Проклятие валькирии

Глава 1

Три зимы спустя.

Тинг в Гокстаде собрал видимо-невидимо народу. Все херады* обошла бирка с известием о нем, и каждый посчитал своим долгом пустить ее дальше. Раскинулись на порядком вытоптанных лугах вокруг города пестрые шатры и палатки. Там забурлила своя жизнь, развернулись и походные мастерские: кому телегу починить после долгой дороги, кому лошадь подковать. А на улицах стало не протолкнуться. Для увеселения людей устроили и широкую ярмарку — стеклись на нее многие купцы даже с тех земель, что не принадлежали конунгу Фадиру. Много среди них было его давних друзей, но случались и те, кто прибыл в Гокстад впервые. Никто не упустит возможности поторговать в столь «рыбные» дни.

Даже погода разгулялась всем на радость. Солнце лишь иногда скрывалось за быстро бегущими облаками, таяли остатки снега в низинах и складках окружающих город со всех сторон гор. Парни поскидали шапки, распахнули вороты рубах, открывая взору могучие шеи с висящими на них оберегами. Девушки накрыли плечи легкими плащами, красуясь расшитыми платьями и ткаными узорными поясками: не зря просижены холодные вечера у огня за рукоделием.

Вот и Борга надела новый наряд, и глаза-то у нее горели интересом: столько незнакомого люда вокруг. Она щебетала без умолку, рассказывая, кажется, все и обо всех. Асвейг только кивала и слушала, даже не пытаясь запомнить кучи имен, которые с легкостью умещались в голове подруги. А той все было в радость: она всерьез надеялась на этом тинге встретить того, за кого замуж после выйдет. Уж и возраст подошел. Сама она рода незнатного, а потому нечего ей о знатном женихе переживать. Хорошо бы работящий попался, с умом, да наружностью приятный. А лучше того и наследством не обделенный да побывавший хоть в одном походе. Так она и рассуждала, поглядывая по сторонам, а на тоскливый вид Асвейг и внимания не обращала. Она давно уж посмеивалась над тем, как та любой мысли о замужестве чурается. И никто-то ей не нужен. Сидела бы целыми днями со старой Рунвид да пряжу перебирала, слушая ее небылицы.

Чем именно занимаются они с колдуньей, живущей на окраине Гокстада, Асвейг предпочитала не рассказывать никому А то неодобрения знакомых не избежать. Смутно чуяла она в душе, что к хорошему болтовня ее не приведет, слоено однажды уже довелось ей познать силу людского гнева, вызванного страхом перед тем, в чем мало кто разумел. Только все позабыла вместе со всей жизнью до того, как оказалась в Гокстаде.

Поэтому Асвейг терпела беззлобные подначивания Борги. И втайне надеялась, что однажды познает себя и СВОИ СИЛЫ лучше, чем теперь.

Они с подругой прошли между ремесленных рядов, куда еще доносился запах рыбы с пристани, свернули к торговым, шумным и многолюдным. Здесь продавали дорогие заморские ткани из тонкого хлопка. На прилавках переливались в солнечных лучах самоцветные и дорогие — стеклянные — бусы. Борга позабыла, о чем говорила только что, и сразу остановилась у одного из прилавков, улыбаясь торговцу. Тот приглашающим жестом указал на украшения. Девушка принялась разглядывать одно за другим, поднимая их на ладони. Асвейг приготовилась задержаться здесь. Это надолго.

Немного помолчав, перебирая товары, Борга вновь спохватилась, словно вспомнила что-то, о чем давно хотела рассказать.

— Говорят, нынче приехал на тинг Радвальд Белая Кость, конунг из Скодубрюнне, — не отвлекаясь от изучения украшений, пробормотала она. И добавила многозначительно: — С сыновьями. А их у него немало.

— И что же с того? — Асвейг тоже взяла с прилавка нитку бус, нежно-голубых с редкими вкраплениями ярко-красного цвета, точно капли крови на льду.

