Проклятие валькирии

Глава 10

Ингольв чувствовал каждый удар плетью, что приходился на спину Асвейг, хоть и сидел безвылазно в своем доме с самого утра. Огненные полосы не обжигали спину, и кожа его не вспарывалась свистящей кожаной лентой, но внутри все содрогалось. И дышать становилось все трудней. Пламя в очаге то вспыхивало ярче, то почти совсем угасало, когда в голове делалось муторно. А ведь Инголье нарочно попросил брути Вефаста, которому сейчас приходилось наказывать девушку на глазах у всех рабов, не бить ее слишком сильно. Он пообещал, что наградит его, если тот исполнит просьбу. Трелль посмотрел на него сочувственно: ему самому Асвейг нравилась больше других, и в пригляде за ней он мог соперничать с Гагаром. Пообещал, что пощадит ее против обычного. Хоть и может после схлопотать за это от хозяйки. Ингольв ранее просил и Сиглауг заменить избиение за побег на что-то другое, не столь жестокое. Но вот объяснить, почему, не смог, хоть и рвалась с губ правда. Пожалуй, даже она не смогла бы заставить Сиглауг изменить решение.

Ингольв лежал на постели, уткнувшись лицом в покрывало. Все собирался встать, но не мог, чувствуя, как с каждым мигом ему становится все хуже.

Он слышал, как, впустив в дом обрывки дворового шума, открылась дверь, и кто-то вошел. Огромная тень на миг закрыла свет очага и приблизилась.

— Хорошо так тебя тут размазало, — вздохнул Лейви. — И скажи еще, что не из-за твоей рабыни…

Инголье повернул к нему голову и нашел силы лишь дернуть желваками. Скальд усмехнулся, покачав головой. Отошел и вернулся с кружкой воды, а после помог приподнять голову и приложил глиняный край к губам.

— Как ты догадался? — прохрипел Инголье, когда от прохладного питья ему чуть полегчало.

Лейви обернулся на дверь, словно опасался, что кто-то его услышит. Сейчас, пока в Скодубрюнне оставался Фадир и его воины, нужно держать ухо востро. А уж о слабостях Ингольва вовсе никому лучше не знать, иначе тут же найдутся желающие ткнуть в больное место пальцем, а то и ножом.

— Я еще в прошлый раз заметил, — скальд развел руками, — как ты еле на ногах держался, когда она хворала. И сейчас носа не кажешь. Как скрывать будешь? Она долго пролежит после. Хотя брути больше по воздуху мажет.

— Не знаю, — Ингольв провел ладонью по лицу. Содрогание во всем теле прекратилось. Видно, наказание уже свершилось. — Встану, поди.

— Как так получилось?

Лейви, больше притворно кряхтя, помог ему сесть.

— Я был мертв. А она вернула меня. Но привязала к себе, мою жизнь к своей.

Скальд так и замер, держа его под мышку. Но, очнувшись, кашлянул, озадаченно потирая подбородок.

— Чего только в жизни ни случается. А в смерти и подавно. Кто-то еще знает?

Ингольв покачал головой, чувствуя, как при каждом движении словно плывет куда-то. Ну чисто нежная девица от вида крови.

— Поэтому я держу ее при себе. Не могу отпустить, хоть и хотел бы.

Лейви усмехнулся себе под нос, посмотрел исподлобья, о чем-то размышляя.

— И ты собрался жениться на Мерд? Она же Асвейг терпеть не может и этого не скрывает.

— Разберусь, — огрызнулся Ингольв, вмиг почувствовав себя полнейшим глупцом. Умел ведь скальд так упрек поставить, что сразу, куда нужно, бил.

— Ну, да. Видел бы ты себя сейчас.

— Мне не нужно себя видеть, чтобы знать, что выгляжу паршиво. Но ничего, очухаюсь.

— Хорошо, если так. Я придумаю, что остальным сказать.

