Штопанная жизнь. Часть первая. Петля

Глава 3 Уходим на закат

— Ништяк, Петля, ништя-а-ак! — он потирал ладони, будто в тайге у костра греясь, и синие узоры на фалангах пальцев плясали перед глазами.

Я сидел, зажав обеими руками, стянув на ладони рукава, точно такую же алюминиевую кружку, с точно таким же «чаем». Человеку непривычному пары глотко́в хватило бы, чтоб аритмию заработать или вообще в кардиологию отъехать. Я не то, чтобы был привычным, но за годы работы, так скажем, в отрасли со вполне определённым контингентом, научился многому. И давно не удивлялся, глядя, как вышедший из Майбаха господин густо мажет на ломоть чёрного хлеба сливочное масло или сгущёнку, а потом ест, откусывая бережно, подставив ладонь лодочкой, жмурясь от удовольствия. Игнорируя разносолы дорогого ресторана на соседних столиках, как и людей за ними.

— Ты пей, пей. Может, покрепче чего? — он со значением щёлкнул пальцем себе куда-то под нижнюю челюсть.

— Не, дядь Коль. Спасибо, что предложил, но не надо. Дел полно, думаю. А вот с чего взяться — не пойму никак, — я смотрел на сизый дымок над чашкой, будто ожидал прочитать ответ в нём.

— С начала берись, Петля. С начала оно завсегда сподручнее, чем с конца-то. Тем более конец лишний ты вон как ловко со двора проводил. Морда у тебя была волчья, конечно. Я уверен был, что завалишь его. Повезло пузатому, мог и обхезаться.

Я не среагировал. Потому что сам начисто забыл про то, что ТТ ненастоящий в тот момент, когда нажал на спуск. Слова деда, наверное, были дружеской поддержкой или чем-то вроде неё. За это, наверное, тоже стоило поблагодарить, хотя бы кивком. Люди с таким опытом и багажом, как старый Щука, советы давали редко и очень задорого. А просить помощи у них было ещё дороже. Мне же, эвон как, забесплатно мудрости отвалило — не унести. С начала начинать. Где ж только его взять теперь, начало то?

— Ты, главное, помни: пока живой — ничего не поздно. Всё сладить можно, пока ты на землю сверху смотришь, а не она на тебя, — хапанув «чаю», просипел сосед.

А меня аж передёрнуло, как Отката не так давно. Я слышал эти слова. В другом месте, в других обстоятельствах, от другого человека, но именно эти. Хотя, если вдуматься, сейчас я точно так же сидел с мудрым собеседником. Правда, вместо костра был кипятильник из спичек и лезвия. Как было сказано в одной книге, читанной относительно недавно: «Знаки можно замечать, можно игнорировать. Знакам всё равно».

— Спасибо за науку, дядь Коль, — глотнув, проговорил я. По-прежнему глядя пристально на чашку. Будто ждал, что из неё и впрямь тоже кто-то чего-то присоветует. Главное, чтоб зелёный палец не высунулся оттуда со словами «Должок!». От этих традиционных напитков всего можно ожидать.

— Не на чем, Миха, не на чем, — пожал плечами он. — Считай, должок списал на старости лет.

И меня тряхнуло снова. Я что, про палец из кружки вслух сказал, что он то же самое слово и повторил? Тревожный звоночек. Подняв глаза от кружки, я уставился на старого уголовника.

— Прабабка твоя, Авдотья Романовна, царствие ей небесное, — он повернулся в красный угол и перекрестился перед старой иконой. С которой на него взирали священномученик Киприан и мученица Иустина, — как-то помогла мне. Она под старость-то из судмедэ́кспертов в какие-то другие перебралась. Но вес и уважение в городе и в области имела. Суровая старуха была, не к ночи будь помянута. В ГеПеУ начинала, потом по всем буквам прошлась: МэГеБе, КаГеБе, ФэСеБе…

Про то, что мамина бабушка, баба Дуня, была человеком непростым, я знал с самого детства. Сперва наслушавшись шепотков соседок про то, что «к Дуньке-то, ведьме, родня какая-то приехала за наследством! Остальных, знать, всех со свету сжила, да и эти не заживутся, квартирка-то то у ней ох и недобрая!». А потом просто сложив факты: то, как быстро нам помогли с переездом и пропиской, и то, что прописка была не где-нибудь, а в Сорок Четвёртом доме на Чайковского. Это почти как пресловутый «Дом на набережной», наверное. Не знаю, в Москве бывал нечасто. Но вид и дух, если можно так сказать, нового старого дома угнетали и интриговали примерно одинаково. Про то, где и кем работала или служила баба Дуня, в семье говорить было как-то не принято. Как и лезть к старшим с дурацкими вопросами.

