Штопанная жизнь. Часть первая. Петля

Глава 19 Где найдешь, где потеряешь

— Стас, принеси мне контракты за этот год и прошлогодние, с сентября, — попросил я, вроде бы, тихо и спокойно, но юрист дёрнулся. Правда, тут же собрался, кивнул и вышел, задвинув привычно кресло.

— Дядь Са-а-аш… А ты вопросы эти, про бабулю-покойницу, кому задавал? И… как? — уставился я опять на Иваныча.

— Ну ты совсем-то «сапога» из меня не делай, Миш, — спокойно отозвался он. — Я как первую пометку на документах увидел, так сразу интерес-то и приподутратил. И больше конкретно бывшим начальником областного бюро судмедэкспертизы не интересовался.

Должность он назвал раздельно, медленно. Вроде как, чтобы даже я понял, что справки он наводил о начальнике, а не о зам начальника. А старушка с неожиданными пометками просто мимо крокодила, как в одной книжке было написано. Я кивнул, давая понять, что подобную осмотрительность оценил и одобряю.

— Там, думаю, какие-нибудь флажки-маячки стоят кругом, как у жерлиц на зимней рыбалке. Чуть потянул — хлоп! И флажок махнул, — продолжил он.

— Или пулька вылетела, — таким же спокойным тоном перебил я.

— Ну… ну я не стал бы и такого варианта исключать. Потому и заглядывал не туда, где можно было на флажки те напороться.

— А ты много их видал, тех флажков? Знаешь, кто, на кого и как их ставит?

Он опустил глаза и покачал головой отрицательно. Сильный, верный, надёжный воин. Но воин. Не чекист.

— Значит, чисто гипотетически сюда в любой момент могут нагрянуть скучные дяденьки, и я с ними на скучной машинке поеду в нарядный домик с колоннами на набережной, — резюмировал я. Без обиды или тем более злобы, просто констатируя факт.

— Ну, прям так-то вряд ли, — поднял глаза Иваныч. — Она когда ещё служила-то. Стаж экспертный в бюро один на тридцать лет почти. Правда…

И он снова опустил глаза, а с ними и плечи.

— «Правда?»… — вопросительно протянул я, предчувствуя недоброе.

— Ну… Я там в архиве больничном протокольчик глянул. Ну, тот, что посмертный, по вскрытию, — он потянул и ослабил узел галстука. У нас не было в агентстве дресс-кода. А у Иваныча был. Пиджак и рубашка с галстуком смотрелись на нём гармонично, как китель с орденскими планками.

— Не томи, — попросил я. — И причём тут больница?

— Ну я ж говорю, искал-то про начальника материалы, а он в больничке помер. Вот и полез в архив, у меня там, в горбольнице, знакомая хорошая служит, давнишняя. Ух, мы с ней в восемьдесят девятом… ну ладно, не про Машку речь-то. Короче, запустила она меня в подвал с архивом, а там сыро, мышами воняет, света нет, и камер, выходит, тоже нет. Сама-то по делам куда-то пошла своим, а я час там блуждал в потёмках. Вот и это… Сам гляди, короче.

И он протянул мне смартфон, на экране которого открыл какое-то фото.

Протокол патолого-анатомического вскрытия, форма №013/у, девяностый год. Круглова А. Р. Причина смерти: острая коронарная недостаточность.

— Ну и? — покосился я на Иваныча, не понимая, в чём дело.

— Подпись глянь, — буркнул он хмуро.

Я подвинул картинку пальцем. Глянул. Моргнул. Глянул ещё раз. Отвёл глаза, вернул и посмотрел в третий раз. Картинка на фотографии предсказуемо не поменялась. Протокол вскрытия Кругловой А. Р. был подписан… Кругловой А. Р.

Я вслед за дядей Сашей оттянул воротник свитера. И шумно хлебнул остывшего чаю, вернув смартфон хозяину.

— Тёзки? — версия прозвучала неуверенно. Очень.

— Может и тёзки. Только подпись-то её, прабабкина, — вздохнул он. — Я другие смотрел протоколы, для сравнения. Выходит, сама себя Авдотья Романовна и осматривала, и потрошила, и зашивала-пудрила.

— Ну, положим, пудрить-то она наверняка умела всем на зависть. В таких органах служила, там пудрят — мама не горюй, — кивнул я. Понимая, что скучные дяденьки — это ещё полбеды. Тут как бы сама прабабка не вошла в кабинет. Сколько ей сейчас было бы, сто? Сто двадцать?

— Михаил Петрович, к Вам Шкварин, — сообщил вдруг селектор голосом Веры.

