где из самого дорогого были самбука, дерьмовая текила и армянский коньяк. Ну, я сюда, слава Богу, не за тем пришёл.

— Вечер добрый, — кивнул я бармену. Вполне возможно, что и хозяину. По крайней мере, табличка на его могучей груди представляла его Иваном.

— Ночь почти, — ответил он, глядя на меня с прищуром, который одинаково мог бы именоваться и приценивающимся, и ощупывающим карманы. Мои.

— Да? — я поднял рукав и глянул на часы. Половина десятого. — Ну нет, время детское ещё.

— Кому и ночью солнце светит, — хмыкнул он, прищурившись, кажется, ещё сильнее.

— Бывают и такие, — согласился я. Но продолжил уже другим тоном, сделав голос равнодушным, — но я дневное Солнышко с нашим не путаю.

— Поесть, выпить? — глаза хитрого бармена тут же стали нормальными, и ощупывать карманы он, кажется, стал свои.

— Есть у тебя чай путный, чтоб не «утопленников» в стакане полоскать? — голос мой не менялся, только гласные стали чуть подлиннее.

— Чифиря могу подать, — он кивнул как-то странно, чуть ли не всем телом.

— Не, его не надо. Дай кипятку тогда вон за тот столик, и поруба́ть жирного, — я развернулся и пошёл в дальний угол, там, где вблизи никого не было.

Пока уселся на диван, сделанный в виде сидения в электричке, пока разложил оба рюкзака посподручнее, прибежал уже и бармен, хотя у дальнего столика я видел и официантку. Она поглядывала на меня едва ли не вызывающе. Бывают такие, что сразу хотят пройти в дамки. Не отличая короля от валета. Или туза. Или шестёрки.

— То́ка скипе́л, — выдохнул Иван, ставя передо мной электрический чайник, из короткого носика у которого летели брызги и пар, подтверждая, что бармен не соврал. И располагая рядом два стакана в мельхиоровых подстаканниках и фарфоровый чайничек, белый, в красный горох. Снимая осторожно с него крышку.

— Уважил, мил человек, спасибо. Я недолго посижу, ты по кухне не шибко суетись, мне хлебца дай с маслом — и хоро́ш, — проговорил Миха Петля, надеясь на то, что не переигрывает. И что слова, слышанные относительно недавно от соседа через прогон, не удивят бармена.

— Сейчас, минуточку, — только и выдохнул он, убегая. Натурально бегом. Нет, всё-таки кто-то из нас определённо переигрывал.

Но через секунд сорок — не засекал, но минута вряд ли прошла бы — рядом с чайничком-заварочником лежал свежайшего вида батон и двухсотграммовая пачка масла. Эту марку я знал, хорошее.

— Ништяк. Хорошо тут у тебя. Даже жалко, что уходить скоро, — с почти натуральным разочарованием сказал я.

— Милости просим, — некстати сказал корчмарь и отошёл, не разогнувшись до конца. Или кстати сказал…

Пара горстей из моих остатков заварки с бергамотом, хорошей, дорогой, отправилась в заварочный чайник, который я предварительно окатил кипятком. Смартфон «завёлся» и принялся сыпать сигналами пропущенных вызовов и полученных сообщений. Звук ему я отрубил сразу, и сразу же воткнул наушники, постоянно катавшиеся со мной в рюкзачке из Доджа. Потому что полупустой ли кабак, полуполный ли, а давать слушать кому бы то ни было то, чем может сейчас взорваться мой телефон, не хотелось. Слушать самому, говоря откровенно, тоже особого желания не было. Но надо. По-прежнему есть такое слово: «надо». Никуда не делось.

Пока загружались в мессенджере голосовые и видеосообщения, я успел умять три бутерброда с маслом, щедро посыпав их из солонки и перечницы. И, что удивительно, тоже неплохо получилось, съедобно. А вот перец у Ивана оказался красный, а не чёрный. Странный, тревожный даже, наверное, выбор для заведения, которое было больше похоже на смесь притона и шалмана. Но я решил не искать лишних знаков от Вселенной. Мне своих хватало за глаза и за уши. Если красный перец в перечнице означал, что хозяин работает на «цветных», «красных», «легавых» — ради Бога. Я здесь и не за этим тоже, и не мне его судить. Я судить вообще не люблю. Казнить — другое дело. Только в основном себя.