И тут же вспомнила о нескольких марках серебра, что лежали у нее в поясном кошеле. Деньги немалые, собранные понемногу за несколько лун: может, и можно потратить часть себе на радость?

Подруга, покосившись на нее, дернула плечом.

— Да может, ничего особенного. Кроме того, что из них некоторые не женаты. А еще, говорят, среди них есть один очень уж приметный. Его родила рабыня, а конунг признавать до сих пор прилюдно не хочет. Но при себе держит. А тот служит его охранителем. И судачат, мол, одним своим видом кого угодно напугает. Уродливый больно…

Она приложила зеленые бусы себе на грудь и хитро прищурилась, когда торговец причмокнул губами в знак того, что украшение дивно ей идет. Да и не лгал он ничуть, не лукавил: оно прекрасно подходило к золотисто-русым волосам Борги, бросало особый оттенок в серые глаза. Но, правду сказать, на такую богатую грудь хоть простую веревку повесь, она будет смотреться всем на зависть.

Асвейг вздохнула:

— Наверняка, те, кто о том судачат, сами его и не встречали ни разу, — и отложила приглянувшиеся бусы. Ну их, деньги на другое пригодятся.

— Да конунг его и не скрывает, в подполе не прячет. Уж, знать, есть те, кто встречал… Еще слышала такое, — понизив голос, добавила Борга, чуть краснея, — мол, даже невольницы ревом ревут, те, которым в его постели довелось побывать. Мучает их да бьет.

Асвейг закатила глаза. Ох уж эти людские кривотолки. Напридумывают много, а правды в том — и горсть и не наберется. К тому же слушать про незнакомого воина, пусть даже небылицы о нем ходят самые страшные, неинтересно. Пустое это все.

Торговец вдруг перестал зазывно улыбаться Борге и поднял взгляд на кого-то, кто подошел к Асвейг со спины.

— Вы бы, девицы, поостереглись сплетни носить, не знаючи правды, — грянул зычный голос.

Подруга едва не выронила дорогое украшение. Они вместе обернулись. Высокий молодой воин, разглядывая их, сложил руки на груди и усмехнулся, сверкая насмешкой в голубых глазах. Пробежавший среди навесов юркий ветерок тронул его светло-русые, выгоревшие прядями почти добела волосы. Губы мужчины, обрамленные короткой бородой, сильнее растянулись в улыбке, когда Борга, окинув его взглядом, горделиво выпрямила спину и чуть склонила голову набок, приготовившись кокетничать. А воин и правда был красив, лишь недавно сломанный нос придавал толику неправильности его точеному лицу. Слегка выцветшая до бурого цвета рубаха обрисовывала могучую грудь и плечи. На поясе висело и оружие: знать, для красоты и солидности, потому как на тинге запрещены любые кровавые стычки. Только поединки для развлечения.

— А ты хочешь сказать, лучше знаешь, как тот сын выглядит? — ласковым голосом пропела Борга, откладывая в сторону бусы, к которым тут же потеряла всякий интерес.

Воин хмыкнул, но ответить не успел, как его окликнули:

— Эйнар!

Он обернулся, подозвал кого-то взмахом руки. И в следующий миг к нему подошел другой муж, от вида которого аж внутри похолодело: такого в толпе увидишь — вовек не забудешь. Если Эйнар выглядел внушительно, то его знакомец казался еще более огромным. Словно высеченный из скалы етун**. Черные волосы, выбритые по бокам, были сплетены в несколько мелких кос и стянуты на затылке. Такая же темная борода и усы почти скрывали твердо сжатые губы, а серо-голубые глаза, словно прищуренные в вечном подозрении, не добавляли его суровому лицу приветливости. И между бровей его как будто навечно залегла сердитая складка. Воин отряхнул плечо от налипших сухих стебельков: видно зацепил проезжающую мимо телегу с соломой — и недобро посмотрел на товарища.

— Стоит тебя одного оставить, как ты уже к двум женским подолам прилип.

