Ради мира на Земле

Глава 3 Захват. Хорошая рыбонька

Интерлюдия. Виктор Георгиевич Сурдин и благие намерения

Обратная эвакуация или, скорее, трансфер эвакуированных, развивалась штатно. Совсем не то же самое, что перекидывание спасаемых ученых с планеты на транспортные корабли! Виктор Георгиевич мысленно поморщился, вспомнив, какой бардак царил тут три дня назад. Он думал, что поседеет — в смысле, поседеет до конца!

Но, надо отдать должное Гигантоманам, хоть они и выдвинули требования в приказном порядке — мол, размещаете у себя двести разумных и хоть трава не расти! — зато в остальном соблюли все встречные требования «Гагарина». То есть их шаттлы подчинялись импровизированной диспетчерской службе земного корабля — бедная Элина, которой пришлось спешно перепрограммировать искин, не предназначенного для решения такого класса задач! И самой, разумеется, впрячься. К счастью, третий пилот начинала свой путь в пилотаж с работы диспетчером, так что справилась.

Вообще, Виктор Георгиевич гордился экипажем. Они показали себя молодцом! Безопасники отлично поработали, размещая эвакуированных Гигантоманов. При этом им удалось грамотно нейтрализовать эмиссара-наблюдателя от крейсера с его роботом-бомбой. Во всяком случае, как осторожно доложил Попович, «существует минимум тридцатипроцентная вероятность, что даже в случае гибели эмиссара взрыва не произойдет, а в случае намеренного подрыва корабль уцелеет с семидесятипроцентной вероятностью». Виктор Георгиевич не отличался компетенциями во взрывных устройствах, чтобы вникнуть в доклад руководителя боевой секции настолько глубоко, насколько он того заслуживал, однако, зная самого Поповича, полагал, что на самом деле обе вероятности выше. Просто Попович и Ким, которого он привлек в качестве технического эксперта по вооружению Гигантоманов, перестраховывались.

А Платон и Шарма? Старый приятель и молодой индийский биолог показали себя с наилучшей стороны! Так быстро разобраться в хворях и проблемах совершенно нового вида, пусть даже с помощью Ойткоппа, уже имеющего опыт в ксенобиологии, и собственного медика Гигантоманов!

Это не говоря уже о подвиге нестандартной семьи Кузнецовых. Все трое хороши: Иван и Мария совершили невозможное, доставив большую часть изолированной группы из крайне тяжелых условий, а Ольга отлично показала себя, помогая эвакуировать другую группу с подводной станции. Там заклинило выходные шлюзы, собственному батискафу Гигантоманов было не подобраться, так Ольга нырнула (без кислородного баллона!) и разблокировала выход.

Хорошо, что на «Гагарине» теперь имелась проверочная медицинская капсула, а то пришлось бы Ольгу запереть в карантин и не пускать к мужу. Ведь Иван в результате своего подвига загремел в лазарет надолго: вот уже три дня там валялся на койке. Согласно записям медиков, его состояние не внушало тревоги, однако Платон рекомендовал оставить парня на постельном режиме еще денек-другой — собственно, пока удастся его удерживать. Кузнецов явно переутомился!

Сурдин очень гордился ими всеми и сделал себе пометку как внести обширную похвалу в бортовой журнал, так и произнести соответствующую речь (короткую, как можно более короткую!) на ближайшем ужине.

Однако до ужина еще надо дожить.

Отчего-то он испытывал довольно сильное беспокойство, хоть и не мог формализовать его причину. На уровне предчувстви: ему все-таки что-то не нравилось в текущей ситуации. Ему в принципе с самого начала не нравилось, что вместо того, чтобы попросить добром, Гигантоманы заставили с десяток кораблей отправиться на помощь своим под дулами пушек. Но, в принципе, Сурдин мог это понять. Более того, сам он в схожей ситуации — если нужно было бы кооптировать для спасения российской миссии, скажем, пару десятков рыбацких судов где-нибудь в Индийском океане — поступил бы примерно так же.

И все же.