— Пригласи, — ответил мой речевой аппарат, проигнорировав отчаянные попытки мозга вспомнить, о ком шла речь. И жесты Иваныча, которые означали что-то явно отличное от прозвучавшего приглашения.

Дверь в кабинет открылась и в неё вошёл высокий крепкий мужик с цепкими глазами. Я оценил его почти искреннюю улыбку и краем глаза отметил движение правой руки Иваныча, который оказался за спиной вошедшего.

— Здорово, Миха! Как сам? — крепкий в три шага преодолел разделявшее нас расстояние и протянул руку. Которую я и пожал, не найдя причин пренебречь рукопожатием.

— Александр Иваныч, а чего это у тебя так подмышкой щёлкает странно? — не оборачиваясь, спросил он у дяди Саши.

— Кардиостимулятор барахлит, Петюня, короти́т временами, падла, представляешь? Даже в больничке вчера был, да прогнали. Это, говорят, к слесаря́м и электрикам, и вообще, тебе, говорят, товарищ, на кладбище давно прогулы ставить устали!

Подполковник молотил ахинею густо и уверенно, как обычно. Но глаз при этом с меня не сводил. И выражение их меня при других обстоятельствах очень насторожило бы. Настолько, что и под стол мог бы рухнуть от греха. Но я смотрел на вошедшего, держа его руку в своей.

— Это бывает со стимуляторами. А ты в порядке, Петля? Лицо у тебя странное, — голосом, в котором едва-едва угадывались настороженность и напряжение, спросил неизвестный Петюня. Внезапно ставший известным.

Петя Шкварин. Шкварка-Какашка. Мальчик, не окончивший сельскую школу. Тот, кого нашли на пригорке, бледного и холодного, с бескровным лицом. И телом. И похоронили на краю, на самом отшибе кладбища.

Тот, кто единственный из класса получил в другом варианте развития событий золотую медаль. Поступил в Тверское суворовское училище. А оттуда вышел молодым офицером, выбравшим призвание. То самое, которое подразумевало иметь чистые руки и не увлекаться тёплыми головными уборами. И последние лет десять служил в том самом доме с колоннами, о котором совсем недавно шла речь у нас с замом по безопасности.

Я бы сейчас от ушанки не отказался, пожалуй. Потому что голова раскалывалась так, что очень хотелось её хоть чем-то обернуть, мягким и тёплым. Или холодным, даже лучше было бы, пожалуй. Пульсирующая боль колотилась в самом центре мозга, как в тот раз, на гранитных ступенях бежецкой «СпиЦЦы».

— Мигрень, Петь. Замучила, зараза. Хуже, чем ритмоводитель у Иваныча. Проходи, присаживайся. Чай будешь? — я не ожидал, что голос будет хоть немного нормальным. Но он внзапно не подвёл. Оказавшийся вполне себе человеческим. Но глуховатым и сдавленным, как у того, кото мучила сильнейшая головная боль.

— Чаем сыт не будешь, но не откажусь, — ответил он, выпуская мою ладонь и направляясь к дивану. Потому что с него обзор был лучше, чем из-за стола. И сектор обстрела.

— Может, по граммульке, в самом деле? — оживился Иваныч, вынимая из-за пазухи пустую руку и отходя обратно к своему креслу.

— В гостях воля не своя, как говорится, но я бы не отказался, — сообщил с дивана майор ФСБ. Несколько дней назад бывший заброшенной могилой на поселковом кладбище. Я не стал удивляться. И так больно было.

— Вер, звякни нашим дорогим друзьям из солнечной Кахетии, — попросил я у коробочки громкой связи, нажав нужную кнопку. — Пусть сообразят чего-нибудь на скорую руку. Мы с гостем решили пообедать. Впрок.

— Да, Михаил Петрович, — сообщила коробочка.

— А неплохо у вас служба налажена, — похвалил Петя.

— Ну а как ты хотел, — включился тут же Иваныч, бросая время от времени на меня испытующие взгляды. — На том стоим. На пустое брюхо никакого креативу не выдумаешь, мозги — самый энергозатратный орган в туловище!

— Они же не в туловище, — прищурился на него майор.

— Это смотря как оголодать. Вот, помню, сидели мы под Урус-Мартаном. На второй день казалось, что мозги прямо в брюхо провалились. А когда «Буратины» со «Змеями Горынычами» работать начали — думал, что и дальше полетят, мозги-то.

— Нам на учёбе рассказывали про ту зарубу, — серьёзно кивнул Шкварин.

