Штопанная жизнь. Часть первая. Петля

Глава 2 Последний бой

— Ты не так всё понял, — теперь она шептала, а не кричала. И к чудом обретённой мимике этот тон подходил больше. — Я всё объясню.

— Не надо, — покачал я головой. — Просто ответь на вопрос: в шкафу или на террасе? Под кроватью быть не может, у неё ножек нет. Вряд ли ты решила изменить мне в нашем доме, в нашей спальне с плоским мужиком.

Шутки юмора — не самое сильное моё место, откровенно говоря. Нет, иногда бывает и выходит пошутить прям удачно, к месту. Но чаще всего моя вечно невозмутимая морда вгоняет всех в ступор, и приходится пояснять по-военному, словами, вслух: «Шутка!». Но сейчас как-то не хотелось. И всё сильнее раздражало, уже почти бесило то, что ситуация была такой киношной. На солнечных кретинов из рекламы майонеза или ипотеки для молодых семей мы давно перестали быть похожими. На улице — возможно, но не дома. Хотя с другой стороны, чего я хотел? Вдумчивого и рационального разговора двух взрослых людей?

— Ты сам во всём виноват! — слёзы брызнули у неё из глаз, как у клоуна в цирке, почти что фонтанами.

Нам на судебной психиатрии рассказывали, что это, вроде бы, один из признаков истероидного типа личности и косвенное доказательство неискренности. Я кивнул. Я давно и твёрдо был в этом уверен. Именно я во всём и виноват, и никто другой.

В прошлом году закидоны Алины стали совсем уж невыносимыми, такими, что даже Петька, попавший как-то на неприятную сцену между нами, онемел. А когда смог начать выдыхать снова, шептал: «Мама, мама, ты что такое говоришь? Это же твой муж, мой папа!». И тогда я наконец понял, что все мои попытки сохранить хотя бы для него вид крепкой ячейки общества пошли прахом. Но вместо того, чтобы принять какие-то адекватные ситуации меры, я сперва привычно переключился на работу, а потом неожиданно и вовсе попал в ретрит. Правда, не как все, и не в обычный. Ну а чего от меня ещё можно было ожидать?

Года два, не меньше, следил я в сети за одним мужиком. Не, не в том смысле «следил». История его жизни меня зацепила чем-то, а потом и сам он. Сперва где-то попалась на глаза трилогия книжек про улицу, армию и идею. И чем-то неожиданно понравилась авторская манера повествования. Наверное, предельной искренностью, которой всегда так не хватало, а в тот момент в особенности. Показалось, будто с другом говоришь, который пусть и страшные, неприятные вещи рассказывает, но не для того, чтобы похвастаться, а просто чтобы выговориться. Я удивился, помню, и поискал про автора получше. И удивился ещё сильнее.

Жил себе парень, после школы сходил в армию, потом работал, увлекался спортом, преимущественно контактными единоборствами. У известных тренеров учился, сам мастером стал, а потом и школу свою бойцовскую открыл. Но поразило не это. Я смотрел его интервью и авторские ролики на видеохостингах и никак не мог поверить, что книжки писал и снимался на видео один и тот же человек! Как же так? У него акцент какой-то, говорит он странно как-то, будто челюсть сломана и плохо срослась, но вообще не стесняется и не парится по этому поводу. Мне, например, для выступления перед камерой или, упаси Бог, перед залом народу, приходилось очень долго собираться, а после — только что не валидол горстями есть. Не моё это, в общем. А этот говорил уверенно, и явно плевать хотел на то, что кому-то может не понравиться его дикция. Я никогда не страдал нехваткой уверенности в себе, как мне казалось. А тут вдруг оказалось, что показалось, как Славка Откат говорил. И я подписался на канал этого необычного тренера в Телеге.

Он получил дипломы педагога и психолога. Основал собственную школу и построил сам для неё не то лагерь для взрослых, не то мини-санаторий, не то глемпинг-ретрит, супер-модную тему в наше время, когда за пожить в палатке с минимумом удобств можно заплатить, как за пять звёзд. Но у него было на удивление бюджетно. Он читал лекции и семинары, выпускал книги и видеокурсы, учил и помогал людям. Не выезжая из какой-то глухомани в марийских лесах. Я в это время продолжал организовывать «междусобойчики» тем же самым людям, что и раньше, запрещая себе думать о том, что многие из них обращаются за моими услугами чисто по привычке или из вежливости. В общем контексте моего настроения и мироощущения это показалось особенно обидным. Наверное, это и сыграло. Я подписался на пару семинаров, прошёл обучение, продолжая запрещать себе думать о том, что это всё разводняк и лоховство. И очень удивился, когда обнаружил, что в этой философии дикого края очень много того, что близко и важно именно для меня, для Михи Петли. И поехал чёрт знает куда в этот ретрит. Потому что был твёрдо уверен в том, что терять мне всё равно было нечего.