Незнакомец оглядел неспешно и оценивающе сначала Боргу, а затем Асвейг. Ее рассматривал дольше и внимательнее. А может, просто показалось: уж больно тяжелым грузом ложился на плечи его взгляд, и не смотреть на него в ответ было невозможно. Помалу сердце начало гулко колотиться, и Асвейг уперла глаза в землю.

— Так вот, — нарочито тяжко вздохнул Эйнар, — услышал, как девушки говорят, что ты, Инголье, больше на волка похож, чем на человека.

Тот приподнял бровь.

— Да ну? — и почему-то вновь на Асвейг посмотрел. — И как? Похож?

Она помотала головой, чувствуя, что у нее начинает печь щеки. И ясно представила, как они покрываются неровным румянцем. Вот уж красота неописуемая! Ее капризной коже большого повода не надо, чтобы краснеть. И так вся в веснушках, а теперь и вовсе на клюкву походит, небось. Да под таким взором и вовсе хочется сквозь землю провалиться. Будто и правда Асвейг, а не Борга, о нем сплетни плодила. Но Инголье о подруге будто бы вовсе позабыл. А та, обычно скорая на язык, тут не нашлась, чего и ответить.

Воины переглянулись.

— Ну пойдем, что ли, — вздохнул Эйнар.

— Пошли. Нас только ждут, — буркнул Ингольв.

Развернулся и пошел прочь. Скоро они оба затерялись среди снующих по торгу людей. И тут же схлынул жар с лица, Асвейг даже прижала ладонь к щеке, словно проверяя, не сгорела ли совсем.

— Вот, о чем я и говорила! — после короткого молчания Борга указала ладонью в ту сторону, куда ушли мужи. — Страшный ведь, жуть! Точно волк, по-другому и не скажешь.

Она отошла от прилавка, на котором разочарованный торговец снова раскладывал разворошенные ею бусы. Похоже, покупать что-то даже у нее — неслыханное дело! — пропало желание.

— Почему страшный? — Асвейг коротко обернулась, словно воины еще могли их услышать. — Всего-то из-за черных волос?

Подруга развела руками.

— Так по нему сразу видно, что нечистая кровь. Матушка его была южанкой, как говорят. Ее конунг Радвальд купил в Уппсале…

— Хватит! — раздраженно оборвала ее Асвейг, поддернула подол и перешагнула через лужу. — Не страшный он вовсе. Человек как человек.

Та фыркнула.

— Добрая ты душа. Это ты от учения Рунвид так раскисла? Или от взглядов, что он на тебя бросал? Точно сожрать хотел, — Борга пихнула ее в бок локтем, но, не дождавшись ответа, заговорила о более приятном: — А вот тот, второй. Эйнар. Красив, верно, как Бальдр***. Как думаешь, он тоже сын конунга? Может, доведется с ним еще где увидеться…

Она мечтательно уставилась вдаль, сощурившись, как сытая кошка. И как легко голову теряет — разве так можно? Видно же, встреться сейчас снова Эйнар за тем поворотом да замуж позови — побежит, не споткнется ни разу.

— Ты бы поостудила пыл, — мстительно одернула ее Асвейг. — Будь он и впрямь сыном конунга, в твою сторону вряд ли посмотрит. Таким вон Диссельв, дочь Фадира, подавай. Вот уж сцепятся за нее нынче, чую.

Борга помрачнела вмиг Мало кто из девиц Гокстада не завидовал Ясноокой Диссельв: и не только лишь из-за того, что той посчастливилось родиться дочерью конунга. Тут, надо сказать, и не вдруг поймешь, чего в этом больше: радости или забот. Не всякого жениха отец к обожаемой дочери подпустит. А больше печалила всех красота Диссельв: и волосы точно медом по спине струятся, и высокая, ладная, приятная лицом. Кажется, изъяна не сыщешь, хоть весь день вокруг ходи.

— По мне так пусть уж лучше не посмотрит на меня никогда в жизни конунгов отпрыск, чем такой, как Ингольв, глазеет. Или раб твоего отца… Как его? Гагар? — не осталась в долгу Борга.