Лейви встал и неспешно ушел, на ходу поставив пустую кружку на стол. Ингольв понимал, что тот сможет отговориться ото всех. Но знать бы, какую выдумку станет вливать в уши всем любопытствующим. И он хотел бы влить в тело Асвейг хоть сколько-нибудь своих сил, чтобы она поправилась скорее, но и сам сейчас не знал, откуда их взять. Скоро он уснул, а когда проснулся следующим утром, почувствовал себя гораздо лучше. Видно, девица-то не такая хрупкая, как кажется и быстро приходит в себя.

Ингольв, вполне, как обычно, ополоснул лицо холодной водой из деревянного умывальника и собрался идти в длинный дом, чтобы поутренничать вместе со всеми. Сейчас он старался пристальнее наблюдать за Фадиром, чтобы не упустить ничего важного в его поведении. Асвейг через слова мертвого отца обвинила конунга в сейде против него. Да только загвоздка в том, что никаких доказательств этого не было. Колдовство, что считалось для мужчин постыдным, должно было оставить после себя зацепку. Но где ее искать, Ингольв пока не знал. Возможно, девушка могла что-то подсказать, но захочет ли после пережитого? Ведь во всем для нее окажется виноват он. Нужно выждать.

Ингольв, окончательно взбодрившись, вышел во двор, непривычно после трех дождливых дней залитый солнцем. Лишь изредка набегали огромные тени от стремительно несущихся по небу облаков. Громадные стены фьорда вспыхивали на свету выбеленными боками скал, а подножия их уже заливала бледная зелень молодой травы.

Пахло остро: мокрой землей, жизнью. После муторного вечера в постели это ощущалось особенно ясно. Сощурившись от ярких лучей, Ингольв окинул взглядом двор: показалось, у одного из сараев, в тени бледным пятном виднеется женская фигура, а подле нее — волк с всклокоченной на загривке шерстью. Но пока он пытался проморгаться, чтобы разглядеть лучше, наваждение исчезло. Померещилось?

— Эй, Вефаст! — походя окликнул Ингольв мелькнувшего неподалеку брути.

Тот, оглянувшись, рысцой поспешил к нему, встал рядом,перехватывая его взгляд, который все так и норовил отыскать след фюльгьи во дворе.

— Утра доброго!

— Пусть будет доброе, — нехотя согласился Ингольв, еще ощущая, как ломотой пробегают по телу остатки вчерашней немощи. — Ты сделал все, как я просил?

Вефаст кивнул и снова оглянулся. Опасался, видно, что хозяйка прознает об их уговоре. Такого она прощать не станет: тогда достанется и самому брути. А у Сиглауг в Скодубрюнне везде уши. Скрыть что-то почти невозможно.

— Отлежится пару дней и будет бегать лучше прежнего. А на спине следы быстро сойдут. Моя Торгельд подлечит, чтобы ничего не осталось.

Брути состроил заговорщический вид.Ингольв скривился, догадываясь, для чего, по мнению Вефаста, он приказал щадить девчонку.

— Хорошо. Придешь после окончания всех работ ко мне. Возьмешь награду из моих сундуков, какую пожелаешь.

— Ты бы лучше, господин, мне подсобил в одном вопросе. Жениться хочу, да хозяйка с ответом медлит, — Вефаст досадливо сморщился.

Давно он за Сиглауг попятам ходил, испрашивая разрешения жениться на одной из рабынь — Торгельд. Да та никак не разрешала: говорила, мол, не нужны нынче в поместье еще и дети рабов. Брути и его избранница печалились, но где уж тут спорить с хозяйским словом. Так и мыкались по сей день.

Ингольв на его просьбу только головой покачал:

— Сиглауг слушает меня через слово. Ну, сам знаешь. И в управление делами близко не пустит. Ты подожди. Вот станет здесь хозяином Альрик, там и поменяется многое. А уж с ним мне договориться проще.

Вефаст опустил голову.

— Тогда я зайду сегодня, — вздохнул, криво усмехнувшись. — Награда мне все ж не помешает.

Ингольв хлопнул его по плечу, отпуская. Главное, что Асвейг не пострадала так сильно, как могла бы. А побрякушек для трелля, добытых в последнем походе, ему не жаль. На миг он приостановился у двери рабской хижины, подумав зайти, проведать девчонку. Но быстро вспомнил, что она натворила и наговорила ему после — и желание обходиться с ней по-доброму и дальше тут же прошло.