Командир корабля Гигантоманов даже не попытался предложить сначала вознаграждение или воззвать к общегалактическим ценностям! А они вполне себе осознавались, как на бытовом уровне, так и в правовом поле. Собрав множество материала на фихсаколийском Рынке, Лю Фей уже успел подготовить доклад об этом, с которым Сурдин внимательнейшим образом ознакомился. Лю считал основной ценностью Таможенного Союза и большинства рас, торгующих на Фихсаколе, так называемую «деловую добросовестность». По сути, она сводилась к «золотому правилу»: как хочешь, чтобы поступали с тобой, так и ты поступай с другими. Вполне себе «братство по морали», о котором грезили старинные фантасты!

Но, согласно тому же информационному паку Таможенного Союза, у Гигантоманов была хорошая репутация. В том смысле, что, как правило, большинство их представителей вели себя вполне добросовестно.

Но есть ведь еще и меньшинство. Все люди разные. Нет причины думать, что инопланетяне какого-то вида, наоборот, все одинаковые. Вот хоть рапторов взять: вполне приличная раса, но первые их представители, с которым столкнулись земляне, оказались пиратами. Командир Гигантоманов, который не соизволил ни разу даже выйти на связь с Сурдиным, заочно не слишком-то нравился капитану «Гагарина». А своей интуиции Виктор Георгиевич привык доверять.

Поэтому, несмотря на спокойное и упорядоченное развитие обратной эвакуации, Сурдин не торопился отменять на корабле авральный режим. Секция безопасности по-прежнему бдела, все пассажиры корабля по-прежнему были собраны в центральной рубке — кроме Платона Николаевича, который дежурил в лазарете: приглядывал за Иваном, за рыбой Оли Кузнецовой и за грызунами Шармы. Ничего, лазарет защищен не хуже расположенного горизонтально в теле корабля бронированного «яйца» центральной рубки, в чьих двух макушках находились мостик и главный инженерный пост.

Кабир Шарма тоже спорил, что ему надо быть в свой биологической лаборатории, примыкающей к лазарету, да и пассажир Ойткопп просился туда же, но Сурдин им отказал. На самом деле он бы и Платона с Иваном отправил бы в операционную рубку, но понимал: если Ивана сейчас выпустить из лазарета, добром еще денек отлежаться не заставишь. Не настолько плохое у него уже состояние.

Сам Сурдин тоже находился на мостике, хотя вахта была не его. И даже не Чужеслава: должна была дежурить Элина. Но Чужеслав, как и положено во время аврала, обретался на главном инженерном посту. А у них, в рубке управления, дежурил Данила Румянцев из инженерной команды. Тогда как сам главный механик, Ургэл Бытасытов, нес вахту на резервном инженерном посту.

— Последний шаттл стыкуется, — сообщила Эли. — Сейчас отправим оставшийся десяток — и свободны, как ветер.

— А эти черепашки симпатичные, — сказал Данила. — Помните профессора, которого наши медики откачали? Он им стихотворение посвятил. Благодарственное. Фей говорит, там какая-то убиться сложная рифма, то есть расстарался мужик.

— Ага, — сказала Эли. — А их девушка-врач пыталась за нашим Поповичем приударить.

— Серьезно? — удивился Румянцев.

— Серьезно! — фыркнула Эли. — Запал он ей в сердечко.

— Все любят высоких или блондинов! — посетовал невысокий темноволосый Румянцев. — А уж если высоких блондинов…

— Для нее он как раз маленького роста!

— Разговорчики, — мягко сказал Сурдин. — Личную жизнь других членов экипажа будете обсуждать вне вахты. Напоминаю вам, что все разговоры на мостике пишутся, и что у секции безопасности есть к ним доступ.

И тут, словно в ответ на его слова, сработал зуммер внутреннего тревожного оповещения. Зазвучал голос Поповича, очень угрюмый:

— Капитан, в шаттле — группа спецназа с дронами! Подозреваю…

Поверх голоса Поповича заговорил совсем другой тембр. Привыкшее ухо Сурдина уловило, что это была коробочка-переводчик:

— Судно расы Наследники, к вам обращается представитель командира крейсера «Уйфийет» первый архиблюститель безопасности Нйоми. Проводится стандартная процедура по подписанию соглашения о неразглашении и проверки информационной системы корабля….

