Штопанная жизнь. Часть первая. Петля

Глава 20 Призраки прошлого

— Вот такие пироги, мужики, — подвёл итог железный гость. Не ставший Какашкой во всех смыслах слова.

Стас покачивал в бокале напиток, к которому так и не притронулся, хоть и чокался с нами, не пропуская. Иваныч тоже чокался, кроме привычного третьего тоста, но по нему не было заметно, что себе он наливал больше прочих, сообразно возрасту, званию и массе. Петя пил равнодушно, как воду. Даже обидно немного делалось за хороший, дорогой продукт. Я же думал о том, что с этими голографическими наслоениями одной памяти на другую имел равные примерно шансы и спиться и чокнуться.

Но эти мысли скользили как-то неявно, фоново, не отвлекая от других. Жалеть себя было некогда. Папа снова был прав.

Бабка оказалась ещё загадочнее, чем представлялась в первый раз, когда мама рассказывала о ней маленькому Мишутке в деревенском доме, не веля ходить к тому, пятому по левой стороне. И куда интереснее, чем после той истории дяди Коли Щуки, которого она зачем-то спасла от верной смерти в злом якутском лагере. И тревожнее, чем вот только что буквально, когда выяснились неожиданные детали её биографии. В особенности запомнившиеся чёткой и ясной подписью, сделанной, кажется, перьевой ручкой с чёрными чернилами или тушью. Свидетельствовавшей о том, что товарищ судмедэксперт Круглова, Авдотья Романовна, сама себя вскрыла. Или скрыла?

Петя спокойно, но скупо, тезисно, рассказывал о заре революции и первых годах становления молодой республики. О формировании линии партии и роли спецслужб в этом важном и нужном деле. И о ярких запоминающихся персонажах, что пытались до поры успешно совмещать образы верных ленинцев и пламенных дзержинцев, приверженность делу большевиков и трудового народа с простым и объяснимым человеческим стремлением к хорошей жизни лично для себя. Фамилии Бокия, того самого Барченко, Блюмкина и Богданова, почему-то все на «Б», звучали над столом. Вызывая внутри протяжное, долгое междометие. И тоже на «Б».

Я вспоминал истории про Яшу Блюмкина, начальника личной охраны Троцкого, который был известен неожиданной для своей национальности тягой к порывистым действиям, насилию и эпатажным поступкам. Кажется, именно про него была та байка, когда в кабинет закинули с улицы бомбу, и она, взорвавшись, разворотила там всё, что можно было. А вслед за взрывом из окна высунулся невредимый иудей и расстрелял бомбистов из нагана. Породив в революционном городе волну жутких и невероятных слухов о том, что красным дьяволам помогает сам Сатана. А на самом деле просто успев нырнуть перед самым взрывом в открытый по счастью сейф.

Были истории и о первом в мире институте переливания крови, который курировал, почему-то, Луначарский. Про Александра Богданова, главу того института, приходившегося просвещённому наркому шурином, ходили по Москве слухи похлеще, чем о графе Дракуле из уже написанного, но не такого популярного тогда романа Брэма Стокера. Вот в такой компании и служила Авдотья Романовна Круглова, урождённая Гневышева, наследница утерянного состояния Бежецких купцов и промышленников-миллионеров. Так и не найденного, к слову, состояния.

Товарищ майор смотрел за моей реакцией пристально, взглядом, положенным по должности и званию. Я взирал на него исподлобья, хмуро, вполне сообразно и моей репутации душнилы, и вновь приоткрывшейся информации, и ситуации в целом. Одинаково, в общем, мы друг на друга смотрели. Без энтузиазма. Потому что ни один из нас не знал, чего ждать от другого, и можно ли ему, тому, другому, доверять. И опыт прожитых лет так же хмуро подсказывал, что нельзя. И мне подсказывал, и Шкварке. Хотя, какой он теперь Шкварка? Тяжёлая огнемётная система он, «Буратино», о каких не так давно вспоминал дядя Саша. Тоже без всякой радости.

— Вот такие пироги, — повторил Петя.

— Интересная история, — вздохнул Иваныч. — Легенды и мифы Древней Греции плачут от зависти. И эти ихние, грецкие конники, которые мало говорили.

— Лак-к-коники, — не выдержал Стас.