Случаются и между подругами размолвки — тут уж ничего не попишешь. Но упоминание Гагара особенно больно кольнуло Асвейг. Не унижением, а сожалением. Знала она давно, что молодой трелль уж больно заинтересованно в ее сторону смотрит, и взгляд не боится поднять. Признаться, и бит был за это как-то, когда слухи по двору поползли, а Оттар о том прознал. И негоже раба жалеть, но все ж было его жаль нестерпимо. Хоть Гагар нравом своим и наружностью к тому вовсе не взывал. И когда секли его, ни звука не проронил.

— Прости, — спохватилась Борга, поняв, что сболтнула лишнего от досады. — Прости меня.

Она схватила Асвейг за плечи и притянула к себе. Они постояла немного, обнимаясь и молча прощая друг друга за колкие слова, а после вновь пошли от прилавка к прилавку, разглядывая порой диковинные товары. Только вот день уже оказался подпорчен.

А потому вечером Асвейг снова ушла к Рунвид. У нее почему-то всегда было спокойно. Хоть и жила женщина в городе, а все равно что отшельница: ни родичей, ни старых подруг, которых всегда люди наживают с возрастом. Уна говорила, мол, случается такое, что Рунвид и пропадает на несколько недель. Бывало, и пару лун не видели ее, не слышали ничего о ней. А та появлялась к осени снова, как ни в чем не бывало. Уж где ее в довольно солидном возрасте носило — о том никто не знал. А она и рассказывать не торопилась даже Асвейг, хоть та спрашивала не раз. Только улыбалась спокойно и загадочно, а вопроса будто не слышала.

Иногда чудилось, что и о ней Рунвид знает гораздо больше, чем рассказывает. Это порой злило, но Асвейг училась терпению. Однажды все станет ясно. Может, когда она будет к тому готова…

Коротко сказав Кюрри, куда идет, она бегом проскочила через темный по вечернему часу двор, едва не подпрыгнула, когда гавкнула в загоне одна из охотничьих собак Оттара. Но та, узнав, поворчала на нее и стихла.

Из-за того, что Гокстад сейчас просто распирало от людей, на улицах до сих пор не унялся гомон и смех. Только на окраине, у самой стены, где и стоял дом Рунвид, оказалось тише. Лишь едва слышно доносились голоса из-за закрытых дверей соседнего жилья.

То и дело попадая ногами в лужи на дороге, Асвейг наконец добралась, куда нужно. Отряхнула подол и вошла.

Рунвид подняла взгляд от вязания, в первый миг улыбнулась, но стоило подойти ближе — помрачнела.

— Здравствуй, моя девочка.

Она пристально оглядела Асвейг, и той даже захотелось проверить, все ли в порядке с одеждой и лицом.

— Здравствуй, — она кивнула и, скинув плащ, присела рядом. — Вот, подумала, может помочь тебе с чем сегодня? Завтра, говорят, пир у конунга в честь гостя из Скодубрюнне. Уна настаивает, чтобы я пошла…

Рунвид слоено и не слушала сбивчивые оправдания — хотя за приход к ней никогда не приходилось оправдываться. А тут с самого порога навалилась такая неловкость, словно к незнакомому человеку пришла не вовремя и без спросу, побеспокоила.

— Ты с кем-то сегодня познакомилась? — совсем не о том спросила колдунья.

Асвейг приоткрыла рот, не сразу сообразив, что ответить: и как по ее виду можно было о том догадаться?

— Да, мы с Боргой встретили сегодня двух воинов на ярмарке. И ты представляешь, так неловко получилось…

— Тебе лучше с ним больше не встречаться, — строго оборвала колдунья пустой разговор. — Остерегайся его. Я вижу, как изогнулась линия твоей судьбы. В другой раз может и сломаться.

— Но как же? Он, верно, будет завтра у конунга.

Рунвид упрямо сжала губы. Не шутит нисколько и не преувеличивает. Если не нужно с ним больше встречаться, значит, как от огня беги.

— Просто держись от него подальше, — уже чуть мягче предупредила она.