— Блокирую все переборки! — воскликнула Эли.

— Блокирую инженерные посты! — эхом откликнулся Данила.

— … на наличие секретных требований. Для этого приказываем отвести корабль в зону аномалии двести два. В случае неисполнения требований мы будем казнить ваш экипаж по одному. Просим оказать содействие. Не рекомендуем оказывать сопротивление.

— Тревога! — это уже заговорил корабельный искин: приятный обезличенный женский голос. — Проникновение в кибернетическую систему корабля! Проникновение в кибер… — голос смолк, резко, как отрезало.

— Экраны из коридора перед рубкой включи, — сказал Сурдин — даже не Эли, а искину «Гагарина».

Ничего не произошло. Они отрубили искин?

— Включить изображение с камер третьего шлюза!

Снова тишина.

Как быстро!

Тяжелая бронированная створка двери, ведущей в рубку, отъехала в сторону. На пороге стоял Гигантоман в чем-то вроде земной спецназовской брони, только вызывающе алого цвета, и с глухим шлемом, выдающим скафандр повышенной защиты. С учетом ситуации, определенно штурмовой. Земные спецвойска обычно предпочитали черное, но разница невелика.

— Просим оказать содействие, — сказал Гигантоман через коробочку-переводчик.

«Вот тебе и симпатичные черепашки», — подумал Сурдин. И еще подумал, что он был прав, и что в крайнем случае запустить процесс самоуничтожения «Гагарина» можно и вручную, тогда перехваченный «мозг» корабля его не блокирует.

— А мы ведь вам помогли, — сказал он слегка укоризненно.

Понятное дело, что благодарность существует только у добросовестных контрагентов, которые рассчитывают вести дела с тобой и в дальнейшем, а не у тех, кто хочет раз попользоваться и нагнуть — или уничтожить в поисках ценного ресурса. Но реакцию на эту фразу поможет лишний раз оценить ситуацию.

— Про это ничего не знаю, — ответил Гигантоман. — Прокладывайте курс к аномалии двести два, или мне придется взять корабль под полный контроль и проложить его за вас.

«Вряд ли у тебя получится», — подумал Сурдин.

Но послушно потянулся к пульту.

Перейти в другую аномалию — возможно, не такая плохая идея.

— Вы что себе позволяете⁈

Громкая фраза, сказанная почти что над ухом, вырвала меня из довольно странного сна, похожего на идиллическую американскую рекламу времен моего детства — ну, как раз тогда, когда в США все было прекрасно и все о ней мечтали. Яркое солнце, зеленая лужайка с газонной травой… По такой полагается бегать в компании рыжего ушастого сеттера, но я почему-то носился по ней с Олиной священной рыбой. «Ко мне! Прыгай!» — кричал я рыбе, и она, свернувшись пружиной, как кобра скакала на меня прямо из травы.

Понятно, почему мне это приснилось. За три дня, что я валялся в лазарете, я наобщался с рыбой просто до изумление. Похоже, Кабир был прав, когда говорил, что по интеллекту эти тварюшки ничуть не уступают дельфинам или даже собакам. Хотя, казалось бы, где там мозг, в этой крохотной голове? Но рыба росла очень быстро, за месяц на корабле она вымахала в несколько раз и теперь была величиной с молодого, но увесистого питона, действительно больше напоминая змею, разве что с плавниками.

А играл я с ней так. Либо стучал по стеклу аквариума, после чего она подплывала и тыкалась мордой. Либо вообще опускал в аквариум руку, сидя на верхней ступеньке специальной лесенки, и рыба прямо подплывала гладиться и чесаться, как котик! Оля, когда навещала меня, увидев это, очень обрадовалась: мол, она так рада, что священная рыба меня признала и я налаживаю с ней отношения!