Мы с ним много говорили, долго. Привычка вести разговоры вечерами у костра, после работы и тренировок, отзывалась в какой-то клеточной, генной или хромосомной памяти. Биология, как и химия, сроду не были моими коньками, но я прямо шкурой чуял, что вот точно так же сидели у огня Петелины сто, двести, пятьсот лет назад. И это было невероятно. Это была какая-то древняя магия черемисов или тех, кто жил в тех местах ещё раньше. Я слушал странного тренера, лесного отшельника-психолога по прозвищу Рудияр, глядя на огонь, и мне было плевать, как он говорил. Потому что главным, как и всегда, было не то, как, а то, что.

— Я почему-то не могу сделать первый шаг, — неожиданно для самого́ себя признался я. Тоже, кажется, самому́ себе.

— Это понятно. Первый шаг — самый страшный. Страх — механизм защиты у разумных. С одной стороны можно порадоваться тому, что ты разумен. А с другой — задуматься, почему страх управлят тобой, а не наоборот, — ответил он. Так и сказал: «управлят». Но я тогда уже не обращал внимания на его го́вор.

Домой я вернулся тем же самым Михаилом Петелиным. Две недели в заднице мира, почти без связи, с ежедневными тренировками по «физо», как говорил тренер, и ежевечерними посиделками у костра не сделали из меня другого человека. Но как-то удивительно «дособирали» ту мозаику, которую Миха Петля давно отчаялся собрать сам. А дома я решил дать ситуации последний шанс. Не знаю, зачем. Не могу объяснить, на что я надеялся. Что-то детское одержало верх, как давным-давно, когда хотелось зажмуриться или спрятаться под одеяло и переждать страшный момент в кино.

— Не торопись. Но и не медли сверх меры, — как настоящий мастер кунг-фу из Шаолиня, сказал мне на прощание марийский тренер-отшельник, мастер спорта международного класса по битью морд в нескольких дисциплинах. Научивший себя и успешно учивший теперь других стучать по голове не только снаружи, но и изнутри.

— А как я пойму, что пора? — спросил моими устами маленький Миша Петелин. Боявшийся досматривать плохое кино.

— А когда терпеть этого больше не сможешь, тогда и поймёшь, что пора. Главно, помни: никогда не поздно начинать движение. Пока ты можешь двигаться, пока ты живой — не поздно.

Да, «главно» тоже было сказано именно так. И мне по-прежнему было уже не важно. То, как были произнесены слова, не имело ни малейшего значения. Важным было только то, что я научился определять, когда говорил Ребёнок, когда Взрослый, а когда — Родитель. Ни за что бы не поверил, что теорию игр Эрика Берна мне объяснят в ночном лесу. Но что поделать, если за четыре десятка лет, проведённых в более комфортных условиях, я так и не удосужился понять очевидного.

И вот теперь, услышав «Ты сам во всём виноват» и всей душой согласившись с этим тезисом, я понял, что терпеть больше не могу. И прятаться под одеяло, за работу, в танки или сериалы, тоже больше не буду. Пару дней назад мы поговорили с Петькой. Я не был уверен в том, что он понял меня правильно. Потому что о том, как в данном случае правильно, и сам не имел ни малейшего представления. Но мне стало как-то легче после того разговора. И слов сына: «Если по-другому никак, если дальше будет только хуже, то ты прав, папа. Хотя и хреново, конечно, штопаный рукав». Фразу деда он говорил с интонацией оригинала, неотличимо. И похож был на моего отца в молодости очень. То, что внутренний Взрослый вдруг начал говорить со мной устами сына, того, кого я качал на руках, которому делал солдатиков и лошадок, покупал машинки на радиоуправлении, было неожиданно. Но тоже явно было одним из нужных, правильных шагов. Или стежков нити Судьбы на ткани мироздания.

— Виноват, точно. Мы вот как поступим, Алин, — я поднялся, прошёл через кухню и наклонился к дальнему нижнему шкафчику. Не обращая внимания на то, как дёрнулась и испуганно отшагнула в сторону жена. Хотя до неё было шага три.

Открыл дверцу, сдвинул в сторону стопки из пачек макарон и крупы, за которые она всегда меня стебала, дескать, что это за пережитки девяностых, эхо блокадного Ленинграда, к чему эти неприкосновенные запасы в наше время. По самое плечо просунул руку внутрь и вытащил коробку из-под какого-то импортного печенья, синюю, красивую, яркую. И достал из неё пистолет ТТ.

— Миша, не надо! Миша! — она прижала ладони к щекам. И теперь плакала не как клоун.