— Ну да, я так и сказал, — согласился подполковник. И замолчал. Словно его привычные и извечные жизнелюбие и говорливость внезапно очень устали.

— История познавательная, это точно, — кивнул я. — Принимая во внимание авторитет и реноме твоих коллег, Петь, я даже сомневаться в ней не стану. Хотя очень хочется, конечно, как в том кино воскликнуть: «Брехня-а-а!».

Я скосил глаза к носу, сопроводив реплику ещё и образом знакомого с детства киногероя. Мужики сдержанно посмеялись, даже Стас. Надо было чуть снизить градус фантасмагории и мистики.

— Но один вопрос не даёт мне покоя сильнее остальных. С какой такой радости и за каким таким интересом ты надумал поделиться этими сведениями из давно и надолго закрытых архивов именно со мной?

Мы с майором смотрели друг на друга совершенно одинаково. Без угрозы и без страха. Но с ожиданием. Мы оба ждали друг от друга информации, недостающей каждому для завершения важного анализа и составления выводов.

— Я, сугубо между нами говоря, в числе прочих обязанностей контролирую некоторые, так скажем, действия и бездействия вокруг ряда… хм… маркеров, — он не выглядел смущённым. На лице была скорее лёгкая досада. Вот только чем вызванная? Необходимостью искать привычные слова для объяснения непривычных явлений? А чем тогда была вызвана эта необходимость?

— История, как ты знаешь, Петля, хранит множество тайн. Часть из них охраняется государством. Не просто табличками и бархатными канатами с надписью: «экспонаты руками не трогать». Некоторые тайны настолько важные, что их государство охраняет даже от себя самого. Или наоборот.

Стас звякнул бокалом, поставив его на столешницу как-то неожиданно неловко для него. И сам вздрогнул от этого звука. Иваныч только поморщился. Мы с Петей сохраняли одинаковые лица. Да, если бы это всё было в кино, я бы подумал, что сцена начинала затягиваться.

— Допустим, — ответил я, стараясь сохранять спокойствие. — Повторю вопрос. Я каким боком к тем загадкам истории, которые Родина прячет сама от себя?

Дядя Саша довольно крякнул, одобрив, видимо, формулировку. Стас дважды кивнул, отрывисто, будто заикаясь даже в жестах.

— Авдотья Романовна Круглова была связана с целым рядом определённых явлений, память о которых, как ты красиво сказал, Родина очень бережно хранит. Её жизнь и, что характерно, смерть тоже содержат некоторые неоднозначные факты. О которых положено знать очень усечённому кругу лиц. Поэтому любой, даже скрытый, интерес к её персоне, отслеживается. В особенности скрытый, — пояснил он. А Иваныч опять опустил глаза и плечи, явно переживая за свою промашку. Ну кто ж знал? А потом вскинулся, пристально глядя на меня. Я же сразу предположил, что вслед за ним придут чекисты. Значит, что-то знал, подозревал, но не сказал?

— Я, Петь, два варианта развития событий пока вижу. Первый: ты мне говоришь, что в ту сторону истории семьи мне смотреть не надо, а лезть — тем более. Мы бьём по рукам и расходимся бортами. Ну, если надо, я ещё где-нибудь распишусь обязательно. И мои люди тоже.

Майор время от времени кивал в такт моим предположениям. Молча.

— Второй: ты говоришь о том, что я уже знаю слишком много для того, чтобы отделаться подписками. И в моём агентстве случаются некоторые… кадровые перестановки в высшем эшелоне. Второй вариант мне предсказуемо нравится меньше. И я хочу не уверить или убедить тебя, а доказать фактами то, что знаю не настолько много, чтобы пропасть с радаров, отравившись сухпайком, телефонной трубкой или уколовшись зонтиком. Это возможно?

В кабинете стало очень тихо. Стас замер, словно превратившись в статую удивлённого суслика-юриста. Иваныч держал ладони прижатыми к столу. Напоказ, выразительно. Я видел, как побелели у него кончики пальцев. И медленно передал ему квадратный листочек от обычного липкого блока для записей. Жёлтенький квадратик нашёлся под тарелкой с хинкали на моём подносе, который беззвучно поставила передо мной Вера. Я еле заметил торчавший уголок. И вытянул его осторожно, в момент, когда дядя Саша громко выдал очередную чрезвычайно развесистую реплику удивлённого без меры военного в ответ на какой-то исторический революционный момент, раскрывшийся после слов Шкварина с неожиданной стороны.