Заодно Оля показала мне игру, в которую играла с рыбой: она разбрасывала по полу в аквариуме разноцветные колечки и кубики, а рыба ей приносила.

— Когда она станет немного постарше, можно еще говорить ей: «Принеси красный кубик» или «красное колечко», — серьезно сказала Оля. — И она будет приносить! Пока, пожалуй, еще слишком мала. Вряд ли нормально понимает речь.

— А насколько большой она вырастет? — вмешался Платон Николаевич, слышавший этот разговор.

— Не знаю! Рыбы растут всю жизнь, — безмятежно ответила Оля.

Платон Николаевич слегка спал с лица. По-моему, ему представилась рыба, которая выбралась из «Юрия Гагарина» наружу и летит параллельно кораблю.

— А сколько они живут? — осторожно спросил он.

— Все по-разному, — так же безмятежно ответила Оля. — Но если рыба не погибла в бою или от болезни, то лет пять-шесть. Может быть, четыре. Иногда десять, но это редкость! — год на Второй планете примерно равен земному, так что тут можно было не корячиться с переводом. — Но такая долгая жизнь — не очень хороша для рыбы, — добавила Оля. — Хотя некоторым нравится, потому что тогда рыба становится прямо гигантской!

— И какой бывает рыба, когда ей пять-шесть лет? — продолжил расспросы Платон Николаевич.

Моя умница жена что-то посчитала в уме, позагибала пальцы, сделала несколько шагов по полу лазарета в одну сторону, потом в другую…

— Метров двадцать в длину и примерно полтора метра в диаметре! — воскликнула Оля счастливым тоном ребенка, решившего сложную задачу.

— М-да, — пробормотал Платон Николаевич. — Если мы к тому времени не вернемся на Землю, придется где-то заказать аквариум побольше.

— Она может и не только в воде жить, — «утешила» его Оля. — Это пока маленькая, ей так удобнее. Но она уже скоро сможет дышать одним только воздухом!

В общем, за три дня моей «интенсивной реабилитации» в лазарете я познакомился с Олиной рыбкой гораздо лучше, чем за весь прошедший месяц. «Интенсивной реабилитацией» это дело назвал Платон Николаевич, но я просто спал чуть ли не по двадцать часов в день, пил лекарства по расписанию и категорически воздерживался «от любых напряженных занятий, да-да, Иван, даже чтения отчетов! Вот вам защищенный планшет, на нем только детективы и новеллы про попаданцев, читайте их, пожалуйста!»

Читать новеллу про попаданца будучи попаданцем — это сильно, так я Платону Николаевичу и сказал. А детективы меня тоже не прельщали. Если автор пишет честно, в стиле Конан-Дойля, я обычно разгадываю убийцу в самом начале. А если «остросюжетно» и с «вотэтоповоротами», то и вовсе зеваю. Так что, когда понимал, что не могу больше спать, занимался рыбкой.

Очевидно, наши медики были правы, моему организму такой отдых требовался. Первые два дня я ощущал сильную слабость, не говоря уже о температуре, даже не спорил, чтобы мне позволили «отбывать срок» у себя в каюте. (Собственно, не спорил из одного простого соображения: я знал, что не удержусь и нарушу «режим» с Оленькой, как бы плохо мне ни было, — а у меня еще оставалось достаточно сознательности, чтобы не желать вредить своему выздоровлению. Видимо, Платон Николаевич считал так же, потому что он мою красавицу-жену допускал ко мне только в своем присутствии.)

Но на третий день я чувствовал уже почти хорошо. Не настолько, чтобы потребовать выпустить себя из лазарета, хотя был почти уверен, что сделаю это день спустя. Но достаточно хорошо, чтобы проиграть с рыбкой всю первую половину дня и даже почитать какой-то любовный роман (переслала Воронцова, местами неожиданно занимательное чтиво!). Но к обеду я снова почувствовал усталость и после очередной таблетки, выданной автоматом, все-таки задремал.

Вот тогда-то меня и разбудил возглас:

— Что вы себе позволяете!