Асвейг кивнула: и сама рада бы больше никогда его не видеть. До сих пор, как вспомнишь, аж мурашки по спине. До чего неприятный мужчина!

— Борга рассказала мне, что он нехороший человек. Что зло людям причиняет. Значит, и мне может?

Колдунья вдруг тепло улыбнулась и провела ладонью по ее щеке. Словно услышала детскую глупость.

— Неважно, какой он человек. Важно то, что тебя ждет рядом с ним. И какие дела могут свершиться.

Асвейг свела брови, не до конца понимая. Уж как бывает начнет Рунвид туман словами нагонять, так что хочешь, то и думай. А попытаешься выспросить, ничего не добьешься. Но Уна говорила, что колдунью надо слушать и думать над ее словами. Если поймешь и последуешь совету, можно избежать многих бед. Как и налететь на неприятности, если пропустить все мимо ушей.

— Так тебе чем-нибудь помочь, Рунвид? — вернулась Асвейг к началу разговора. Старуха покачала головой, снова берясь за иглу:

— Просто посиди со мной, моя девочка.

И она замерла, глядя, как сплетается в плотное полотно шерстяная нить под рукой колдуньи. А в голове все крутилось ее предостережение: теперь идти на пир к конунгу хотелось еще меньше.

На следующий день в честь гостя из Скодубрюнне конунг устроил широкий пир. Весь город неустанно гудел о нем, предвкушая. Мужчины Гокстада решали, договорятся ли между собой два правителя, один из которых подмял под себя восточную часть полуострова до самого Вестфольда, а второй — владел огромным куском земель на западных его берегах. Отправятся ли они грядущим летом вместе в поход через море к берегам островных королевств. Нечасто находились смельчаки, что, собрав десяток кораблей, пытались доплыть до тех краев, о несметных богатствах которых ходило много слухов.

Не все из них возвращались 8 целости, а другие не находили и части той славы, на которую рассчитывали.

Теперь же все могло случиться по-другому. Когда объединятся два короля, у каждого из которых много кораблей и верных воинов, готовых броситься с ними в дальний поход. Поговаривали даже, что уже все решено, а на пиру Фадир Железное Копье вo всеуслышание скажет, быть тому или нет.

И в доме гокстадского лагмана Оттара с утра было как-то суетливо. Уна весь день ходила за Асвейг едва не по пятам, следя, чтобы та не ускользнула в последний момент из виду. А то с нее станется сбежать от необходимости вместе с другими девицами из самых уважаемых родов идти на пир в поместье конунга.

К вечеру и вовсе натравила на нее двух рабынь, которые мягко, но настойчиво усадили ее в доме и принялись заплетать волосы, прибирать непослушные рыжие пряди в косы, украшенные серебряными кольцами.

— Ты никак пристроить меня куда хочешь? — посмеивалась Асвейг, глядя, как хлопочет Уна над ее платьем.

Та только сокрушенно качала головой, продолжая продевать тесьму в шнуровку ярко-синего хангерока. Вот к нему как раз и подошли бы те бусы, что так и не довелось купить накануне.

— Ты смейся-смейся. Постареешь и никому станешь не нужна, — проворчал Кюрри, поправляя только что застегнутый пояс.

Названый брат тоже собирался на пир. Глядишь, поход конунгов станет первым в его жизни. Может, удастся снискать воинской славы и почета, о котором мечтает каждый муж с самого юного возраста. Вот и Кюрри едва от нетерпения не подпрыгивал. А уж если Оттар решит с конунгом идти, то его точно дома не удержишь.

Асвейг только скривилась на жестокое замечание. И пусть до старости еще далеко, а все ж слушать о том лишний раз неприятно.

— А может, оно мне и не надо, — чуть запоздало огрызнулась она на несносного братца.

Тот хмыкнул, косясь на мать. А Уна только руками всплеснула: и так за приемной дочерью вереница женихов не выстраивается — уж больно странная она на их вкус — а если и у нее самой желания нет кому-то понравиться, так совсем худо. Но упрекать ее ни в чем она не стала — закончила платье да помогла надеть. И невольно залюбовалась, когда все одно к одному сложилось.