«Приехал один, машина перед главным входом, регистратор включен. Ребят отпустила, машина Иваныча перед чёрным ходом». Вот что было на том квадратике. Вера продолжала поражать работоспособностью и оперативностью. Хороших ребят я подобрал, всё-таки. И впрямь семья.

Дядя Саша прищурился в листочек, глянув поверх него, как насторожился Петя, внимательно смотревший за нашими действиями. Ему с той стороны стола не было видно, что же таил в себе жёлтый квадратик. И откуда он взялся, майор вряд ли заметил. Хотя мало ли чему и как их там учили? Но сидел спокойно, только чашку чайную как-то странно поставил, неудобно. Но смотря для чего. Для того, чтобы махнуть рукой и окатить подполковника горячим, а посуду запустить в полёт мне в голову — вполне удобно, наверное.

— Мы, Петя, все тут очень ждём твоего ответа на Мишин вопрос, — проговорил Иваныч. Сложив и убрав листочек в нагрудный карман. Но руку из-за лацкана пиджака не вынув. Подав правое плечо чуть назад.

— Барахло у тебя кардиостимулятор, Александр Иваныч. Менять надо. Щёлкает, как предохранитель на ИЖ-71, — заметил майор как-то равнодушно, продолжая смотреть мне в глаза цепким профессиональным взглядом. Которым наверняка видел в кабинете всё и всех, даже Стаса, сидевшего от него слева, вне поля зрения. Чуть отодвинувшего кресло от стола и поменявшего положение тела так, чтобы мгновенно вскочить.

— Не люблю менять старые вещи, пока работают. И порядки тоже, — отозвался зам по безопасности. Глядя на Шкварина точно так же, как тот смотрел на меня. Но по чекисту не было заметно, что три настолько пристальных взгляда с разных сторон его хоть как-то смущали или вообще заботили. Как и служебный пистолет подполковника. Снятый с предохранителя.

— Я тоже. Поэтому и пришёл сам и один. Данные о внезапном интересе к покойной Авдотье Романовне пока есть только у меня. И могут только у меня и остаться. Если у Александра Ивановича не коротнёт внезапно ритмоводитель. Тогда по-всякому может выйти. По инструкции все мои дела передадут руководству. Дальше гарантировать то, что связь генерала-лейтенанта Кругловой с семьёй Петелиных не выявится, я не смогу.

Звание бабы Дуни прозвучало если не как гром среди ясного неба, то очень похоже на то. О том, что таинственный судмедэксперт имела особые заслуги, говорила и квартира в хорошем доме, и его обстановка в те годы. Я помнил, как мама с папой ахали, ходя по комнатам. Там не было золотых статуй в полный рост или драгоценных унитазов. В те годы о достатке семьи могли говорить и менее яркие детали: кафель, сантехника, мебельные гарнитуры и хрустальные люстры. Они и говорили. И их рассказ подтверждал весомым многозначительным урчанием старый, но надёжный и по-прежнему дефицитный ЗиЛ-Москва. Но чтоб генерал…

— Со своей стороны могу обещать то, что данные дальше не пойдут. Если пойму твою, Петля, мотивацию, и поверю в неё. И сам решу, на какой уровень допуска и глубину тянет то, что вы уже накопали, — завершил он мысль. Чуть двинув правую кисть к чашке с чаем. Которая, я будто чуял это, была готова в любой миг полететь мне в голову.

— Дядь Саш… передай мне лаваш, пожалуйста. Правой рукой, — попросил я. Не сводя глаз с Буратино.

Если они мне не врали — он тоже не врал. Мой опыт общения с его коллегами был, конечно, мал для того, чтобы делать хоть сколько-нибудь верные выводы, но почему-то мне казалось, что я не ошибся. Ни в этот раз, ни в тот, когда не дал извалять его в дерьме.