Видение с лужайкой и прыгучей рыбкой растаяло. Тело рефлекторно сбросило сон, и так же рефлекторно осталось лежать неподвижно, пока разум прорабатывал ситуацию.

В лазарете кто-то был. Кто-то чужой, крупный. Я слышал шаги — легкие, но чрезмерно уверенные, движения — ловкие, но со слишком большой амплитудой.

— Это стандартная процедура, — проговорил голос коробочки-переводчика, наложенный на живой голос другого разумного. Я тут же опознал речь Гигантоманов: наслушался! Первый день я даже в лазарете соседствовал с их профессором планетологии Вьегом — отличный старикан, кстати, много интересного рассказал, Энакин даже с диктофоном пришел конспектировать. — Ваш корабль должен пройти процедуру подписания договора о неразглашении. Мы принуждаем вас к исполнению межпланетно принятых процедур.

— Отлично, — довольно ядовитым тоном проговорил Платон Николаевич, и коробочка переводчика наложила на его речь щелканье и посвисты. — Но обязательно ли для этого вооруженному спецназовцу врываться в лазарет? У меня тут больной, между прочим! В тяжелом состоянии!

Так, намек понятен. Лежим и изображаем «тяжелое состояние».

— Иван, ты очнулся! — радостно сказал на ухо Машин голос. Я осознал, что ее дрон-шмель все еще со мной. Он оставался в лазарете с самого начала, хотя Маша почти меня не беспокоила. Мы только немного общались перед сном. Маша чувствовала себя виноватой, что допустила мое отравление радиацией. Хотя что она могла сделать?

— Не отвечай, — продолжала моя супруга. — Молчи, лежи, как будто спишь. Корабль захвачен штурм-группой Гигантоманов. Пока все члены экипажа живы. Безопасники ничем помочь не могут. Оля заблокирована во втором ангаре вместе с Алёшей Поповичем. Артур и Роланд заблокированы в первом ангаре. Тим и Дарья находятся в операционной рубке, там же и все остальные члены экипажа. Гигантоманы уверяют, что это стандартная процедура, и что они уводят корабль из этой звездной системы через аномалию двести два для только проведения процедуры подписания соглашения и проверки информационной системы корабля на предмет секретных сведений. Но отрывки перехваченных радиосообщений не согласуются с этой версией! Насколько я смогла расшифровать их язык, их заинтересовала я. Они называют вас, людей, «Наследниками предтеч» и уверены, что на «Гагарине» находятся и другие образцы технологии Родичей помимо меня. Меня как отдельную личность, похоже, не воспринимают.

Так. Прикольно, однако. Действительно, все как у людей. Отдельные Гигантоманы показались мне вполне приличными разумными, но, похоже, кому-то у них не дает покоя то, что плохо лежит. У нас есть дорогой и уникальный образец оборудования — сиречь, Маша. Но при этом недостаточно огневой мощи, чтобы ее защитить, так они рассуждают? Три раза ха-ха. Сама Маша просто так абы кому в руки не дастся… но они об этом не знают. И, возможно, вполне могут положить весь экипаж в попытке ее достать. Не хотелось бы, конечно.

— У меня есть план, — продолжал Машин голос у самого моего уха. — Я сейчас фабрикую дроны в большом количестве, думаю, они смогут перехватить устройства Гигантоманов, которые контролируют внутреннюю сеть корабля. Но для этого нужно их выпустить из ангара, а он заперт, в том числе закрыты вентиляционные заслонки, через которые я могла бы выпустить рой дронов. Открыть эти заслонки можно либо непосредственно из ангара, но прямо рядом со мной расположился боевой пост Гигантоманов. Либо из центральной рубки, но я не могу передать туда соответствующее сообщение и не знаю, насколько плотно пилотов и инженеров контролируют. Разве что кто-то из наших сам догадается. И третий вариант — заслонки можно открыть с резервного инженерного поста у двигателей. Мне точно известно, что там находятся всего двое Гигантоманов, они держат в заложниках главного инженера, но я думаю, что ты сможешь их вырубить, если я прикончу этого Гигантомана в лазарете и ты заберешь его оружие. Я проверила, оружие у них активируется простым нажатием спускового механизма, без сверки генетического кода, так что тебе в руки дастся. Я собираюсь вырубить данного Гигантомана с помощью дрона-шмеля, вонзившись ему в ухо. После этого дрон наверняка сломается, связь с тобой пропадет. Ты должен помнить маршрут до резервного инженерного поста, но на всякий случай я сейчас повторю, слушай, как разблокировать дверь снаружи. К сожалению, стопроцентно надежного способа нет, но…