Ингольв дошел до длинного дома — внутри было шумно. Мерный гомон почти никогда не утихал там с тех пор, как Фадир прибыл в поместье со своими людьми. Да и те, кто съехался на Сумарсдаг еще не все отбыли по своим делам. Не слишком хотелось в очередной раз видеть порядком поднадоевшие рожи, прямо-таки светящиеся от любопытства: уж такие дела в Скодубрюнне творятся! Но многие, как и Железное Копье, пожелали остаться на передачу наследства старшему сыну Радвальда — Альрику. Событие тоже не из последних. К тому же нынче, похоже, придется всем отсиживаться очередное лето без походов.

Стоило войти, как в нос ударил запах слегка чадящего очага и кисловатый — пива. Отцовские запасы стремительно скудели, как и кладовые со снедью. Еще немного такого опустошительного нашествия гостей, и зима будет трудной. Все уже вовсю утренничали. Сиглауг сидела на своем месте рядом с пустым креслом Радвальда прямая, словно оструганная палка. Не слишком-то она была рада передавать управление поместьем старшему сыну и его жене. Вроде, и родная кровь, а мачеха из тех людей, кто любит все контролировать самостоятельно — пусти кого, и кажется, что все рушится.

Фадир, присев рядом с Альриком, о чем-то с ним задушевно беседовал. Совсем так, как когда-то разговаривал с Радвальдом в Гокстаде: как самый добрый приятель. Только вот что после этого закрутилось, сейчас попробуй разгреби.

— Что, и Альрику решил все мысли отравить, Железное Копье? — Ингольв сел за стол напротив.

Расторопная рабыня тут же поставила перед ним чистую миску и кружку. Конунг медленно повернулся, и так же медленно сползла улыбка с его лица. Он разговоров с Ингольвом заметно чурался, а необходимость обменяться хоть словом и вовсе злила его.

— Ты, Ингольв, брось меня во всех ваших бедах обвинять, — он резким движением отодвинул от себя кружку. — Считаешь, что сейд навел, так докажи. А пока это только пустые разговоры. И порочат они больше тебя, а не меня.

Альрик, выслушав их короткий разговор, подался вперед:

— О каком сейде речь? Что за чушь?

— Вот и я говорю, чушь, — широко улыбнувшись, поддакнул Фадир.

И захотелось хорошенько треснуть по голове — не ему, а старшему брату, который, поддавшись на благодушие конунга, уже позабыл, зачем тот прибыл в Скодубрюнне недавно, и сколько всего скверного случилось с его появлением. Разве это обычное совпадение?

Торбранд и Сигварт, сидящие подле отца, тоже обрадовались славному поводу поскалиться.

— Да ему, верно, страшный сон приснился, а он за правду его принял, — начал было младший отпрыск.

Тут уж как языком зацепиться, так надолго увязнуть можно. Ингольв уже подготовил ответную колкость, но рядом громко кашлянул Лейви, который, видно, только пришел. Ему за столом отца всегда находилось место. Желание вступать в перепалки с семейством Фадира тут же прошло.

Звонкий и возмущенный голос Мерд вонзился в молчание, что тяжко разрослось между мужами. Воительница, на которую Ингольв еще не успел обратить внимание, резко встала, укоризненно глядя на брата. А тот дернул ее за руку, приказывая сесть обратно. И взгляд на нее поднял, мутный от без меры выпитого с утра пива. Говорили, да и сам Ингольв заметил, что Эйнал последние дни слишком уж на хмельное налегал. Думалось, что совесть все же его глодала за то, что натворил, за все лживые слова, которыми очернил и Радвальда, и себя самого.

Мерд вырвалась из хватки брата и все же ушла. Ингольв уж хотел было встать, чтобы пойти за ней и расспросить, что так ее расстроило и рязъярило. Но отчего-то стало жаль на это сил, и без того не слишком его наполняющих после избиения Асвейг. Лучше бы поесть хорошенько. А обо всех обидах Мерд на Эйнара и после можно узнать. Уж она вряд ли удержится от того, чтобы пожаловаться на несносного братца.