Иваныч щёлкнул за пазухой предохранителем, вытянул из кобуры опознанный майором по звуку семьдесят первый ИЖ и положил на стол перед собой. От звука, с каким улёгся на столешницу двойник пистолета Макарова, Стас вздрогнул снова. А зам по безопасности отвёл, прямо-таки отлепил, едва ли не с треском, глаза от чекиста, и передал мне блюдо с кусками лаваша. Двумя руками. А я принял его, так же, обеими.

— Спасибо, — я поставил его перед собой, тоже вполне по-библейски, но старательно отгоняя от себя этот образ. — Петь, говорю фактами. Верить или нет — дело твоё. Буду признателен, если моменты, которые вызовут у тебя сомнения, ты не просто отложишь в памяти, а уточнишь у меня здесь и сейчас. Готов?

Да, слишком уж простая для него манипуляция: «спроси — и покажи мне сам те моменты, которые вызывают вопросы, и сделай это быстро: время пошло́!». Но неожиданно сработала. Он кивнул, показывая готовность слушать то, что я не вполне готов был говорить. Потому что четырёх Петелинских проверок, «придумал-оценил-оспорил-исправил» мысли не прошли. Но времени не было.

Майор кивнул. Я начал говорить. Спокойно, даже немного скучно, тщательно стараясь не обращать внимания на поднимавшиеся брови Иваныча и Стаса. Потому что в их понимании душный и скучный с «чужими» Петля внезапно кардинально менялся, обретая непривычные человеческие черты.

— Я поймал жену на измене. Уличил, как принято говорить. Приехал домой в неурочное время. А там она и мой бывший партнёр Слава Катков.

Шкварин продолжал кивать время от времени. И, кажется, не только подтверждал то, что факты были ему известны. В глазах было если не сочувствие, то что-то похожее на него. Одна из голограмм памяти показала, что от него самого лет пять назад ушла жена, забрав детей, объяснив это решение фанатичной зацикленностью майора на делах службы. И через месяц всего став женой успешного фабриканта.

— Я вывел его из дома под стволом. Игрушечным, сувенирным, но он этого не знал. И обмочился, когда я нажал на спуск. Откат уехал, пообещав мне что-то, несовместимое с жизнью, дословно сейчас вряд ли вспомню. На обратном пути я зашёл на чай к соседу, Щукину Эн Пэ, статьи УК в ассортименте, ты наверняка знаешь, о ком речь.

— Знаю. Кто ж в Твери Колю Щуку не знает, — снова кивнул Петя. Но взгляд его был острее, чем раньше.

— К нему. Он по-соседски поговорил со мной, посоветовал от греха… сменить обстановку. Я согласился. И поехал в деревню, откуда сам родом. Сорок лет там не был. Дом стоит, представляешь? Ну, обветшал, конечно, но печку растопил, крышу подлатал — жить можно.

Я позволил себе чуть улыбнуться, эдак умиротворённо, чтобы образ стал сильнее похож на те, с какими говорят о визитах в давно оставленные родовые гнёзда. Иваныч хлебнул из бокала со звуком устранённого засора в раковине. Стас икнул.

— Пару дней там пожил. Смотался в Бежецк, прикупил материалов и расходников, ну и пожрать взял. Фотки старые посмотрел, и как мозги на место встали, Петь. Люди живут на Земле чёртово количество лет. Но про тех, кто рядом, знают больше, чем про тех, кто жил прежде, даже про родных. Про чужих, представляешь, знают больше, чем про родню третьего-четвёртого колена.

Я поднял бровь, давая понять майору, что данный момент беспокоил меня нешуточно. Он снова кивнул.

— И захотелось мне про родню узнать побольше, чем жёлтые размытые фотки. С тем и вернулся. Приехал на маршрутке из Кашина, добрался до офиса — я обвёл руками кабинет, — и попросил Иваныча про прабабку узнать, если не сложно.

Головами качнули все, и Петя, и дядя Саша, и Стас. Если перемежать враньё правдой, оно всегда выглядит гораздо убедительнее.

— Утром Иваныч меня удивил, показав протокол аутопсии. Там ФИО патологоанатома и исследуемого совпадали. И подпись была приметная, я такие дома видал, когда маленький был. Дядь Саш, покажи фотку.