На первом из непрочитанных видео-кружков показалась Алина. Потрогала подушечкой среднего пальца уголок нижней губы, где, кажется, появилась морщина. Нахмурилась, и их, морщин, стало значительно больше. Видимо, в этот раз ботокс был палёный. И вдруг, будто опомнившись, заорала, глядя в камеру:

— Петелин, ты охренел, объясни мне⁈ Это что, твою мать, происходит⁈ Почему мой сын уехал из дома? Почему мне звонят какие-то адвокаты и приносят какие-то бумаги? Ты где, Петелин⁈

Я осторожно налил заварки в чашку, поднял крышечку заварочника и вылил настой обратно. «Поженил», так мама всегда делала. Налил полчашки заново и разбавил кипяточком. В ушах всё это время верещала бывшая жена, переходя на тона и лексику, для супружеской жизни и адекватной коммуникации в целом неожиданные и слабо пригодные. Вспомнилась какое-то древнее видео про садиста-кота: тот сидел на заборе, совершая гигиенические процедуры, а в десятке сантиметров от него бесновался здоровый дворовый кобель, которого удерживала цепь. Кот выглядел умиротворённо и на пса внимания не обращал совершенно. А тот был, кажется, близок к инсульту. Ситуация была похожа крайне, и, хоть я и любил больше собак, чем кошек, сейчас сам казался себе похожим на того котейку с забора как две капли воды. В ушах выла и гавкала бывшая жена, а я глоток за глотком лакомился вкусным чаем. С тем самым фирменным лицом Михи Петли, по которому, как говорил Кирюха-покойник, считать можно было только белый шум и помехи в эфире.

Когда наливал вторую чашку, Алина закончила сперва угрожать, потом рыдать, и начала повторяться:

— Хрена тебе, а не развод, Петелин! Я найму лучших адвокатов! Я тебя и твоего заику с голыми жопами оставлю, ты понял⁈

Я даже кивнул, соглашаясь. Я понял. Я много чего понял.

И в этот момент в кармане звякнула и ёрзнула Нокия. Я нажал пальцем на раззявленный в крике рот бывшей жены, ставя её на паузу. Ого, как удобно. Жалко, в жизни так не получается. Клацнул, раздвигаясь, железный корпус древнего телефона, и на экране высветилось: «1, 4 done. WFYO». И я едва не перекрестился, хоть к этому не располагало ни место, ни настроение. Потому что сообщение перевёл так: «Задания 1 и 4 выполнены, жду ваших указаний». Waiting for your orders — фраза из старинной компьютерной стратегии моего детства. Стас в неё играл до сих пор, не изменяя давним привычкам, не «подсев» ни на Плейстейшен, ни на более поздние сетевые игры. Он раз за разом проходил одну и ту же, но был в ней Богом, конечно.

За батон, полтора литра кипятку и пачку сливочного масла пять тысяч, наверное, дороговато. Но мелких больше не было, водиле-морячку отдал последние за проезд от Кашина до Твери. Да и мелочиться как-то не с руки было. Кривая ухмылка, возникшая на лице, оживила маску Петли. И теперь вместо белого шума, наверное, можно было бы считать что-то ещё. Но то, считанное, вряд ли понравилось бы.

— Здоров, Стас. Это я. Ты в офисе? — звонил я с нового смарта.

Некоторые номера телефонов почему-то навсегда застревают в памяти. У меня таких было почти два десятка. Мой собственный, Алинин, Петькин, Славки и Стаса. Мамы и папы. Кирюхи и Светы. И ещё несколько. По которым тоже было уже не дозвониться. Хотя этой ночью два абонента из списка необъяснимо вернулись в зону действия сети. Но это ещё только предстояло проверить.

— Так.

Он всегда отвечал «так», будто по-польски. Но в этом слове почему-то не заикался никогда.

— Буду через минут десять. Иваныч на месте? — спросил я, ставя блюдце на оранжевую купюру и наливая в чашку ещё заварки, «на посошок».

— А-а, — раздалось в трубке. Раньше Стас говорил «неа», но иногда начинал «подстраивать» и на этом несложном слове. Поэтому заменил его на этот звук, напоминавший кряхтение. Значит, Иваныча не было.

— Звякни, пусть подтянется. В целом — нормально?

— Так.

— Добро. Скоро буду.