— Она мне в нужный момент чего-то там в бумагах правильно черканула. И я вместо того, чтоб на «Ямской тройке» прокатиться с ветерком в последний раз, в санаторий заехал, на пятёрку общего режима. «Тройка»-то — это зона такая лютая в Якутии. «Полярным волком» ещё кличут её, — пояснил старый особо опасный рецидивист Щука офонаревшему честному фраеру Петле.

Вот это новости. И тебе прабабка, старая чекистка, и сосед, явно живущий чересчур долго для его рода деятельности, имеющий слишком хороший дом в слишком хорошем районе… И это всё на фоне общего киношного продолжения дня. Ну что, вполне достойно. Режиссёру — моё почтение.

— Так что я, выходит, должен остался родне ейной. Петя-то, батька твой, помощи не просил сроду ни у кого. Да и не лез никуда, чтоб подтянуть можно было за что-то. Сам мог и головой подумать, и руками помахать, приди нужда. Помню, в девяносто третьем го́де цыгане надумали фабрику к рукам прибрать. А Сашка-то Лом тогда всё больше в другие стороны глядел, так что некому помочь было. Батяня-то твой мужиков собрал, стрелку забил ромалам, да и отбуцкали фабричные кочевых. Нарядно так, от души. Они приехали-то в кумачовых рубахах, как форс их бродячий велел. А уползали с ног до головы юшкой залитые. Отстоял папка фабрику тогда.

Эту историю я тоже слышал не раз. В непохожих версиях. Папа говорил, что приехала милиция и разогнала бандитов с золотыми зубами, оставив без зубов. В школе говорили, что у проходной фабрики не протолкнуться было от скорых и труповозок. Детям в любые времена свойственно преувеличивать. И вот теперь очередной вариант изложения: Павел Петрович Петелин, замдиректора по производству, произвёл уверенный отпор при рейдерском захвате едва ли не своими силами.

— И тебя путно воспитали родители, добрая им память, — он снова перекрестился на икону, где стояли рядом волхв-язычник и монахиня. Я «по долгу службы» многое знал и помнил, как и то, что Иустина и Киприан, по слухам, отводят бесов и ментов. Вера — вещь иррациональная, конечно. — Ты, вроде, не по нашим делам совсем, а честь и понятия понимаешь.

Тавтология, как и любой другой непорядок, привычно привлекла внимание. Старик, видимо, решил, что глаза я на него от кружки поднял из недоверия, и пояснил:

— Ну а чего ты зыркаешь? Честь, паря, она у каждого есть. Вон, у тех же цыган даже. На Черкассы зайдти, глянь — из тех, кто на памятниках там в креслах да на диванах сидит, каждый пятый по чести жил. Или седьмой… Двенадцатый, может? — он задумчиво поскрёб ногтем сивую щетину под подбородком. — Да тьфу ты, заболтал ты меня, Петля! Про одного старого бродягу как-то слышал, в Мордовии, в восемьдесят втором. На сходняке, говорят, в Воркуте, кажется, дело было. Я, говорит, среди чёрной масти бродяг — сам бродяга. Среди серых, мужиков — сам мужик. И тут ему один шнырь из местных: «А среди козлов?». А среди козлов я, говорит, впервые.

Недоверие в моих глазах и впрямь появилось, яркое, нескрываемое. Хотя я с детства знал, что от таких старых сидельцев что-то скрывать — гиблое дело. Но, если зрение меня не подводило, дед на самом деле был уверен в том, что эта история произошла не с Маяковским, а с каким-то уркой в Воркуте.

