Проклятие валькирии

Глава 7

Все те дни, что еще остались до хольмганга, люди Фадира Железное Копье жили в Скодубрюнне на правах гостей, как и было обещано. Но мало кто удерживался от косых взглядов в их сторону. Да и разговоры по поместью ходили самые нерадостные, на время заставившие позабыть о грядущем походе. Впрочем, он теперь оказался под угрозой срыва.

Но даже по окончании празднования Сумарсдага никто не спешил разъезжаться по домам. Все ждали поединка, которому, возможно, суждено остаться в памяти людей навеки. Вот и скальд, способный сложить о нем стихи, оказался здесь так кстати, слоено судьба его привела на двор осенью как раз для такого случая. Ингольв слушал толки людей: какие-то тут же забывались, за какие-то хотелось с размаху дать в рыло сплетникам. Особенно если начинали приукрашивать все сказанное воинами Фадира и Эйнаром. И выдумывать, мол, дочь Железного Копья еще и изнасиловали едва не всем хирдом перед тем как убить.

Побратим, казалось, нарочно бегал от Ингольва весь следующий день: кого ни спроси — видели его вот-вот, а куда подевался, знать не знают. Даже Мерд отмалчивалась и болезненно морщилась, не желая говорить о брате, и тоже сторонилась всех и вся. Знать, для нее его поступок, как и для других, стал неприятным сюрпризом.

Но накануне хольмганга все ж удалось поймать Эйнара. Или тому просто надоело уходить от разговора, который назрел сразу, как он сказал первое слово в обвинение Радвальда. Перехватил Ингольв друга, когда тот выходил из конюшен: уж куда мотался, неизвестно, а ведь раньше не жаловал поездки верхом.

— Ты что же это, — окликнул его Ингольв, — так и будешь от меня всю жизнь бегать?

Эйнар остановился и обернулся. Глянул так, словно не были они уже почти десять лет побратимами. Словно чужого увидел.

— Еще чего. Бегать от тебя, — буркнул.

— Скажешь, дел у тебя вдруг стало невпроворот?

Тот плечом дернул, не найдя, что ответить. Работягой, который от труда не отлынивает, он никогда не слыл. Откровенно любил пиры и увеселения, а вот чтобы спину гнуть хотя бы на благо конунга, который его растил наравне с отцом, это еле упросишься. За то Сиглауг его не жаловала еще больше, чем бастарда мужа.

Ингольв догнал его и встал на пути, захочешь — обойдешь, конечно — да не так это просто. Эйнар рисковать не стал, только вперился тяжело и ожидающе. Так он еще никогда не смотрел. Будто подменили. А может, это раньше он притворялся?

— Ты что про отца наплел? — Инголье сложил руки на груди. — С чего вдруг Фадиру подпевать взялся? Думаешь, ложь я тебе так спущу, только потому, что ты братом мне когда-то назвался?

— Откуда тебе знать, наплел или нет? — еще пуще ощетинился Эйнар. — Ты, вроде как, ничего не видел — умчался в поместье, самое богатое после конунгоеа. Хорошо там поживился, пока Радвальд буйствовал.

— Ты мне скажи только, зачем? — Ингольв шагнул еще ближе к нему.

Кулаки откровенно чесались пустить их в ход. Не мог он поверить, чтобы отец приказал убить женщин лишь за то, что Фадир неверно распорядился судьбой дочери. Или верно?..

— А зачем молчать? Меня отец с детства учил быть честным. Справедливее было рассказать, что я видел.

— Справедливо будет морду тебе начистить за поклеп! — угрожающе хмыкнул Ингольв. И тут побратим отступил, явно прочитав что-то на его лице. — Думал, ты брат мне поболе сыновей Радвальда. А ты отца чернить вздумал? Спущу, посчитал?