И защемило внутри от ее поистине материнского взгляда, словно в памяти что-то всколыхнулось. Далеко, за слепой пеленой, похожей на туман, что скрывала прошлое.

— Уж ты сразу-то не беги, если какой достойный воин на тебя благосклонно посмотрит, — все ж предупредила Уна, поправляя и укладывая по плечам аккуратно причесанные волосы Асвейг — А будут неподобающе себя вести, зови Оттара или Кюрри. Они вступятся.

— Я помню, — успокоила та ее. — Не волнуйся.

Вместе они дошли до поместья конунга: благо дом лагмана стоял от нее совсем недалеко. И раньше случалось Асвейг бывать там когда с Оттаром, а когда и с Уной, которая водила не слишком близкую, но все же дружбу с женой Фадира. Но чтобы на пиру подносить мед воинам вместе с другими женщинами — такое случалось впервые.

Длинный дом конунга уже полнился гостями. Они рассаживались у столов вдоль увешанных щитами и оружием стен, между резных колонн согласно своему положению. Самое почетное место — напротив высокого кресла Фадира — нынче предназначалось конунгу Радвальду Белая Кость. Он уже сидел там в окружении своих сыновей, коих оказалось не так много, как представилось со слов Борги. Заметила Асвейг и Ингольва, который расположился неожиданно близко к отцу: по левую его руку. Совсем не похоже, что тот не признает его прилюдно. Вон как подле себя держит, как старшего. Впрочем, охранителю, верно, и следует находиться там, где он защитить конунга сможет лучше и быстрее всего.

Другие сыновья Радвальда, похоже, о том вовсе не тревожились и негодования не выказывали. И были они все похожи на отца: кто-то больше, а кто-то меньше. И сразу видно: воины, уже прошедшие через сражения — даже самые юные из них.

Молодые гости с интересом поглядывали на каждую девушку, что входила в дом конунга. Только Инголье не смотрел, словно те никак его не трогали. Но, как назло, стоило Асвейг пройти мимо к женской части стола, и он поднял взгляд — точно розгой хлестнул. Она сделала вид, что не заметила. Рунвид надо слушать.

Лавки у столов все заполнялись, от дыхания множества людей и пламени очага, которым только и освещался дом, становилось душно. Вскоре появилась и жена Фадира — Вальгерд с дочерью Диссельв Ясноокой. Обе статные красавицы, прекраснее которых, говорили, нет женщин в Гокстаде и его окрестностях. Многие девицы могли бы с тем поспорить от обиды и гордости, но кто их слушал? Часто рассказывали матери дочерям, как долго пришлось добиваться Фадиру, тогда еще обычному воину, недоступную, словно звезда, Вальгерд. И кончилось тем, что вызвал он на поединок того парня, что в женихах ее ходил. Победил его, но убивать не стал, чем и заслужил благосклонность прелестницы. А после ее отец и согласие дал на свадьбу. С тех пор жили они в ладу Злые языки, конечно, трепали всякое. Но истинным доказательством крепости их семьи служили сыновья, такие же сильные и отважные, как отец. И дочь, столь же прекрасная, как мать.

Вслед за супругой пришел и конунг Гокстада с сыновьями, которые всегда составляли его главную гордость. Все они уже достигли возраста, годного для походов, и все уже побывали в битвах. Средний сын Хакон даже потерял в одной из них левую руку до локтя, что ему, как говорили, нисколько теперь не мешало. Как и не умаляло желания многих девиц заполучить его себе в мужья.

Фадир, высокий жилистый муж, настолько же подвижный, насколько и язвительный, уселся в свое высокое кресло. За людским гомоном, взбудораженным его появлением, осталось неслышным приветствие важному гостю, что он произнес. Радвальд кивнул и ответил что-то. Все мужи зычно расхохотались и подняли изрезанные узорами и оправленные в серебро рога с медом.