— Я не вижу третьего варианта, Алин. Терраса или шкаф. Но возле шкафа почти подсохла лужица воды, а перед выходом на террасу сухо. Поэтому если ты не признаешься сама, я прострелю шкаф. Трижды. Вдруг он там у тебя маленький.

Она что-то невнятно выла, сама себе зажимая рот, сидя бесформенной кучей в углу кухни. Длинные и не по возрасту стройные ноги, ухоженные, как и вся она целиком, смотрелись почему-то сломанными и потерянными швейными ножницами. Теми, что перерезали ту самую нить Судьбы. И сломались. Халат сбился набок, полотенце слетело с сухих волос. На которых были какие-то заколки. Я купил их ей в Сиенне, когда мы путешествовали по Италии лет пять назад. Муранское стекло, четыреста евро за комплект. Я наклонил голову поочерёдно к левому и правому плечу. Чтобы хруст в шее прогнал, прекратил этот скучный отчёт памяти: заколки — столько-то, машина — столько-то, абонемент в лучший фитнес города — столько-то.

Из жестяной нарядной коробочки появился магазин. И встал со знакомым, сдвоенным будто, щелчком на место в рукояти пистолета. Я повернулся к шкафу, он был между мной и дрожавшей в углу Алиной. Резким движением, как учили, отвёл до упора затвор и отпустил его. Он щёлкнул громче, чем магазин. Наверное, каждый мой ровесник слышал и знал эти звуки. На каком-то подсознательном, инстинктивном или рефлекторном уровне. Это как гул шершня или волчий вой в ночном лесу. Ожидать чего-то милого и доброго вслед за ними слишком легкомысленно. После щелчка затвора «Тульского Токарева» обязательно должен прозвучать выстрел. Или гундосое: «извини, очень быстро разбирают».

Алина завизжала, поднимая тональность вслед за движением ствола в сторону шкафа. Больше ни она, ни я сказать ничего не успели. Одна из створок медленно приоткрылась. Оттуда, пригибаясь и пыхтя, вылез Славка Катков. В одних трусах. Трясущийся, бледный, с каплями воды и пота на лице, не отличимыми друг от друга. Хотя нет, отличимыми. Те, что падали с плохо вытертых волос, были длинными, вытянутыми. Те, что просачивались из-под кожи, из пор, были почти правильной круглой формы. Будто пот его стал внезапно густым, вязким, как время вокруг нас.

Мы смотрели друг на друга секунд десять. Со стороны, пожалуй, это выглядело совсем по-киношному: я с ТТ, Слава в трусах, зажатый между ручкой швабры и трубой от пылесоса. И скулящая в углу Алина.

— Не надо, Петля! Не стреляй! Я всё объясню! — сбивающимся шёпотом начал Откат. И стало ещё киношнее.

— Нечего объяснять. Обычное дело, с кем не бывает. Шёл, споткнулся, упал, а тут случайно Алинка лежала, нашла место, — последний раз я таким голосом говорил, когда отказывался от вскрытия в больнице, чтобы отца похоронили без этой ерунды. А до этого — когда Бык пытался предъявить мне за то, что день рождения его дочери был испорчен по вине моего агентства, а не из-за того, что он сам нажрался и открыл пальбу из Калаша. На которую тут же примчались довольные органы, и детский праздник действительно пошёл вразрез со сценарием.

— Не надо! Не надо! — Откат говорил не со мной. Он, кажется, пытался договориться с духом Василия Фёдоровича Токарева на предмет того, чтобы его детище перестало смотреть на него, Славу, так пристально и безжизненно. Миха Петля смотрел точно так же. Но к духу гениального конструктора Катков сейчас был гораздо ближе.

Пистолет от настоящего отличить можно было, только если разбираться в оружии гораздо лучше Отката, который только по банкам умел стрелять за баней. И то предпочитал что-нибудь понтовое, Глоки, Зиг Зауэры или Хеклеры с Кохами. Я про Коха знал только что-то, связанное с палочкой. А этот ТТ был с одного мероприятия, которое мы проводили два года назад. Формально тема была «Гангстеры Чикаго времён Сухого закона», но все, кто старше двадцати, прекрасно понимали, что прообразом был не «Город ветров» на берегу озера Мичиган. Как говорили раньше, «Тверь — город не воровской. Тверь — город бандитский». И многие из гостей того мероприятия были и очевидцами, и свидетелями, и виновниками этого. Праздник тогда удался на славу. И пистолет был хорош. Отличить от настоящего можно было, только если разбираться в оружии. Или выстрелить.

— Миш, погоди, — Откат вышел, шатаясь, из шкафа. На Алину и не посмотрел, глядя только в срез ствола. Будто в садике, боясь пропустить, как «вылетит птичка». — Миш, ну это… мы же друзья…

— На выход, — сказал я спокойно, тем же мёртвым голосом.