Завершив вызов, я осмотрел ещё раз заведение. Бармен и официантка старательно делали вид, что не слушали ни меня, ни кого бы то ни было вообще. За дальним столиком продолжился прерванный моим негромким голосом разговор. Но мне было не важно, кто именно и с какой целью мог меня подслушивать. С того момента, как над дверью звякнула висюлька из трубочек, оповестив кабак о новом посетителе, сюда никто не заходил. Предположить, что меня «пасли» настолько умело, что в каждом заведении в трёх кварталах от вокзала сидело по шырю, не получилось. Не настолько я перешёл дорогу, да и не тем людям, чтобы на такие расходы и напряги идти. Значит, здоровая паранойя просто опять вальсировала на тонкой грани, за которой начиналась нездоровая. Значит, если и следят, то, скорее всего, снаружи. И то вряд ли. Петля вернулся в город неузнанным. Фраза прозвучала в голове загадочно, по-киношному. И ухмылка на лице стала ещё шире.

Я кивнул бармену и вышел, поправив оба рюкзака, висевших на левом плече.

По пути ничего необычного не заметил — ни машин, кативших медленнее скорости потока, ни людей, изучавших витрины или шнуровавших ботинки. Ничего такого, что в дурацких фильмах выдаёт непрофессиональную слежку. Не было и того, что выдало бы профессиональную, когда я перебегал дорогу или менял направление движения. Могли «вести» по камерам, конечно. Но тут уж ничего не попишешь. Оставалось надеяться на то, что задания №1 и №4, выполненные не так давно, сделали меня менее интересным для Откатов и их друзей. Друзья моих врагов… нафиг мне сейчас не сдались, тем более такие. Там были те самые, несопоставимые по масштабу, фигуры, борьба с которыми предвещала три совершенно точно определённых уже ранее финала. Дурдом, тюрьму или могилу. Я не рвался туда. Мне было, чем заняться живому и на свободе.

Лизы за стойкой не было, что не могло не радовать. Её ангельский облик и щедрые природные дары, подкорректированные в дорогой клинике, нравились многим. Но не мне. И я с некоторых пор окончательно перестал доверять глазам, решив полностью положиться на ощущения тактильные и их логическую оценку. Относительно, конечно, логичную.

— П-п-привет. От-т-тлично выглядишь, — Стас поднялся навстречу с дивана для гостей, убирая в карман телефон. И смотрел на меня с непривычным удивлением.

— Спасибо, ты тоже ничего, но не в моём вкусе, — отшутился я. А он удивил повторно, протянув руку для рукопожатия. Не баловал таким раньше, даже меня. Но мало ли, чего могло поменяться в мире за эти пару дней. И за эти несколько десятков лет.

— Б-б-будто ожил, — эта фраза от сухого, как архивный протокол, юриста звучала ещё неожиданнее. Но я решил пока ничему не удивляться. На всякий случай.

Иваныч, зам по безопасности, примчал через минут пятнадцать, хотя Стас, наверное, сдёрнул его из дома. А он ведь аж в Никулино жил. И на артиста тоже был чем-то неуловимо похож. Не то отличным чувством юмора, таким близким мне, как и его способность шутить с совершенно непроницаемым лицом. Не то настоящим фронтовым внутренним стержнем. Сан Иваныч застал Афган и обе Чечни. Оставил службу в звании подполковника, вернулся в родную Тверскую губернию с пенсией по инвалидности. Но не примкнул ни к одному из фронтов, что сражались на родимой земле, убивая бойцов друг друга или отправляя их топтать землю, от родной очень отдалённую. Мы с ним познакомились, когда мне было двадцать четыре. И в финале одного из проведённых мероприятий, открытия автосалона, я неожиданно столкнулся слишком сильно с человеческой тягой к экономии. Уважаемые, казалось бы, люди вспомнили молодость и послали значительно менее уважаемых людей «добазариться с клоуном за скидку». Я не ожидал, что в конце двухтысячных кто-то за такую несерьёзную сумму надумает организовать мне поездку в лес. Расслабился, утратил бдительность. Спасло чудо, иначе и не сказать.