Всколыхнулся пир с новой силой, засуетились рабы, вынося к столу новые кушанья. Асвейг время от времени разносила мед мужчинам вместе с другими девушками. Ни с кем рядом старалась не останавливаться надолго. Несколько раз чувствовала, как скользит шершавая мужская ладонь по запястью в попытке удержать, но легко выворачивалась и спешно скрывалась за людскими спинами. Думается, вряд ли кто-то из них думал недоброе, просто хотели заговорить или поблагодарить за мед. Но Асвейг не могла себя заставить улыбнуться хоть кому-то, все сильнее чувствуя, что не хочет здесь быть. Что она чужая тут да и во всем Гокстаде. Все чаще она возвращалась за стол к Уне, которая неодобрительно на нее посматривала, но пока ничего не говорила. А вот дома устроит выволочку, это точно.

Мужи, опрокинув уже много рогов с медом и пивом, разговаривали все громче. Яростно и зычно о чем-то рассказывал окружившим его мужчинам тот самый Эйнар, который встретился вчера на ярмарке Асвейг с Боргой. Даже оба конунга уже захмелели, хоть и меньше других. Асвейг оглядывала всех неспешно, ожидая, когда же можно будет возвратиться домой. Но Оттар, уже подсев ближе к Фадиру, увлеченно влился в разговор конунгов. И, судя по всему, обсуждали они как раз грядущий поход. Может, уже и добро подсчитывали, коим завладеть доведется.

И все по-прежнему ждали, когда о том будет объявлено во всеуслышание.

Вдруг кто-то осторожно тронул Асвейг за плечо. Она едва не подпрыгнула и обернулась. Худенькая рабыня склонилась к ней и проговорила на ухо, указав взглядом куда-то на далекий конец стола:

— Инголье, сын Радвальда, просит тебя, госпожа, угостить его медом из своих рук.

Она отшатнулась от девушки, не веря ушам. И что ему от нее надо? Невольно перевела взгляд на воина, но тот смотрел совсем в другую сторону, будто ни о чем не просил и не ждал согласия.

Рабыня всунула в руки Асвейг холодный кувшин и тут же пропала из виду. Она беспомощно глянула на Уну, но та лишь услышала, что ей передали, но не знала о предостережении Рунвид, а потому строго вздернула брови — иди, мол. Пришлось вставать и, еле передвигая отяжелевшие вдруг ноги, проталкиваться к столу гостей. Тогда-то Инголье и взглянул на нее — кажется, даже удивился. Но отказывать, пусть и незаконному сыну конунга, невежливо. Будут потом на нее всем городом коситься, что обидела человека, который ничего плохого ей не сделал.

Она подошла и встала рядом, сжимая кувшин пальцами.

— Здравствуй, — воин положил ладонь на свободное место рядом с собой. — Присядешь? Или страшно разговаривать с волком?

— Здравствуй. Ты уж не обижайся на то, что Борга тогда болтала, — Асвейг налила в подставленный рог блеснувшего золотом в свете очага меда.

Знать, никто нынче не будет ворчать, что конунг плохо угощал гостей. Уж сколько выпито и съедено! Как бы у некоторых теперь силы в ногах хватило до дома добраться. А вот Инголье захмелевшим вовсе не выглядел, будто этот рог был сегодня у него первым.

Когда лить стало уже некуда, как и тянуть время, Асвейг так и не придумала, что делать. Садиться рядом с ним, как и вести какие-то разговоры — судьбу пытать лишний раз. А отказывать вот так, ни с того, ни с сего — обидеть зря.

— А что? — вдруг по-молодецки запальчиво гаркнул конунг Радвальд, и все вокруг притихли. — Раз мы с тобой, Фадир, такое дело задумали, не скрепить ли нам дружбу? Чтобы уж никто не сомневался в нашем с тобой уговоре.

Железное Копье перевел взгляд с жены, которой только что улыбался, на гостя. Глаза его сверкнули интересом.

— Я никогда не против. Как ты хочешь это сделать?

Конунг взглянул на Диссельв так пристально, что та зарделась и взяла мать за руку, уже догадываясь, видно, о чем сейчас разговор пойдет.