— Как ты сегодня? — чуть склонившись к нему, тихо спросил Лейви. — Вчера Железное Копье сильно интересовался тем, где ты пропадаешь.

— Думаешь, что-то заподозрил? — Ингольв глянул на конунга поверх края кружки.

— Вряд ли. Люди Фадира ничего не знают о том, что с тобой случилось в Гокстаде. Скорее, он опасается, как бы ты против него что не удумал.

— Вот уж сейчас не ему чего-то бояться. Скальд дернул уголком губ, соглашаясь.

Больше за все утро Ингольв ни словом не обмолвился с Фадиром. А к вечеру начали собираться в доме для советов все, кто хотел своими глазами увидеть, как будет принимать наследство конунга Альрик. И стать свидетелями становления власти нового короля.

Освещенный факелами двор, иссеченный глубокими тенями, выглядел торжественным и бесконечно обширным. Люди проходили внутрь дома и рассаживались на скамьях вдоль стен. Ближе всего к высокому креслу, которое предстояло занять Альрику, сели его братья. По другую сторону оставили место для Фадира: все же конунг, ему почет и здесь положен. Любой молодой правитель будет рад, если его власть засвидетельствует такой прославленный воин. Лейви расположился рядом с Ингольвом, и, окинув дом взглядом, вскинул брови:

— А что, семейство Альвина Белобородого не желает выказать свою верность новому конунгу?

Тот скользнул взглядом по пустующей лавке, что предназначалась ярлу и его отпрыскам: Мерд и Эйнару — и тут же отвернулся.

— Придут, куда денутся.

Скальд недовольно поерзал и затих в ожидании, как и остальные.

Зал понемногу заполнился, вскоре пришел и Альрик, задумчивый и серьезный больше обычного. Ему предстоит взять на себя огромный груз и с этого дня держать ответ не только за себя, но и за всех людей, что доверят ему управление этими землями. Предстоит заслужить уважение свободолюбивого народа, который не потерпит над собой неразумного правителя. И, правду сказать, многие надеялись, что он все же поведет воинов в поход на запад вместо отца, чем лучше всего почтит его память и воздаст должное уважение.

Альрик коротко окинул взглядом кресло, словно на миг засомневался, нужно ли ему это, и опустился в него, перекинув плащ через подлокотник. Люди радостно и возбужденно загомонили, ожидая последних гостей. С каждым мигом в их голосах нарастало возмущение и недовольство: вот, мол, и будущий конунг уже здесь, а их приходится ждать. Вдоволь наслушавшись бурчания братьев, Альрик отправил за теми, кто задержался, двух работников поместья. Но и те как сквозь землю провалились.

— Пора начинать и без них, — проговорил он. — Раз они не смогли проявить достаточно уважения, чтобы прийти вовремя.

Двери дома затворили, и скудный поток свежего воздуха снаружи оборвался. Сразу будто бы жарче полыхнул очаг между двух рядов лавок. Ингольв смахнул со лба выступивший пот. Да и остальные то и дело оттягивали вороты рубах, маясь от духоты. Но обряд не остановишь и не ускоришь, как бы ни хотелось.

Поначалу братья перед всеми оговорили, что делить отцовские земли между собой и тем ослаблять их защиту они не станут. И признают, что Альрик становится полноправным властителем Скодубрюнне и всех херадов, что расположены вокруг. Не все знали, сколько они перед тем спорили и рядились, как поступить. Чего скрывать, каждому хотелось удел себе отхватить побольше нынешних одалей, но решили все ж оставить королевство цельным, как и было до того при отце. Но и жить вместе 8 одном поместье они не захотели, хоть это и стало бы хорошей данью уважения и памяти Радвальду.

Лишь Ингольв, как и раньше, оставался здесь. Отдельного владения он пока заводить не хотел, хоть проще нет: возьми факел да обойди столько земель, сколько успеешь, пока огонь не погаснет. Да куда ему, бессемейному, хозяйством обзаводиться. Вот женится… Но эта мысль вновь показалась странной, словно возникла в голове впервые. Ингольв бросил взгляд на пустующее место Мерд, а после посмотрел на дверь, вспоминая утреннее явление фюльгьи во дворе. Неспроста все. И не к добру.