Пока дрон говорил, спецназовец, похоже, решил прогуляться по лазарету, этак задумчиво держа на весу свое оружие. Я наблюдал за ним из-под полуопущенных век. Что-то, удивительно похожее на автомат Калашникова, — видимо, действительно, идеально эргономичная форма под гуманоидную руку! А у Гигантоманов похожие руки, только пальцев четыре. Так, значит, большой палец держат здесь, а приклад берут вот так…

Инопланетный спецназовец как раз прошел мимо здоровенного голубого куба аквариума с рыбой. Рыбка ткнулась в стекло, и Гигантоман обернулся в ту сторону — видно, рефлекторно отреагировал на движение.

Вот сейчас Маше бы ему в ухо и вонзиться!

Но рыба, к моему удивлению, успела первой. Взвившись почти как ракета, в вихре водной турбулентности, она касаткой выпрыгнула из аквариума и шлепнулась прямо Гигантоману на лицо. Прицельно так! И быстро! Я охренел, только и успел, что рывком сесть на койке. Даже не закричал.

Яркая синяя искра, треск — и все было кончено. Гигантоман, тоже не успев ни закричать, ни нажать на спусковой крючок, рухнул на белый гладкий пол лаборатории. Еще одна сине-белая вспышка, руки и ноги инопланетянина дернулись. Я вскочил, бросился к врагу, едва не повалив каталку с какими-то биологическими приблудами Кабира.

Гигантоман лежал неподвижно, так неестественно выгнув голову, что было ясно: даже черепашья анатомия на такое не способна. Но все-таки я спросил вслух:

— Маш, ты видишь, он живой?

Шмелиный дрон слетел у меня с головы и немного покружился над телом.

— Мертв, — услышал я еле слышный Машин писк. Теперь, когда она уже не лезла мне в ухо, разобрать слова стало гораздо сложнее.

На лице инопланетянина, свернувшись тугой спиралью, лежала Олина священная рыба. Подняв большую змеиную голову, она по-собачьи оскалилась — реально, оскалилась! Даже почти улыбнулась! И вывалила длинный раздвоенный язык, который задрожал, ощупал воздух и снова втянулся. После чего рыба закрыла пасть, подала мне голову знакомым жестом и вопросительно замерла.

Я протянул руку и аккуратно почесал ее затылок.

— Молодец, — сказал я. — Хорошая рыбонька. Сейчас дам тебе вкусняшку.

Голос мой не дрожал.

Рыба опустила пасть и вцепилась в щеку Гигантомана.

— Фу! Брось каку! Не ешь! — вообще-то, я ничего против не имел, пусть бы и съела. Но мало ли, вдруг он вредный для рыбы? Хоть Оля и уверяла, что священные рыбы все что угодно могут переварить, и наши биологи подтверждали, но все-таки.

Рыба послушно оторвалась.

— Ее корм вот как раз в этой тележке, которую вы подвинули, на нижней полке, — слабым голосом отозвался Платон Николаевич.

— Спасибо, — сказал я, нашаривая контейнер. — На. На. Хорошая девочка. Или мальчик? Рыбонька. Хорошая рыбонька. Ну что, пойдем дальше есть… в смысле, просто убивать моих врагов?

Рыба снова широко оскалилась, послушно хрустя специальным кормом, который разработал для нее Кабир при помощи Оли и тети Виолы.

Я поднял гибкое черное тело и повесил себе на шею. Затем вытащил из мертвых рук Гигантомана оружие.

Пора освобождать корабль.