— Нашли, чего рассказывать, — буркнул Иваныч. Он часто так делал: начнёт рассказывать какую-нибудь историю, потом вспоминает что-то из того, что предпочёл бы забыть раз и навсегда, и замолкает, нахмурившись. Вот как сейчас.

— Зовите тогда Демосфена вашего, чтоб два раза не рассказывать. Вы же без него всё равно ни слова не скажете, агенты… рекламные? — предложил майор, имея в виду Стаса. Показывая разом и начитанность, и осведомлённость, и даже неожиданное для его службы чувство юмора.

Потирая загривок и лоб обеими руками, я дошёл до шкафа, где хранился запас подарков. Там было много всего, и как-то вот не остановило ни то, что до обеда ещё час с лишним, ни то, что цель визита товарища майора так и осталась не выясненной. Будущее, как известно, туман. В прошлом — то ад, то рай. Кому, как не мне, знать это наверняка?

Когда Вера, предупредив, открыла двери, мы вчетвером сидели за длинным столом. С бокалами и лицами, от безмятежности далёкими крайне. Но приход провианта встретили со сдержанным одобрением. Руководитель проектов к вопросу подошла ответственно, подносы с грузинскими разносолами внесли три девчонки, вместе с ней, поставили перед нами и вышли. Не потратив ни секунды лишней.

— Нет, определённо хорошо у вас тут личный состав отрабатывает, — задумчиво сообщил Петя, когда за последней из девчат закрылась тяжёлая дверь.

— Повторяешься. Говорил уже, — хмуро заметил Иваныч.

— Так. Не ссоримся, горячие тверские дядьки, — поднял я руки. В одной из которых был бокал. Словно как раз для тоста. — За содружество родов войск!

— Будем жить, — хором отозвались майор и подполковник. И впервые улыбнулись, все, даже Стас.

Готовя тот самый выездной квест на Кольском полуострове, забаву для богатых и в какой-то степени даже знаменитых, мы с ребятами набрали много материала. Каждый из нас знал, что «креатив», или «забавная брехня», как я трактовал явление на родном языке, должны были основываться на железных фактах, аксиомах, столпах сознания. Или на инстинктах с рефлексами. И обладать парой-тройкой, так скажем, допущений. Из-за которых привычная историческая правда начинала играть по-новому. Было так и с историей той самой пресловутой Гипербореи, которую нашёл в Ловозёрской тундре Александр Васильевич Барченко. Или не нашёл.

Собирая «базу», мы накопали очень много интересного. И тебе опыты с массовым сознанием, и забытые учения и религии древних цивилизаций, и сверхвозможности сверхлюдей, такие актуальные на заре Советской власти. Но наше агентство отличалось тем, что никогда не играло «вторым номером», не бегало по проторенным дорожкам. Свои дорожки мы торили, наблюдая потом с усмешкой, как подхватывали идеи и задумки коллеги и конкуренты. У многих прямо хорошо получалось, они собирали сливки и стригли купоны, запуская «тренд» и «вирусясь». Некоторые из моих ребят даже злились, что «нашу тему окучивают» другие. Не знаю, не думал об этом никогда. Мне было интересно выдумывать и делать, а не тиражировать и масштабировать. Не самый современный подход, наверное. Но мне навсегда врезались в память слова отца о том, что всех денег не заработать. И о том, что источник всех бед — свободные руки и избыток средств. А чаще всего я просто увлекался новым проектом, и считать чужие деньги становилось просто некогда. Да и не любил я этого.

В той подготовке мне запомнилось одно интервью. Канал был не федеральный, по картинке и разговору это считывалось сразу. Начальник отдела научного использования и публикации архивных документов Государственного архива Мурманской области, человек увлечённый и глубоко эрудированный, рассказывал о той самой экспедиции Гиперборейских поисковиков. И о подготовке к ней. И о самом Барченко. Но без эзотерического восторга или экзальтированных придыханий, а так, как я сам любил: чётко, с фактами и цитатами из Булгакова, для вящей наглядности. Причём, не близкими к тексту цитатами, а дословными, что я оценил. Как и лёгкую иронию архивного деятеля. Он, вроде бы, оперировал фактами, сухими, как жёлтые страницы машинописного текста, на которых они и были изложены, но умудрялся как-то неуловимо выражать своё к тем фактам отношение. Подчёркивая, что каждый непременно имеет право на собственное мнение, и он лично никого ни в чём убеждать или переубеждать не берётся, потому что дело это неблагодарное.

Я слушал и смотрел с интересом. И будущий сценарий квеста вырисовывался линиями чёткими и изящными. И новые факты в канву вписывались идеально.