— Так и ты, Петля. Твои эти «трали-вали» — дело, вроде как, не сто́ящее. Но ты делаешь его во-первых с душой, а во-вторых, честно. За косяки свои платишь, добро помнишь, — продолжал крайне неожиданною беседу дед, с которым мы за год хорошо если половиной от такого количества слов перебрасывались через забор. К которому регулярно подходили граждане, которых можно было увидеть в телевизоре, в газетах… или в кошмарах. Подходили пешком, оставив транспорт, который стоил, наверное, как весь этот переулочек, в соседнем. Непростым человеком был дядь Коля Щука…

— Потому и говорю с тобой… по-соседски, — закруглил он мысль, кажется, смутившись. Последним, кого я ожидал бы лицезреть смущённым, пожалуй, был именно он. Ну и денёк сегодня…

— И советую. Тебе бы схорониться на время. Пузан-то, корешок твой, сейчас, поди, папаньке своему в телефон рыдает. За что получил — нипочём не скажет, а вот силой папкиной воспользоваться не забудет.

Пока я отстранённо осмысливал старомодную красоту слова «нипочём», где-то в голове будто бы шевельнулся мозг. Отметив, что дед бьёт все рекорды по попаданию «в десятку». И что Откаты, что старший, что младший, не самые удачные люди для выбора их во враги. Но страха не было. Я за себя после некоторых стародавних событий вообще почти никогда не боялся. И зацепить меня можно было только семьёй. И на этой мысли мозг дёрнулся снова, на этот раз недовольно. Видимо, моим поздним зажиганием, как говорил учитель на автоделе.

— Посоветуешь чего? — без особой надежды или дальнего прицела покосился я на соседа.

— А хрена ли тут советовать? Валить пухлого ты под камерой не стал, это по уму, конечно. Но коли его в ближайшие пару месяцев легавые холодным найдут — тут будут в минуту. Это ж не мотив, а мечта прокурора, к бабке не ходи!

На этих словах Щука неожиданно повернулся к иконе и снова перекрестился. Будто говорил о какой-то конкретной бабке. Которую опасался даже покойную.

— И что Алинку учить не стал — тоже дело. Оно, конечно, любовь-то любовью, да про ваш разлад все давно толкуют. А бабы, они такие. То тишь да гладь, а как прихватишь за жопу её, голубу, да с такой доказухой железной — враз вся любовь в сторону. И сразу побои снимать, фотокарточки слезливые, звонить всем подряд, адвокаты толпами… Тьфу! Я потому один и живу давно, — и он, кажется, второй раз смутился. Ровно в два раза больше ожидаемого от старого особо опасного.

— Серёжа-то, Откат старший, в большой силе нынче. Думает, Бога за бороду взял. Кресло высокое, облисполком, — дед поджал губы и качнул головой со значением. — Но болт-то с винтом на всякого найдётся. Или перо да пуля. Валить тебе их, я так думаю, не с руки пока. Так что по своей схеме сыграешь. Ты в болтах с винтом кумекаешь всяко побольше моего. Про то, как ты всю область подсадил на эти твои шарики желатиновые, мы с воли когда узнали — всем лагерем хохотали! Это ж надо было удумать: всех волко́в позорных под стволы поставить, а потом заставить друг в дружку палить! Да чтоб они сами тебе за то и платили ещё!

Это история была старая. Тогда про пейнтбол, стрельбу шариками с краской, мало кто знал. А я на одном из складов, очень негласных, куда пришёл забирать оплату за чей-то день рождения, отпразднованный в Завидово, нашёл гору ящиков. И даже документацию к ним, заботливо украденную вместе с грузом. И едва не спалил к чертям всю нервную систему, стараясь не подавать вида, насколько этот «беспонтовый порожняк» был понтовым. И забрал целый контейнер, сорокафутовый. За какие-то совершенно смешные деньги, даже в памяти не отложившиеся. Дороги из скандинавских стран, с Мурманской и Калининградской таможен, вели через Тверские земли. Которые, как я уже вспоминал, были не воровскими, а бандитскими. И сидели вдоль тех дорог волки. «Тверские волки», старшим у которых был тот самый Лом, о котором говорил недавно Щука. На тех складах много чего было. Что-то и с пятнами красно-бурыми.