— Да разве отец твой заслужил от тебя верность и почтение? — вдруг кинулся в наступление Эйнар, доставая из закоулков прошлого все обиды, что когда-то терзали Ингольва. — Разве он не унижал тебя тем, что сыном своим не признавал столько зим? Держал за цепного пса, от которого только и надо, чтобы охранял справно? Хоть все знали…

Кулак врезался в скулу побратима будто сам по себе. Только вслед за этим пришло осознание. А за ним второй удар. Уже более тяжелый и обдуманный. Эйнар качнулся назад, сделал пару шагов, слепо моргая. Но третий удар уже перехватил, поймал руку, попытался вбить под ребра ответный. Ингольв шагнул вперед, подсек его под колено. Но тот вцепился в одежду, и на землю рухнули вместе. Вскочили, отпуская друг друга, но в следующий миг снова сцепились, не говоря ни слова. Только глухой звук вбивающихся в плоть кулаков нарушал тишину вечернего часа. Высунулся из конюшни трелль, который закончил чистить денники, но замер, не зная, верно, что и делать. Потом сорвался с места и умчался прочь.

Кровь из разбитой брови заливала глаз, в ухе звенело от хорошего удара в висок. Они падали в грязь и вновь поднимались, но не доставали оружия. Иначе обратного пути уже не будет: кто-то умрет.

Когда после короткой передышки Ингольв снова хотел броситься на Эйнара, его остановили, сковав поперек пояса.

— Остынь! — грянул Лейви в стихшее было ухо. — Вы чего разошлись, эй!

Побратима схватили тоже, но быстро отпустили, когда он поднял руки, давая понять, что больше кидаться не станет. Досталось ему немало. Девицы долго не взглянут… хотя, может, наоборот — пожалеют. Ингольв тоже вывернулся из рук скальда.

— Будет думать в другой раз, как напраслину наводить на людей! Из-за него теперь…

— Что, боишься, Фадир душу из Радвальда на хольмганге вытрясет? — не желая унимать ехидство, оскалился Эйнар.

— Из тебя бы все дерьмо кто вытряс, наконец, — скучающе осадил его Лейви.

— Да раз он понять не хочет, что Радвальд… — начал было побратим, но вдруг махнул рукой, мол, чего вам, тугодумам, объяснять.

— Еще хоть слово скажешь, и я тебя в землю закопаю! — Инголье промокнул краем рукава залитый глаз.

Поднял руку, останавливая Лейви, который собрался уже встать между ними, чтобы не допустить продолжения драки. А после повернулся и пошел к себе, едва замечая, как щиплет ссадины на костяшках пальцев и саднит разбитая изнутри щека. На душе было пусто и погано, словно прогорклой воды кто плеснул. Не думал он никогда, что так с побратимом выйдет. Многое они вместе пережили, много походов плечо к плечу прошли. И жизни друг другу спасали не раз. А легкий нрав Эйнара часто поднимал настроение в тяжелые времена.

Теперь будто обрубили все. Даже если он прав, даже если отец мог так поступить… Ингольв все равно не понимал, что толкнуло Эйнара на сторону противника.

Он, чуть покачиваясь, поднялся на пологий пригорок и тут краем глаза увидел Асвейг вдалеке, у длинного дома. Она говорила что-то Фадиру, а тот слушал ее, сдвинув брови. И вдруг покачал головой и едва заметно развел руками. Даже отсюда стало заметно, как побелели губы девушки, а в следующий миг она увидела Ингольва и тут же быстро пошла к его дому.

Он и не стал ее нагонять, вошел чуть погодя, на ходу подбросил пару поленьев в почти потухший очаг Хоть немного разогнать промозглость наступающей ночи. Скинул порванную на плече рубаху: жалко, новая совсем, из хорошего шерстяного полотна.

— Зашить? — Асвейг вышла из-за стенки, встряхивая покрывало из козьих шкур.

— О чем ты говорила с Фадиром?

Они встали, разглядывая друг друга, и стало вдруг заметно, как она поменялась за эту зиму. Прекрасные рыжие волосы теперь постоянно были собраны в косу. Скулы выделялись сильнее: у Сиглауг и ее верных брути не зажиреешь. На похудевшем лице голубые глаза теперь казались просто огромными. Чуть пухлые губы растрескались от ветра. Она смотрела тревожно и мрачно. Она всегда смотрела так, с того дня, как оказалась на «Змее волн».

— Уна. Она сказала, что это я навлекла беду на них… Что зря тогда они приютили меня. И попросила не везти меня назад. Я думала, он поможет, — честно ответила девушка, решив, видно, не погружаться во вранье. — Но он отказал.

И не удивительно. Фадиру сейчас нет дела до рабыни, пусть она и была раньше дочерью гокстадского лагмана. У него нынче заботы поважнее. А вот стань его дочь рабыней, небось, с живого с Радвальда не слез бы, любые богатства предложил, чтобы выкупить.