Тем временем ярлы один за другим сказали свое слово, где подтверждали, что никто из них не против, чтобы Альрик, смелый воин и разумный муж, стал новым конунгом. И каждый пожелал, чтобы достойный сын приумножил славу и власть отца. Чтобы чтил законы и был справедлив. Брат слушал их вдумчиво и серьезно, иногда кивал, соглашаясь и вселяя уверенность в сердца бондов на то, что все будет так, как они на то уповают.

Вскоре принесли чашу памяти, над которой Альрик должен был произнести самый важный в своей жизни обет. Тот, которому будет следовать и который не имеет права нарушить. Он взял золотую чашу, обхватив ее обеими руками и встал. Весь дом наполнился тишиной, словно тут никого и не было: даже дыхания не слышно и случайного шевеления. Ингольв неподвижно смотрел на брата, примеряя на него слово «конунг». Подумалось, что когда-то и отец был столь же молодым, когда овладел первыми землями вдоль Согнефьорда и убедил людей, их населяющих, что под его покровительством им будет лучше. До сих пор не верилось, что больше его нет, а в кургане осталась лишь куча пепла от него.

«Клянусь, что никогда не будет в этом доме предателей…» — начал свой обет Альрик, но тихий шорох снаружи заставил его замолчать и глянуть в сторону двери. Все посмотрели туда тоже, а возня и едва слышный грохот чем-то повторились. Неужто пришли задержавшиеся? Тогда чего медлят и не заходят?

В следующий миг отчетливо заскрежетал засов. Ингольв и братья одновременно вскочили с мест, словно всех их настигло озарение. Альрик отставил на стол чашу памяти и сам пошел проверить, в чем дело. Он толкнул створку, но та не поддалась. Толкнул сильнее обеими руками — то же самое.

— Что за шутки? — пробурчал Альрик, оборачиваясь ко всем.

Но ни единой догадки не потребовалось, когда потянуло дымом. Поначалу запах его только едва тронул обоняние — словно померещился. Ингольв в первый миг так и подумал, но Лейви тоже тревожно принюхался, а после о остальные заозирались, пытаясь найти, где горит. Но горело не внутри от упавшей лампы или выскочившего из очага угля. Дым просачивался снаружи, и скоро застрелился по полу, поднимаясь к своду крыши.

— Фадир, сукин сын! — ничуть не сдерживаясь, грянул Ингольв и поспешил на помощь Альрику, который уже принялся выламывать дверь.

За ним подоспели братья и скальд, который, верно, тоже вовсе не желал сгореть тут заживо. Они все навалились могучими плечами, но створки только качнулись, а открыться им не позволило толстенное бревно, которым и заперли их снаружи.

От едкого дыма становилось все труднее дышать и видеть. Затрещало сверху, на крыше — видно, бросили факел и туда. Во дворе все нарастал гомон. Визжали женщины, и бранились мужчины. Кто-то попытался, верно, пробиться к дому, чтобы освободить хевдингов и сыновей Радвальда, но им не позволили.

— Ломаем дальше! — Ингольв поймал за шиворот младшего брата, который вдруг отступил, перестав помогать.

Подняли на руки тяжеленую лавку, с размаху, насколько позволяла комната, мужики саданули ею в двери. Те хрустнули, несколько досок надломились, но засов продолжал держать крепко.

Крыша прогорела первой, и на головы посыпались искры и горящие головни. Охватило пламенем балки свода занялся стол, на который рухнули доски. Кто-то принялся чем можно, тушить пожар, а остальные продолжили курочить дверь. Некоторые уже не могли толком дышать и шевелиться, а потому толку от них стало мало.