— Миш, я…

— Цепочка от дверя́. Я не хочу тут отмывать потом за тобой. На выход.

Указательный палец правой руки сделал вид, что ему очень скучно на спусковой скобе и невообразимо хочется перескочить на спусковой крючок, добавив ситуации драйва, огонька и красок. Палец играл, наверное, лучше всех в этом идиотском кино. Алина заголосила ещё громче. Слава, трясясь, начал пятиться к входной двери.

Я шагал следом, плавно, ставя ногу на всю ступню, не убирая левой руки с магазина. Алина ползла на карачках следом, кричала, что я псих, что она вызовет полицию. Я молча открыл дверь и вытолкнул Славу на крыльцо. Потом вывел мимо Мини Купера за забор.

Был март, плюс пять, ветер пробирал до костей даже меня в свитере с горлом. Слава ёжился, прикрывая руками грудь и пах, покрывшись колючими мурашками.

— Миш, ну хватит. Миш, ну прости…

Я поднял пистолет, смотревший Откату в брюхо, и направил ему в лоб.

— Миш, не надо! — заорал Слава. — Не надо, пожалуйста!

— Мля-а-а, Петля, ты б хоть предупредил, я б камеру на столбе отрубил, — раздался хриплый голос из-за забора напротив.

Там стоял в бордовом махровом халате сосед, седой сухой старик с коротким ёжиком волос, стальным частоколом во рту и алюминиевой кружкой в руках. Он смотрел на меня без страха, зато с досадой. В домах справа и слева от него зажужжали моторчики рольставен, закрывая окна. За левым плечом, со двора другого соседа, раздался звук затвора помпового ружья. Да, это Тверь-матушка. Тут на телефоны снимать или в ментовку звонить людям на ум приходит в самую последнюю очередь. Эхо войны…

— Прости, дядь Коль, не догадался позвонить тебе, — мы с ТТ по-прежнему смотрели на Отката, которого колотила такая крупная дрожь, будто он не посреди переулка стоял, а высоковольтку обнимал.

— Там правее, где бричка его стоит, слепая зона. Туда своди его. Да заходи на обратном пути. Чайку попьём, подумаем за жизню-то. Глядишь, скумекаем чего, пока мусора налетят, — отхлебнув пару глотков из кружки, сообщил светским тоном дядя Коля. Которого так звали только соседи.

Я кивнул сверху вниз, а потом сразу слева направо, продублировав кивок движением ствола. Слава на деревянных синеющих ногах посеменил к соседнему проулку, где стоял всё-таки пятый в городе пурпурный Лексус. Не шестой. Модная машина, по отпечатку пальца хозяина двери открыла и завелась. Не подумал я о том, что ключи от неё где-то дома остались, вместе с Откатовым барахлом. Слава поскользнулся на порожке босой ногой, приложившись голенью крепко, от души. Но даже не вскрикнул, только развернулся и замер, глядя на меня. Хотя вряд ли, чего он во мне не видал за эти годы? И не только во мне, как выяснилось. А вот ствол ТТ — вещь очень интересная. И захочешь — глаз не оторвёшь.

— Не надо, Миш… Не надо! Прости! — в Лексусе, наверное, уже потеплело. Славу продолжало колотить.

— Бог простит. Хотя он против прелюбодеяния, вроде. Значит, не к нему. Приветы там передавай, кого увидишь, — мой скучный голос выдавил-таки слёзы из мёрзлого Отката.

Я нажал на спусковой крючок.

Щелчок. Из дула выскочил флажок на пружинке. На нём красовалась надпись, не яркая, но всё ещё вполне читаемая: «105 лет Тверской швейной фабрике».

Слава смотрел на флажок. Потом вниз — на мокрое пятно, расползающееся по его трусам. Потом на меня.

— Пошёл вон, — сказал я тихо. — Не попадайся мне больше на глаза.

Он упал внутрь, позорно хлюпнуло-скрипнуло дорогое сидение перфорированной кожи с вентиляцией, подогревом и массажами. Не коротнуло бы. Хотя мне-то что? Пусть хоть сгорит к хренам. Хлопнула тихонечно, по-дорогому, дверь японского чуда, опустилось стекло, явив за чёрной «пятой» тонировкой морду бывшего друга и партнёра.

— Я тебя посажу, Петля! Грохну! Оставлю без штанов! Ты у меня сдохнешь под забором! Бойся ходи, сука! — визжал, отъезжая, Лексус, противоречивые и нелогичные обещания.

Я проводил его взглядом, сунул пистолет под ремень за спиной, накинув сверху свитером. Жест получился тоже киношный, привычный, будто военный форму оправил. Алина верещала что-то с крыльца. Но я повернул не к своей калитке, а к дяди Колиной, который щерился со своей веранды во весь свой стальной оскал.