— Уна не права. Но я не продал бы тебя.

— Почему? — задала резонный вопрос Асвейг. — Зачем я тебе? Зачем ты меня мучаешь?

— Разве я тебя мучаю? — ушел он от прямого ответа, сложив руки на груди. Девушка потупилась.

— Нет, но… Ты же сам все понимаешь, — промолчала, болезненно морщась. — Так зашить?

— Да, надо бы, — кивнул Ингольв и протянул ей рубаху.

Девушка наконец свернула покрывало, взяла ее и положила сверху

— И с этим могу помочь, — указала взглядом на разбитую бровь. — Если надо.

Не спросила, откуда ссадины, не усмехнулась злорадно. Словно все, что было связано с Ингольвом, для нее было всего лишь работой, рутинной, но которую надо выполнять.

Он сел на ближайшую лавку.

— Помоги.

Асвейг быстро набрала в миску нагретой на огне воды, достала чистых тряпиц из запасов, о существовании которых в своем доме Ингольв даже не подозревал. Мелькнула странная и забавная мысль, что вот, она не только жизни его хозяйка, но и жилья. Рабыня и хозяйка.

От ее точных и аккуратных прикосновений тут же стало легче. Успокоилась боль, и Ингольв даже пригляделся к девушке внимательнее: не нашептывает ли тайком какие заклинания. Но она молчала, только прятала глаза и сжимала бледные губы, будто смущаясь того, в каком виде он сейчас перед ней сидит.

— Сбывается пророчество вельвы, — непонятно зачем проговорил Ингольв. — Все сбывается.

— Пророчества вельв туманны, их можно толковать по-разному. И человек сам это делает, когда в жизни случается что-то… — Асвейг осеклась.

— Наверное, ты права. Но ее пророчество было не таким уж туманным. Не так много у меня друзей. Не так много раз мне в жизни суждено умирать.

— Ты знал о своей смерти и все равно пошел на Гокстад? — девушка слишком сильно ткнула тряпицей в ссадину, и Инголье шикнул.

— Я не мог не пойти. Не мог стерпеть.

— Вы, мужчины и воины, так легко распоряжаетесь чужими жизнями. Так же легко, как относитесь к своим, — в голосе Асвейг прорезалось раздражение.

Она порывисто встала, отворачиваясь.Это, верно, был самый длинный их разговор за эти долгие месяцы.

Ингольв схватил ее за руку — удержать. Зачем? И сам не знал. Тут же отпустил, предчувствуя очередное сопротивление. Асвейг ненавидела, когда он касался ее, будто это причиняло ей боль.

— Я не буду извиняться ни за что. Таковы наши судьбы. И должно было, видно, случиться так, что твоя связана с моей.

— Что-то еще прикажешь, хозяин? — выделив последнее слово, процедила девушка.

— Не пытайся меня злить, — спокойно парировал Ингольв. — Сегодня тебе не удастся переплюнуть в этом Эйнара.

Ехидное выражение тут же сошло с лица Асвейг.

— Твой отец совершил много зла. Почему ты не веришь, что он мог совершить и это?

— Потому что я его сын. И мне кровью положено быть на его стороне и блюсти его честь.

— Это положено ручному волку. Каким он тебя сделал. Говорят, даже его законные сыновья сомневаются…

— Лучше замолчи сейчас, Асвейг, — оборвал ее Ингольв, вставая. — Помни, кто ты и кто я.

Девушка отшатнулась, глянув снизу вверх.

— Я не помню, кто я, — тихо пробормотала она. — Но знаю, что могу обратить тебя в прах, Ингольв Радвальдссон.

— Обрати, чего ждешь так долго? — он почувствовал лихой прилив азарта.

Она первый раз заговорила о своих способностях. Да не просто заговорила, а начала угрожать. А ведь за это время он уже поверил, что девушка не знает о своей над ним власти. Получается, ошибался? Или она ляпнула наобум?

Ингольв шагнул к Асвейг — та отступила еще. Но позади уже обдавал жаром разгоревшийся очаг. Подсветил ярко ее тонкую фигурку, скрытую простым мешковатым платьем. Вспыхнули огненные завитки волос вокруг ее головы. Кольнуло в боку чужими растерянностью и страхом. Там, где остались, верно, навсегда, вырезанные руны — хоть с кожей их сдирай. Асвейг попыталась обогнуть очаг, но не успела.