Ингольв, утирая слезы и пытаясь еще хоть что-то углядеть в пожирающем легкие мареве, плечом к плечу с Лейви снова ударил почти разбитой лавкой в доски. Занялись стены, и пламя сомкнулось с двух сторон, отрезая часть мужчин от выхода. Где-то там остался и Альрик, который вернулся, чтобы помочь тушить ненасытный огонь, которому все равно, что погибнет в нем, дерево или человек. Запахло паленым мясом. Несколько голосов заорали, перемежая бессвязные крики с отборными ругательствами. Сквозь губительную препону проскочил кто-то. Но, не спасаясь, а просто мчась неведомо куда. Но от пламени, что объяло его одежду, не убежишь. Воин упал, пытаясь еще сбить огонь, и вдруг затих. Короткое замешательство быстро слетело с тех, кто воевал с дверью. Будешь медлить, и присоединишься к погибшему. Правда, лавка от последнего удара разлетелась на бесполезные куски. Но вот доски уже зияли дырами, через которые можно было увидеть людный двор.

— Навалились еще раз! — рявкнул Ингольв, и мужики снова налетели плечами на остатки двери, что еще держала их в западне.

Огонь полыхнул с новой силой. Опалило волосы и даже бороду. Еще не хватало осмолить себе шкуру, точно свинье! Проклятая вельва ничего не говорила про то, что ему доведется сдохнуть в пожаре. Значит, не бывать этому. Инголье с неистовой яростью бился 8 трещащие створки, пока не рухнуло на землю бревно, что не давало им открыться. А в плече не ударило болью такой, что в глазах потемнело еще сильнее. Видно, выбил сустав.

Уцелевшие воины, кашляя и тяжко дыша, вывалились наружу. Но спасение их там уже не ждало.

Со всех сторон налетели оружные мужи, словно только и ждали выживших в огне. А те, еле приходя в себя от пережитого и почти ослепленные от гари и огня, не успевали толком отбиться. Ингольв оттолкнул здоровым плечом налетевшего на него воина. Снял с пояса топор, но пальцы поврежденной руки слушались плохо. Он перехватил рукоять левой рукой, отшвырнул другого противника, пытаясь отойти дальше от горящего дома. Жар нещадно лизал спину даже через взмокшему рубаху. А чужих воинов кругом было несметное число. С Фадиром не приплыло столько людей. Откуда они взялись? И где все воины хирда, что должны дать отпор захватчикам? Где-то позади почем зря бранился Лейви, тоже отбиваясь от нападающих. Братья вовсе затерялись в пламени и среди мелькающих повсюду темных фигур. Страшный гвалт наполнял весь двор. И лязг оружия. Их всех перебьют, не дав и десяти шагов сделать из дома, в котором тоже смерть. Гораздо более мучительная и постыдная, чем гибель от клинка в бою. Ингольв отшвырнул очередного воина, но на пути встали еще двое. В плече билась боль потяжелее Мьелльнира. Он знал, что братья погибают. Тут же осветило в памяти предупреждение фюльгьи о последнем сыновьем долге. Лечь в землю? Возможно, но с собой он заберет еще много жизней. Только и успевая вертеться, отбиваясь, он шел, шаг за шагом. Пока некуда стало идти. Пока не окружили его люди Фадира — теперь в этом не было сомнений. Один рванул ему навстречу, осмелевший от поддержки соратников.

— Нет! Фадир! Хакон! Прошу, не надо! — разрезал низкий гомон вскрик женщины.

Мерд. Инголье никогда не слышал столько отчаянной мольбы в ее голосе. На миг стало тихо, а нападавший сделал еще шаг. И еще. Ингольв вскинул топор.

— Оставьте бастарда! — повелительно грянул не Фадир, но кто-то, кого тут же послушались.

Хирдманны замерли, продолжая, однако, держать оружие наготове. Но Ингольв теперь не собирался на них кидаться: дело безнадежное. И раз уж его передумали убивать на месте, хотелось бы узнать, что за дерьмо тут сотворилось, пока все хеединги ждали обета от Альрика.

Воины расступились, пропуская того, кто, верно, и отдал им приказ. Средний сын Фадира Хакон подошел ближе, а за ним непривычно семенила Мерд, хватаясь за его локоть. Словно боялась, что тот решит расправиться с Ингольвом собственными руками. Точнее, рукой.