К предложению, изложенному в грубой матерной форме, выкопать себе могилу я отнёсся с пониманием. Понимая, что иметь в руках лопату гораздо лучше, чем не иметь её. Об этом ещё Чёрный Абдулла, кажется, говорил. Или там не про лопату было? Не суть. Заглубившись в грунт где-то по пояс, я уже точно знал, что стволы у них травматические, и, значит, если рот широко не разевать и глазами не хлопать удивлённо, шансы оставались. Не стопроцентные, но значительно лучше, чем никаких. Абреки ходили вокруг гоголями, булькая что-то на своём. Хохотали, задирая бороды к ласковому тверскому небу. Им было хорошо. А потом стало плохо.

В яме хрустнуло и айкнуло. Хрустнул черенок лопаты, а айкнул Миха Петля, надеясь на свой небогатый опыт школьного театрального кружка, где импозантная Наина Иосифовна учила тверичан и тверичанок базовым навыкам искусства лицедейства. Я к учёбе подходил, как и всегда, ответственно. И айкнул, как выяснилось, вполне убедительно. Героический кавказец лениво подошёл к краю ямы и плюнул в ней на неудачника, что сломал шанцевый инструмент. Но не попал. В меня не попал, зато попал в яму, потому что я выскочил из неё и дёрнул его вниз. А потом дважды прыгнул сверху, не жалея. Сломанных в яме стало двое, но польза была только от лопаты. Потому что штык от неё отлетел в дальнего брюнета, удачно попав краем по лбу. Удачно для меня: из раны хлынула кровь, заливая ему глаза и всё лицо. Так часто бывает, сосудов на голове много, бывает, что маленькая ранка кровит так, будто жить осталось минут пять от силы. Минус два.

Двое оставшихся рванули в разные стороны. Вслед одному я швырнул черенок от лопаты и даже попал, но толку от этого не было никакого. Догнавшая чурку палка только ускорила его. Зато освободила мне руки, дав возможность воспользоваться травматом того, который лежал под ногами, поскуливая. Тот, что бежал направо, бежать перестал. Кто ж так бегает? Кино, что ли, не смотрел? Зигзагами же надо, это даже я знал. А так, по прямой, от пули не убежать, даже если она резиновая. Коленки с внутренней стороны мягкие, им много ли надо? Вот один из чёрных шариков и уронил горца на мох, заставив орать так, будто ему и впрямь что-то отстрелили. И свой пистолет он выронил, то ли о корень рукой ударившись, то ли ещё по какой-то причине. Выстрел, раздавшийся с его стороны, только пару веток в лесу уронил, кажется.

И тут из лесу вышел Иваныч, в вытертом камуфляже, стоптанных кирзачах и легкомысленной синей бейсболке в сеточку с орлом и надписью USA California. Впрочем, и птица, и буквы были почти стёртыми, осыпашимися. И таким же осыпавшимся стал последний вертикальный кавказец, почти добежавший до деревьев. Палка в руках Иваныча встретила его неласково, на противоходе. Я тогда ещё не знал, что подполковник привык бить и стрелять только один раз.

— Салют, землячок. Чего забыл тут? — спросил он как-то невообразимо мирно и спокойно. Сам он, его голос и слова от всего того, что творилось на полянке, отличались неописуемо, ломая всю картинку.

— Да вот, на рыбалку собрался, червей решил подкопать, — вырвалось у меня неожиданно. Будто кто-то гораздо более уверенный, чем я, отвечал странному человеку в бейсболке. Который тащил за штанину неподвижного, как манекен, абрека, щёлкая при каждом шаге протезом левой ноги. Опираясь на окровавленную палку.

— Расползлись твои червячки, я гляжу, — он подошёл, выпустил из руки штанину джинсов, за которую тащил чёрного. Нога упала так, как у живых конечности двигаться по моему пониманию должны не были. А мужик в сетчатой кепке с козырьком протянул мне руку. — Сам-то вылазь. Рано в грунт. Шустро ты их, милое дело.

— Случайно повезло, — неожиданно даже для себя самого смутился я. И, кажется, даже покраснел. Или это отходняки были?

Мы как-то очень неожиданно подружились с юморным мужиком, хоть он и был сильно постарше. У него нашлось одинаково много историй и смешных, и поучительных. И друзей-приятелей-сослуживцев в каждом из фронтов, к которым он так и не примкнул. За недоразумение мне возместили моральный ущерб, хоть я и не просил. А на той пятьсот двадцать пятой BMW в кузове Е39, в багажнике которой я ехал на ту памятную рыбалку, он ещё два года катался. Правая-то нога живая, на «автомате» — милое дело. «Милое дело» — была одной из его бесчисленных присказок.