Ингольв взял ее за плечи, притянул к себе. Девушка впилась ногтями в его грудь, пытаясь отстраниться. С того самого дня после попойки в честь завершившегося похода на Гокстад он ни разу не пытался затащить Асвейг в постель. Он не боролся с желанием, не превозмогал себя самого: других рабынь от случая к случаю было достаточно. А сейчас остро захотел ее близости. И ее злости. Второго, пожалуй, даже больше.

Асвейг замерла в напряженном ожидании, отчаявшись освободиться. Ее грудь часто вздымалась, а взгляд туманился, но вовсе не вожделением — об этом и думать было смешно. Она снова раскалялась, как головня.

— Что с тобой происходит? — шепнул Ингольв, склоняясь к ней. — Кто ты, Асвейг?

— Я сама хочу это знать.

Она опустила руки, больше не сопротивляясь. Рабыне не положено противиться желанию хозяина. Но дело было, знать, вовсе не в проснувшейся вдруг покорности. Она будто бы переставала быть здесь.

Ингольв усадил ее на лавку и отпустил. Девушка несколько мгновений приходила в себя, успокаиваясь. А после провела ладонью по влажному лбу, убирая растрепавшиеся пряди.

— Я могу идти, хозяин? Или ты желаешь продолжить?

Нет, все же она обладает великим умением его гневить. Хотя чего ожидать? Благодарности за то, что сделал невольницей, когда она просила свободы?

— Иди.

Девушка подхватила покрывало, которое, верно, забрала, чтобы просушить после зимы, рубаху и почти бегом вышла. Ингольв глубоко вдохнул и выдохнул, с удивлением осознавая, что ведь и правда — пока держал ее в руках и смотрел на нее, внутри разрослось горячее желание. Первый раз такое. Теперь попробуй сбросить: до конца дня, небось, потряхивать будет. Вот сейчас драка с Эйнаром пришлась бы кстати.

От воспоминания о стычке с другом, теперь, видно, бывшим, снова стало не по себе. Ингольв подумал было пойти в длинный дом, поговорить с отцом накануне поединка, но решил, что сейчас тот, скорей всего, в скверном расположении духа и не склонен к болтовне. А потому он просто накинул рубаху и плащ и спустился к воде. Зашел на борт «Змея волн», остановился у края кормы и посмотрел туда, где за туманом был сокрыт остров Непельхольм.

Он должен выйти вместо отца, но тот не позволит: для него это обвинение в слабости. И вдруг захотелось узнать, что напророчила вельва Радвальду. Знает ли он, что ждет его на поединке и чем все завершится?

Норны знают наверняка. А завтра это станет известно всем, кто живет в Скодубрюнне.

Утро выдалось туманным, как и вечер накануне. Сизые облака закрывали небо, но солнце чуть пробивалось сквозь них, придавая всему вокруг призрачный вид. Но еще не успел проснуться весь двор, а Инголье вернуться с разминки, как налетел ветер, небо очистилось, и неповоротливый туман окрасился рыжим, слоено волосы Асвейг заревом.

Скоро зашумело поместье, засуетились рабы, сонно позевывая на ходу. У причалов начали готовить лодки к отплытию на острое. Все хотят быть там и своими глазами увидеть поединок двух конунгов. Одной из первых во дворе показалась Сиглауг, непонятно, чем больше расстроенная: тем, что ее муж может пострадать во время хольмганга, или тем, что ей уже несколько дней приходится содержать лишнюю ораву гостей. Ингольв при встрече только сдержанно кивнул и прошел мимо, не останавливаясь. А то еще чего доброго обвинит в чем.

Самих правителей пока видно не было. Знать, готовятся и настраиваются. Дело нешуточное. Когда им последний раз доводилось схватываться с кем-то в поединках? Да и не от обычной потехи все случится. Честь и доброе имя будут ценой победы.

Ингольв собирался первым отплывать на Непельхольм вместе с Лейви и двумя сыновьями Фадира: старшим Торбрандом и младшим Сигвартом. Нужно подготовить поле для поединка, огородить его ореховыми кольями, натянуть плащ, с которого нельзя сойти, не прослыв трусом, сбежавшим от схватки.