Подполковник, поёрзав в кресле, вынул из кармана брюк смарт, разблокировал, нашёл нужное фото и передал на ладони майору. Тот принял, склонив голову, посмотрел и передал владельцу. Нажав на кнопку «Назад», вернувшись к «галерее». Совершенно случайно, разумеется, исключительно нечаянно. Но в галерее, как видно было даже мне, других фото не было. Будто старый вояка хранил в телефоне исключительно тридцатипятилетней давности фотку протокола вскрытия чужой старухи. Тогда Петя только кивнул ещё раз, чуть ухмыльнувшись, будто признавая красивый ход противника в шахматной партии.

— Больше ничего, кроме сказанного тобой, о том, в каких органах служила прабабка, я не знаю. Она вся насквозь секретная, про неё никто толком ничего не знал, включая соседок по подъезду, которые были глубоко убеждены в том, что она — ведьма. Но я их видел, Петь. Сами не лучше, — развёл руками я, улыбнувшись чуть виновато.

Получилось убедительно, сам бы себе поверил.

— Хорошо, — помолчав, сказал майор. — Красиво. Похоже на правду.

— Побожиться? Да вот те крест! — уверил я. Не поднимая ладоней со стола. — Тащи полиграф.

— Ты рекламщик, Петля. Тебя на полиграфе проверять — только бумагу переводить да чернила жечь почём зря, — ухмыльнулся он. Вот прямо как живой человек.

— Ну у вас наверняка есть методики. Я готов, если что. Только если без иголок под ногти. А то придётся потом маникюр править в Алинкином салоне, а я её, выдру, видеть не готов пока, — на этот раз вполне удалось праведное возмущение. Иваныч хмыкнул, а Стас улыбнулся.

— Лады, мужики. Договорились. Вы умеряете интерес к покойной родственнице Михи до полного нуля. Я оставляю материалы у себя и внимания к ним не привлекаю. И вас тоже не привлекаю, — он поочерёдно обвёл нас глазами, будто ожидая споров. Но не дождавшись. Тут, за столом, не было тех, кто на слова блюстителя «валите отсюда» ответил бы «нет уж, мину-у-уточку, позвольте-ка!..».

— Думаю, больше вопросов не возникнет. По тебе и твоему агентству материалов много, связей, контактов. Но у нас тебя, Петля, считают, так скажем, допустимым злом. И не мешают, — в голосе его проскользнули характерные металлические нотки, а в глазах — стальной отблеск. Точно, хорошо и долго их учат, так экспромтом не сыграть.

— Сроду не имел дурацкой привычки ни ходить против Родины, ни в карман ей лазить, — решительно развёл руками я. — И возникать вопросы в связи меня в твоём ведомстве ни малейшего желания не имею.

Фраза, прозвучавшая «по-военному» сделала улыбки подполковника, а главное — майора, ещё человечнее.

— Добро. Тогда, как говорится, пользуясь случаем, последний момент — и на посошок. Билетами на концерт выручишь? — спросил Шкварин.

— На какой? — удивился я.

— Ну как же? Тридцать лет творческой деятельности, «Круглая дата», — в свою очередь удивился и он. И осторожно, без резких движений, вытянул из внутреннего кармана флаер. Развернул и передал мне.

— Твоя же тема? На твоих щитах реклама висит, вы курируете?

— Мы, — мёртвым, чужим голосом ответил я, изучая листовку. — Чем могу?

— Десяток бы контрамарочек… для начальства с семьями, — реальность вокруг флаера воспринималась с ещё бо́льшим трудом, чем он сам, но, кажется, товарищ майор чуть-чуть смутился.

— Не вопрос. Стас, проследи, — так же невзрачно ответил я, не отрывая глаз от глянцевого листочка. С которого на меня смотрело добрыми глазами из-за стёкол больших прямоугольных очков усатое лицо. Я знал этого человека. Только первая моя память говорила, что его убили два с лишним десятка лет назад. Я жил на той самой улице, где это произошло. А вот голограммы поверх исходных, «родных» воспоминаний, уверяли о том, что нападения не было. Выдавали песни и клипы, которых первая память не знала. Показывали сцены «из жизни», где мы с Михаилом часто общались.

И я понял, что запрошенных у Стаса контрактов за этот год и последнее полугодие предыдущего мне точно не хватит. Ограничиться стопочкой бумаги, высотой сантиметров в семь, не выйдет. Тут явно предстояло копнуть поглубже. И сильно поглубже.