— Назови мне хоть одну причину, Мерд, почему я должен оставить бастарда 8 живых? — усмехнулся Хакон, оглядывая его. — Этот зверь опаснее любого из своих братьев.

Воительница растерялась, не зная, что и ответить. Попросить-то попросила, а вот и правда — каков резон ему сохранять жизнь Ингольву, раз уж он решил избавиться ото всех наследников Радвальда? Не иначе, давно они с Фадиром все это задумали. А ярл Альвин Белобородый, стало быть, все знал. Как и его отпрыски.

Ингольв убрал топор на пояс, глядя, как вдалеке несколько воинов валят на землю Лейви. А впереди всех — Эйнар. Вот уж кто не упустил случая поквитаться за все отпущенные скальдом колкости. Убивать его тоже не стали. Возможно, лишь потому, что по слухам тот с Хаконом если и не водил дружбу, но и ссор никаких не имел, а умения его в стихосложении сын конунга очень чтил.

— Я не наследую место отца, потому как не законный сын ему, — вместо Мерд решил вступиться за себя Ингольв. Он знал, что его возненавидят, как труса и предателя памяти отца. Но сейчас у него не было другого способа выжить, чтобы отомстить за него и братьев. — Потому что в этом доме мне не был рад никто, кроме него. И мне не хочется складывать здесь голову, чтобы защитить то, что всегда было мне чужим.

— Но ты убил столько моих людей, — Хакон махнул рукой за спину Ингольву, где лежали тела тех, кто пытался его остановить. Не так уж много, но и не мало, чтобы не заметить.

— Надо было со мной поговорить по-доброму, а не запекать, словно пирог. После смерти отца у меня не осталось здесь союзников.

Сын конунга хмыкнул, закатив глаза. А из дрожащего полумрака показался и Фадир. Одетый торжественно, словно и правда собирался прийти послушать обет, что должен был произнести Альрик, но так, видно, и не произнесет.

— Почему он до сих пор жив? — конунг сдвинул брови, обходя сына. Позади него шли и Сигварт с Торбрандом.

В отличие от отца, они выглядели измотанными, одежда их темнела бурыми потеками, а лица блестели от пота. Сражались вместе со всеми, не отсиживались под крылом родителя. А между тем вся суета вокруг стихала. Те хирдманны Скодубрюнне, что еще пытались отбить поместье, были либо убиты, либо пленены.

— Он утверждает, что не хочет сейчас вставать против тебя. И что собственная шкура ему важнее долга, — посмеиваясь, ответил на его недовольство Хакон.

Мерд, с надеждой поглядывая то на Фадира, то на его сына, боялась и слово лишнее сказать. Конунг с сомнением оглядел Ингольва.

— Все долги я роздал, — убедительно добавил тот к словам Хакона. — Хватит с меня.

— И тебя не тревожит, что все твои братья мертвы? — показалось, от желания допытаться правды, лицо Фадира аж вытянулось, совсем как у лиса.

Сердце яростно ударилось несколько раз прежде чем снова успокоиться. Ничем нельзя выдавать истинных чувств. Иначе несложно присоединиться к погибшим.

— Нет, — ровно и бесстрастно подтвердил Ингольв. — Я не видел от них в жизни ничего хорошего. Единственно, я надеюсь, что Лейви жив.

— Эта морда будет всегда служить победителю, — неприязненно процедил Торбранд. — Его приказали не убивать. Раз уж в огне не сгорел.

На душе чуть полегчало, хоть и продолжило многопудовыми валунами лежать на ней известие о смерти братьев. Неужели никого из рода Радвальда не осталось больше? Кроме Ингольва, жизнь которого тоже висит на волоске, потому как в глазах Фадира не добавилось доверия к нему и его уверениям.

— Ингольв сам убил однажды своего брата. И с остальными никогда в мире не жил, — вдруг вновь заговорила Мерд, наконец совладав с волнением и растерянностью.

— Я знаю. Он не станет горевать о них.

Железное Копье перевел взгляд на нее. И первый раз на его лице отразилось сомнение.