Обменявшись скупыми приветствиями, Ингольв и Торбранд сели на весла, а Лейви принялся сверлить ехидным взглядом Сигварта, еще совсем мальчишку, но уже схлопотавшего где-то шрам на щеке. И видно: рвутся колкие слова с языка скальда, а молчит, держится. Но неожиданно первым заговорил Торбранд, не выдержав пристального изучения брата.

— Что ж ты, Лейви, в Скодубрюнне поселился? Кормят тебя тут лучше, чем в доме Тьельвара кормили? Или почестей рядом с презренным конунгом больше посулили? — и прищурился узнаваемо. Пожалуй, на отца он был похож больше других. Сигварт усмехнулся на слова старшего, соглашаясь с его интересом.

— Да, кормят неплохо, старая одежда становится мне мала, — беспечно разулыбался скальд. — Да салом не зарасту, потому как сражений и славы рядом с Радвальдом-победителем я обрету больше, чем с любым из конунгов. Мне довелось убедиться в его доблести и силе его воинов.

— И что же, с ним рядом теперь сражаться станешь? — все больше напрягаясь, продолжил расспросы Торбранд. Слишком резко опустил весло в воду, подняв тучу брызг.

Лейви того ничуть не смутился. Хоть и понимал, верно, какие обвинения последуют дальше.

— А что? Буду. С ним рядом сражаться — честь.

— Разве есть честь в том, чтобы убивать беззащитных женщин? — начиная злиться, процедил Сигварт.

— Не больше чести и 8 том, чтобы оставлять их без защиты. И надеяться на то, что обиженный тобою воин стерпит и не вернется с местью.

— Отец ничем не обидел ни Ингольва, ни Радвальда. Только глупцы серчают на правду!

— Только глупцы считают, что им все сойдет с рук, — не отступился Лейви, сохраняя, впрочем, самое благостное выражение лица.

Со скальдом спорить — дело не более надежное, чем море худым ковшом вычерпывать. На одно слово у него всегда найдется с десяток. Сигварт быстро это понял, но не смирился. Вскочил с места — качнулась лодка, и все схватились за борта, чтобы удержаться.

— А ну, сядь! — рявкнул Ингольв. — Хочешь прямо здесь драку устроить? Так давай я просто отправлю тебя искупаться?

— Только притронься ко мне, паршивый вымесок! — Сигварт все же сел. — Все из-за тебя!

— Гляжу, умишко у тебя не более богатый, чем бороденка? — продолжил глумиться Лейви, но получил от Ингольва хорошего тычка ногой голень и замолчал, недовольно скривившись.

Дальше поплыли молча. Медленно струились длинные ленты тумана над водой, но солнце, вставая, оттесняло прохладу и сырость все дальше в расщелины скал, под сень деревьев и в низины. С тихим плеском опускались и поднимались весла, едва слышно поскрипывала левая уключина. Сигварт мало-помалу перестал рассерженно сопеть и бросать на Лейви уничтожающие взгляды. Торбранд старательно отворачивался от Ингольва, с которым сидел плечо к плечу. А скальд затянул себе под нос какую-то смутно знакомую, но тоскливую песню. Зато греблось легко.

А потому скоро показался среди дымки остров, щерясь каменистым берегом и топорща в разные стороны голые без листвы ветви деревьев, что подступали близко к воде.

Лейви первый спрыгнул в воду и легко вытащил лодку на гальку. Ингольв в очередной раз убедился в том, что победить его тогда было невозможно. Равны оказались — в том-то вся и соль. Остальные тоже сошли на берег и достали со дна посудины нужные вещи. Быстро обошли округу в поисках подходящего места для хольмганга и, не сговариваясь, остановились в тени невысокого утеса с наполовину скрытой морем аркой у подножия. Здесь и солнце слепить не будет, и ветер не потревожит. Да и все, кто прибудет на поединок, поместятся, не толкаясь.

Ингольв отправился нарубить ореховых веток, что послужат оградой для площадки, благо тут недостатка в них не оказалось. Еще только ступив несколько шагов прочь от остальных, почувствовал чье-то наблюдение. Но сколько ни крутил головой, никого заметить не мог. Уже решив было, что показалось, углубился в лес и принялся легким топориком рубить подходящий орешник. Да только ощущение колючее все никак не отпускало. Наконец он выпрямился и вздохнул.