А шарикам и смешным несерьёзным автоматикам с банками для тех шариков, я нашёл самое прямое применение. Через неделю на закрытой турбазе убивали друг друга понарошку бандиты. Через две — менты. Через три — бандиты убивали ментов. И наоборот. И всё понарошку. Через месяц пейнтбольных клубов стало гораздо больше, многие заимели себе свои собственные. Но, как говорил худой тогда Слава Откат, с такой маржой, как наш, не работал ни один из них. Торговать купленным за бесценок вообще очень выгодно. Выгоднее только отжатым бесплатно.

— Вот и думай, Петля. Умишка-то тебе с лихвой отгрузили, на троих, раз из-под таких молотков выбирался. А тут — подумаешь! Сын какой-то шишки из облисполкома. Но насчёт того, где он тебя обнести может, ты подумай крепко. Эти такого не простят точно. И всё, до чего ручонками своими липкими дотянуться смогут, или заберут, или измацают.

И дядя Коля смутился в третий раз, отведя глаза. А я не обиделся на правду. Потому что если сознательно долго закрывать на что-то глаза, то грех обижаться на того, кто тебе их открывает. Даже если и чуть позже необходимого, когда ты и сам вроде как справился.

— А ты сам, дядь Коль, что бы сделал? — включился наконец-то старый Миха Петля. Который умел соображать быстрее многих, потому что точно знал с очень раннего возраста: ты или быстрый — или холодный.

— Как-то песню слыхал по радио одну. Там про поезда было душевно. Слов-то не упомню, но смысл в том, что на вокзале душа не только у вора поёт и отдыхает. Вокзал, паря, он как врата райские. Оттудова можно хоть в Юрмалу, хоть в Сочи, хоть куда, — мечтательно закатил странно-жёлтые, и вправду похожие на щучьи, глаза старик.

— Хоть в Соликамск, — вернул я его в реальность без пощады. Грубовато вышло. Но, если жизненный опыт мне не врал, в этой среде так было можно и нужно. А опыт не врал.

— Можно и в Соликамск, — согласно закивал он. — Но если можно в Сочи, то зачем рваться на рудники?

— Резонно, — кивнул и я. Это была одна из любимых фраз папы, перешедшая ко мне по наследству.

— Ещё бы не резонно, — довольно ухмыльнулся Щука. — Не тупее паровоза, чай. Вот и я б на твоём месте полуторку свою бросил где-нибудь, а сам дальше на перекладных. Гро́ши-то есть ли?

— Водятся, вроде, — небрежно кивнул я. Брать денег у воров просто так — примета, от которой чёрные кошки, как говорится, разбивают зеркала пустыми вёдрами. То есть не просто к несчастью, а к… к полному.

— Вот и хорошо. С ними-то завсегда лучше, чем без них. Так что и молодец, что ханку пить не стал, вишь как оно ладненько всё складывается? — почему-то мне в его воодушевлении почудилась фальшь. Или не почудилась?

— Благодарю, дядь Коль, за чай вкусный, за разговор добрый. Пойду, пора мне, — встал я, задвигая стул на котором сидел.

— А и давай. А домой-то, коли гро́ши есть, и не ходил бы, может? — со значением уточнил он. — Я, помнится, в Ростове как-то загорал, на улице Горького, в Богатяновском централе. Там один пассажир всё сказку читал. Автора не запомнил, помню только, что стрижка у него бабская была, под каре, и усишки тараканьи. Так вот там, паря, так было сказано: не слушай, сынку, баб! Судьба, говорит, твоя — доля бродяжья да финка калёная. Давнишняя сказка была, довоенная ещё. А с той поры, гляди-ка, особо ничего и не поменялось.

Я покосился через плечо, чуть задержавшись перед выходом. Но на этот раз фальши не ощутил и не заметил. Вполне возможно, что за отсиженные десятилетия дядя Коля и вправду не добрался в тюремной библиотеке до «Тараса Бульба», или, как в случае с Маяковским, запомнил сказанное так, как услышал. Но дело было не в этом. Главным было то, что я снова поймал себя на той неожиданной прошлогодней мысли, что нет никакого значения, как говорятся слова. Слова вообще значения имеют немного. А вот о том, как причудливо сплелись бессмертная русская классика и не менее бессмертный блатной фольклор, можно было и задуматься на досуге. Например, в поезде. По пути, например… Да куда угодно. Ну, кроме Соликамска, пожалуй.