В далёком 1921 году прибыл в Заполярье яркий персонаж из столицы, научный деятель, организатор и исследователь. С группой поддержки из семьи и близких друзей. Получил жилплощадь и офисные помещения. Наладил вопрос со снабжением и питанием. Выбил из губкома, или кто там тогда был главной властью, приличные бабки на обеспечение деятельности. И отчалил в тундру. По бумагам — подбивать баланс активов богатейшей и перспективнейшей Мурманской губернии-области, оценивать их потенциал для молодой тогда Советской власти и народного хозяйства. В частности, изучать методы промысла морских водорослей, пригодных для корма скоту и спасения населения от свирепствовавшей цинги. И попутно нашёл Гиперборею. Ну, с кем не случается, мне ли не знать теперь?

Проведя лето в тундре, на озёрах, Барченко вернулся в Мурманск и отчитался спонсорам: богатств у области — лопатой не отгрести. И тебе свинцово-серебряные руды, и жемчуга́ бесчисленные, и скот, и рыба, и прочие дары моря. Но как добывать руду в мерзлоте — пока науке не известно, подсчёт жемчугов начат, но не закончен, скотина шляется по тундре без присмотра, а рыбу лопари не умеют заготавливать впрок: нету у них навыков соления, квашения и копчения. Засим, товарищи дорогие, позвольте откланяться, ибо найденное мною помимо лопарей и водорослей имеет значение государственное, и необходимо мне о том поведать срочно товарищам Ленину и Дзержинскому. Лично.

Я представил тогда, как высокий и крупный седой мужик в круглых очках со значением говорил эти слова комиссарам Совета Рабочих, Крестьянских, Красноармейских и Рыбацких депутатов. Которые живого профессора слушали, как неграмотные селяне — попов при царском режиме, распахнув глаза и рты. И не задавались, как многие до и после них, вопросами о происхождении научных званий. Им плевать было на то, что профессором этот оратор стал в Мурманском Морском Институте Краеведения. Который он сам же и основал, прибыв на полуостров. Сразу после того, как Красная Армия погнала оттуда недобитую контру. Будто чуть-чуть разминувшись с ней, недобитой. И про то, чьи именно подписи стояли на удостоверениях и мандатах, комиссары тоже не задумывались. Зачем? Этот, в очках, в МОСКВЕ был! ЛЕНИНА ВИДЕЛ! И опять к НЕМУ собирается. И про нас, героев, ЕМУ расскажет! ЕМУ и самому Железному Феликсу!

Да, в эпоху перемен жить тревожно. Но многим выгодно. Главное, чтобы потом не нашли. Но когда дела идут в гору — так трудно останавливаться на достигнутом. Поэтому видный северный учёный, писатель, организатор, человек, нашедший на вечных камнях тундры следы древней цивилизации, стал консультантом спецотдела ОГПУ. Считая, наверное, что получил, наконец, ту самую бумажку, окончательную, фактическую, броню. До 1938 года, когда его расстреляли.

Слушая Петю Шкварина, в этом варианте развития событий ставшего майором ФСБ, а не покинутым давно осевшим холмиком на краю погоста, я думал. Хрена ли мне, как водится, ещё оставалось? Да и привык я так, чтоб без предварительной мыслительной работы рта не разевать лишний раз. Жизнь приучила. Это не нынешние времена, когда никто ни с кого почти «за базар» не спрашивает. Вот и развелось знатоков мамкиных в политике, экономике, в истории даже. А вот слова гостя из дома с колоннами, которого я ждал и к разговору с которым готовился заранее, пусть и недолго, узнав от Иваныча про те самые «флажки», очень удачно ложились в историю того интервью. Я тогда ещё, помню, думал, глядя на логотип Главного архива Мурманской области, ГАМО, что неплохо было бы завести канал какого-нибудь вымышленного Главного археологического музея Новгородской или там Нижегородской области. И там выкладывать ролики по альтернативной истории и обсуждать всякие модные загадки прошлого. Кому снимать у меня было, кому сценарии писать — тоже. Видосы были бы такие, что Коламбия Пикчерз позавидовала бы люто. Зарядили бы таргетинг, набрали подписчиков и пошли рекламу собирать. А если бы знающие люди начали возмущаться — ответили им совершенно честно: а вы чего хотели от продукции «ГАМНО рекордс»?

Но как бы то ни было, выходило, что архивный деятель зря иронизировал тогда. И признавался с честными глазами, что документов о Гиперборее и о результатах повторной экспедиции в его запасниках не было. Их там быть и не могло. Они все лежали в других фондах другой области и другого ведомства, не музейного ни разу. И грифы на них сидели те же, могильные, как и на прабабкином деле.