— Ну, какие вести еще принесли? — проговорил, не оборачиваясь.

Ни шагов в ответ, ни дыхания. Только прошелестело море, перекатывая прибоем гальку.

— Будь осторожен, Ингольв, — будто вынырнул из его голоса другой, женский.

Он все же глянул через плечо. Фюльгья, вцепившись волку в загривок, смотрела на него печально, изломив брови.

— Что, руку себе отрубить могу? — хмыкнул он.

— Зря смеешься, — с горечью ответила дева. — Не ходи туда, куда позовет тебя последний сыновий долг. Иначе в землю ляжешь.

Ингольв опустил уже занесенную руку с топором.

— Еще пророчества? Достаточно мне их. И так вся жизнь отравлена.

— Просто смотри и слушай внимательно, — мягко добавила фюльгья, и плеча словно коснулась ее невесомая и прохладная ладонь.

Но она осталась стоять там, где стояла. Волк вскинул морду, повел носом по ветру и утробно прорычал. Только одной деве понятно, что Ингольв долго смотрел на него, пытаясь понять, и решил все же спросить:

— Почему волк? Нешто я так подл и безжалостен, так гнила моя душа, что фюльгьей моей стал именно он?

Девушка опустила взгляд на своего мохнатого спутника и улыбнулась так тепло, словно собака охотничья с ней рядом, а вовсе не грозный зверь.

— Тебе еще предстоит это узнать. Ты гораздо опаснее, чем думаешь. И причиняешь людям больше боли, чем, может, хотел бы. Радвальд, Сиглауг, Асвейг, Мерд…

— А Мерд тут при чем? — Ингольв совсем нахмурился, начиная уставать от речей не менее туманных, чем берег Непельхольма.

— Всему свое время.

Он закатил глаза и вновь отвернулся. Уж воительница от него пострадать никак не успела. Сама его больше мучила и растравливала столько лун — не сосчитать. Теперь-то уж все свершится, как надо. Свадьбу сыграют, а там и жизнь своим чередом пойдет. Как Мерд и хотела. И он, наверное, тоже. Лишь бы придумать, как их с Асвейг свести так, чтобы никто глаз в бабьей драке не лишился. Задачка та еще: и воительница нрава нелегкого, и рабыня таит в себе кучу сюрпризов.

Пока Ингольв размышлял, фюльгьи пропали. Не осталось от них следов и никакого напоминания, кроме новых нерадостные дум. Теперь хоть от собственной тени жди подвоха.

Скоро закончили подготовку к хольмгангу, а на остров уже начали прибывать все любопытствующие. Их и правда оказалось немало. Одними из последних в разных лодках приплыли конунги: теперь-то по ним заметно стало, что противники. В сторону друг друга и не глядят, к своим людям ближе держатся. Поле поединка окружили плотным кольцом, постепенно перестала шуршать галька под шагами. Гул голосов затерялся за шелестом прибоя. Солнце к тому времени вновь укрылось за облаками, и посыпал мелкий нудный дождь. Море померкло и начало накатывать на берег напористее, забираться дальше, оставляя на камнях ошметки пены.

Первым на расстеленный плащ вышел Радвальд, и коль со спины на него глянуть: ничем молодого воина не хуже: и стать та же, и в плечах все так же широк, лишь седые волосы, сплетенные в косу, чтобы не мешали, могли указать на то, сколько ему лет.

— Я прибыл на поединок с тобой, Фадир Железное Копье. И буду отстаивать СБОЮ честь и правду. Если твои намерения столь же тверды, как раньше, выходи на поле и сразись, как того требуют правила хольмганга.

Фадир ждал этих слов и тут же шагнул ему навстречу, гибкий и ловкий, как лис, которым его за глаза и называли. Смерил Радвальда задумчивым взглядом, за которым не поймешь, что кроется.

— Я готов принять с тобой поединок, Радвальд Белая Кость. Только узнать хочу прежде, не желаешь ли ты выставить вместо себя другого воина, более сильного и опасного? Скажем, своего сына Ингольва?

Отец в первый миг заметно удивился, а затем — разгневался. Ничуть не скрывая, Фадир назвал его слабым противником! Но, затушив полыхнувший в глазах огонь, он покачал головой.