— Я буду служить в твоем хирде, если пожелаешь, Фадир, — Инголье не хотел давать ему ни мгновения на раздумья.

— Нельзя терять такого воина. Он станет ульфхеднаром, — добавила воительница. — И тогда среди твоих людей не будет равных ему.

— Вот это меня и беспокоит, — оскалился Железное Копье, и девушка тут же прикусила язык. Мало ли, на какие мысли наведут его новые восхваления.

— Мерд права. Мы потеряли много людей с прошлого лета. Если он принесет клятву в храме… — задумчиво потирая подбородок, рассудил Хакон.

— Девицы… — снисходительно хмыкнул Фадир. — Все бы им кого-то жалеть. Может, и за тебя она замуж собралась из жалости? А?

Он подтолкнул сына локтем, а тот лишь закатил глаза.

Вот и еще приятные вести. Ингольв вперился в Мерд, а та и взгляд в землю уперла. Стало быть, быстро она свои планы поменяла. Как узнала, что Фадир задумал, так быстро к его отпрыску переметнулась. Или то был приказ отца? Уж чем ее прельстили или запугали, раз она молчала, ведая, что уготовили гокстадцы для всей семьи Радвальда? От том лишь ей известно да конунгам, что о свадьбе сговорились. Нет способа лучше скрепить дружбу.

— Не дави взглядом девицу, Ингольв, — Фадир подошел ближе. — Она правильно сделала, что сына моего выбрала, хоть и тебе женой стать обещалась. И видно по старой памяти за тебя вступилась, иначе лежать тебе среди своих братцев с кишками наружу.

Пришлось погасить новую волну гнева, что качнулась, обдавая все нутро жаром.

— Это ее право, — только и выдавил он.

— Что, принесешь клятву на кольце в храме? Что будешь мне служить верно и зла не удумаешь никому из моей семьи? — конунг пытливо посмотрел ему в глаза.

Тот лишь кивнул — и воины наконец расступились, давая оглядеться и выдохнуть свободно. С обетом медлить не стали: повели его к храму, взяв с собой человек побольше. Мало ли. Ингольв шел через двор к воротам и успевал выхватывать взглядом все то, что подтверждало слова Фадира: тела братьев и воинов хирда повсюду. Много кораблей на пристани с сине-белыми парусами Гокстада. Видно, на них-то и по был Хакон вместе со своими людьми. Точно в срок все подгадал. Прибыл поддержать отца в злом умысле. Как когда-то Ингольв поддержал своего в нападении на их земли.

Он не запомнил пути до храма, а очнулся только, когда легла рука на холодное, исчерченное рунами кольцо.

«Я клянусь, что не стану вредить семье Фадира Железное Копье. Буду верно служить ему и защищать, как любой воин хирда. Я не стану мстить за отца и братьев. Я не стану бороться за место конунга и отказываюсь от наследства Радвальда Белая Кость. Пусть будут мне свидетелями все асы и ваны. И пусть Хельхейм поглотит мою душу, если я нарушу данное здесь слово».

По лицу Фадира ничуть не стало понятнее, поверил он Ингольву или нет. Конунг просто наклонил голову, принимая клятву и тут же встал уходить. Но все же обернулся напоследок.

— Мы погребем твоих братьев, как они того заслуживают, — проговорил он серьезно и, показалось, устало. — А после будет свадьба моего сына, который станет новым конунгом. Ты займешь место среди остальных хирдманнов и забудешь о том, что когда-то был сыном короля. Иначе не донесешь до Хельхейма головы. Ты лишаешься всего имущества и рабов, коли они у тебя были.

Ингольв не мог не заметить, как просветлело от этих слое лицо Мерд. И в тот же миг ударило осознание: теперь Асвейг придется туго. Кажется, воительница заметила его тревогу, а потому вновь помрачнела и сжала зубы, на что-то решаясь. Захотелось зажать ее сереброкосую голову в ладонях и раздавить, чтобы вынуть все скверные мысли.

— Я принимаю твою волю, Фадир. И буду чтить наш договор.

И чудом оказалось, что молния справедливого Тора не поразила его на этом самом месте за самую страшную ложь в жизни.