— Боюсь, если вместо меня выйдет Ингольв, ты рассыпешься под его ударами быстрее, чем прольется первая кровь.

Теперь пришел черед Фадира багроветь от гнева. Но он тоже быстро взял себя в руки и улыбнулся снисходительно.

— В таком случае, не станем больше бросаться пустыми словами.

Он потянул руку в сторону, и тут же Торбранд подал ему первый щит. Ингольв, что стоял за плечом отца, подал ему щит тоже. Радвальд на миг обернулся, но ничего не отразилось на его лице, взгляд его уже был обращен вовнутрь: он настраивался на поединок.

Конунги сошлись. И тут легко коснулись локтя женские пальцы. Мерд посмотрела тревожно и опечаленно, словно все происходящее касалось и ее лично. Словно это ее отец стоял сейчас на плаще, наблюдая за неспешным шагом противника.

— Я надеюсь, Радвальд победит, — проговорила она едва слышно.

— Где ты была все эти дни? — Ингольв вновь повернулся к месту поединка, где конунги не нанесли пока ни одного удара.

— Я… не ожидала, что Эйнар скажет такое. И отец. Он в больших сомнениях. Боюсь, теперь уговорить его станет сложнее. Мне было тяжело. И никого не хотелось видеть.

— В Гокстаде ты всегда была рядом с братом. Разве не знала, что случилось в доме Фадира?

— Да, я была там, я видела живых Вальгерд и Диссельв. А после ушла. Хотела найти тебя.

— Так значит, ты не видела…

— Неужели ты думаешь, что тогда я не сказала бы о том, что знаю?! — Мерд снова начала яриться.

Она так легко выходила из себя, и, коль все же суждено им стать мужем и женой, Асвейг и правда придется нелегко. Ведь воительница уже прочно уверилась в том, что та перешла ей дорогу. А благодарность за то, что жизнь Ингольву спасла, улетучилась так же скоро, как и у Радвальда. Но продолжить перепалку, слава богам, не удалось.

Прозвенела в густом утреннем воздухе первая встреча мечей, которые конунги выбрали себе оружием. С карканьем взвилось несколько ворон из ближайших зарослей. А там лязг стали и глухие удары клинков в щиты заполнили все вокруг, заглушили все звуки. Люди замерли в ожидании и напряжении. Показалось даже, что сейчас вот-вот сорвутся со своих мест и сцепятся в одной большой бойне. Воинов Радвальда и Фадира здесь было, пожалуй, поровну.

Ингольв неподвижно смотрел на поле поединка, отслеживал каждый выпад, каждую атаку, замечая ошибки и удачные ходы. Пока они были равны. Берегли силы, изучали друг друга, ведь ни разу до того им не доводилось сходиться в бою. Скоро пришлось подавать отцу второй щит. А тот, кажется, и не устал вовсе: только вздулась на лбу жилка и поблескивая лицо от пота.

Дождь все расходился. Отяжелел плащ, а вскоре вода начала просачиваться и под него. Но все мокли, ничуть не ропща. Даже Мерд, подрагивая от холода, ни словом не пожаловалась, только прислонилась плечом к плечу Ингольва. Но он не стал ее обнимать — не хотелось — будто чувствовал, что она не до конца честна с ним. Брат все равно будет важнее для нее, чем пока несостоявшийся муж. Кровные связи всегда будут стоять надо всем и править жизнью, привязанностями и долгом. Может, не так уж был неправ Лейви насчет нее? Да и насчет всех женщин.

Плащ под ногами конунгов тоже намок, Пропитался грязью и заскользил по гальке, глухо постукивающей под ним от каждого шага. Первым оскользнулся Радвальд, но устоял, лишь припав на колено и коснувшись земли кончиками пальцев. Быстро поднявшись, остановил выпад Фадира, вывернулся из-под удара щитом и отошел назад. Чуть примерившись, пошел в атаку — и теперь Железному Копью пришлось плясать под лязг клинков. Он отклонился от удара мечом, отступил, но скрытый плащом камень предательски вывернулся из-под его пятки. Фадир, пытаясь не ступить за край поля, завалился на спину, и его собственный щит тяжело рухнул прямо ему на голову. Железное Копье выругался глухо, сбрасывая его. Зеваки охнули и загалдели. А Радвальд остановился, ожидая, когда тот поднимется. Конунг перевалился на локоть, прижимая ладонь к виску. Взглянул на обагренные кровью пальцы. Несколько капель упали на плащ, и Фадир досадливо опустил голову.

— Пролилась первая кровь, — выкрикнули из толпы. — Поединок окончен!

— Вы что, серьезно? — хмыкнул Железное Копье. — Из-за ссадины прекращать поединок? Может, еще Радвальда победителем наречете?

Он встал и с силой пнул почти уже разбитый и так подставивший его щит.

— Кровь пролита, — выступил вперед Ингольв. Люди согласно загудели. — Знать, сами боги тебе подножку поставили, и щит на голову сверзили. Такова их воля!

Фадир только сощурился недобро, но поостерегся снова возражать. Его сыновья так и остались стоять за спиной, тоже не вступились, понимая, верно, что Ингольв прав. Кровь замарала плащ во время поединка, а значит, хольмганг свершился и Радвальд победил.

— Раз правосудие оказалось на моей стороне, Фадир, ты можешь остаться в Скодубрюнне еще на столько, на сколько пожелаешь. Я буду рад гостю, и мы попытаемся уладить наши разногласия, — спокойно заговорил Радвальд, убирая меч в ножны. — Теперь-то ты убедился, что я не убивал твоих жену и дочь?

— Убедился, — утирая так и струящуюся кровь, осклабился Фадир. — На денек, пожалуй, еще останусь. А там в обратный путь.

Отец пожал плечами, соглашаясь, не без облегчения во взгляде, с решением противника. Споро погрузившись на лодки, весьма довольные исходом поединка, люди отбыли обратно в Скодубрюнне. Ингольв всю дорогу ловил на себе тяжелые взгляды то ли самого Фадира, то ли его сыновей. Но сейчас ему было уже все равно. Все закончилось благополучно, и теперь Железное Копье уже не сможет вновь обвинить отца в том, чего тот не совершал.

Сиглауг первая встретила мужа, выслушала и радостно обняла его, хотя нечасто позволяла себе такие порывы. Да и отец их не жаловал. Но тут стерпел. Гости разбрелись по поместью, а вечером состоялся пир в честь конунгов и надежды на их примирение. Все веселились и в очередной раз опустошали отцовские пивные запасы. Но сегодня их никому не было жаль.

Оба правителя вполне мирно беседовали и показалось даже, снова уговаривались о совместном походе — кто знает? А Ингольв смотрел в лицо Фадира, не слушая, что тот говорит, и чувствовал глубоким нутром, что не все так замечательно, как кажется.

Попойка стихла лишь к утру, а просыпаться все начали и вовсе к полудню, когда рабы уже вовсю хлопотали во дворе, убирая следы вчерашнего веселья. Ингольв поспешил в длинный дом, чтобы присоединиться к проводам гостей, которых никто не ждал и задерживать сверх нужной вежливости не собирался. Вокруг было суетно. Смешались воины Фадира с хирдманнами Радвальда. Что-то перетаскивали на корабли, проверяли готовность отплывать.

— Ты не видел отца? — вдруг прозвучал за спиной голос Сиглауг. — С самого утра на глаза не попадается.

Показалось, она уже начала тревожиться, ее взгляд беспрестанно шарил по двору.

— Может, говорит о чем с Фадиром напоследок?

Но тут, подтверждая ошибочность его предположения, к своим кораблям вышел и Фадир. Ингольв вдруг тоже понял, что не встречал отца, как проснулся, и неосознанно ходил искал его, не понимая, что за беспокойство засело внутри.

Он, более ничего не говоря Сиглауг, развернулся и пошел первым делом в дом, где Радвальд обычно обсуждал важные дела. Откуда знал, что надо идти туда — не понимал. И почти не удивился, когда увидел отца там. Он лежал лицом вниз на полу. Как будто шел куда-то, но жестокий недуг застал его внезапно.

Ингольв быстро подошел и перевернул его на спину. Закрыл глаза, сжимая в кулаке ворот отца. Он не мог, просто не мог умереть вот так! Но ничего на убийство не указывало. Неужели судьба решила над ним посмеяться?

Прозвучали легкие размеренные шаги, и следом вошла Сиглауг, вскрикнула, отшатнувшись к двери.

Ингольв встал.

— Нужно остановить Фадира. Не позволить ему отплыть. Что-то тут нечисто.