— А отдай-ка свою дочь, прекрасную Диссельв, за моего сына, — Радвальд самодовольно усмехнулся.

Фадир ничуть не удивился такому предложению. Возможно, он даже и подумывал заранее, что так случится.

— Я с радостью отдам дочь за любого из твоих достойных сыновей. Но знаю еще, что некоторые из них уже женаты. Кого же ты предлагаешь ей в мужья?

— Ингольва, — конунг не повел и бровью.

Только сам жених такого поворота, похоже, никак не ожидал. Его челюсть заметно отвисла, он со злым недоумением посмотрел на отца, а после на Ясноокую, которая, кажется, была близка к обмороку. Она побледнела и вцепилась в локоть матери так, что та невольно попыталась высвободиться, морщась от боли.

Фадир не потерял невозмутимости, лишь улыбнулся, но в линии его губ явно читалась твердость, которую он собирался проявить.

— Значит ли это, что ты сейчас признаешь Ингольва своим сыном прилюдно? Или оговорился? Раз его родила рабыня, то и он без твоего слова почти раб. Как я могу отдать за него свою единственную дочь? — в его голосе с каждым словом все явственнее звенел лед. — Руки Диссельв добиваются лучшие воины моего хирда****. И сыновья ярлов. Назови любого другого своего сына, и я всерьез обдумаю твое предложение, Радвальд.

Но неизвестно, что заговорило в крови конунга больше: выпитый мед или врожденное упрямство. Он сощурил глаза и сжал лежащую на столе ладонь в кулак.

— Любая собака знает, что Инголье — мой сын. Но раз тебе надо, чтобы я сказал об этом прилюдно, то изволь. Да, я признаю его своим сыном, и пусть все эти люди будут тому свидетелями. Только это служило помехой для твоего согласия, Фадир?

Железное Копье покачал головой и в этот раз еще пристальнее и дольше посмотрел на Ингольва. Тот потемнел лицом, но пока не стал вмешиваться в разговор вождей, хоть ему, верно, было, что сказать. Асвейг и хотела бы уйти, но в доме воцарилась такая неподвижность, что ей и шаг было сделать неловко.

— Со всем уважением к тебе, Радвальд, — вновь заговорил Фадир, уже теряя терпение. — Как бы ни был хорош твой охранитель, а я не хотел бы, чтобы в чертах моих внуков проявлялись следы рабской крови…

Радвальд встал, Ингольв попытался его удержать, но было, похоже, поздно. — Аты все не унимаешься. Оскорбляя моего сына, ты оскорбляешь меня, Фадир.

— Я только лишь говорю, что думаю, — хозяин поднялся ему навстречу. — И для своей Диссельв я хочу иной участи, чем стать женой того, о ком ходят весьма паршивые слухи. О том, например, что он убийца!

Грохнул о стол рог, который Радвальд сжимал в руке — и от силы удара тот раскололся с громким хрустом. Белая Кость набрал в грудь воздуха. Его сыновья обеспокоенно зашевелились, собираясь останавливать разошедшегося не на шутку отца.

И тут в стороне загудели мужские голоса, а после и всколыхнулся хохот. Но сразу оборвался, когда грянул хмельной возглас:

— Что ты сказал?

Багровея на глазах, Эйнар приподнялся, вперившись в одного из воинов, что сидели напротив него. Асвейг хорошо его знала, хоть и не лично. То оказался Лейви — он славился не только своей силой и храбростью, но и тем, что был скальдом. Его умения к сложению вис конунг высоко ценил, а потому в хирде ему полагалось особое место.

— А ну повтори всем, что ты сказал! — вновь прорычал Эйнар, отчего на лице Лейви лишь расплылась издевательская улыбка. — Или только и можешь, что, слоено баба, сплетни по углам носить?

Тут скальд тоже оскорбился, ведь нет обиднее для воина, когда его сравнивают с женщиной. Ощетинился сталью хмельной взгляд.

— А чего бы и не повторить?

Но вновь произнести хулительную вису, которая теперь, верно, быстро разлетится по Гокстаду, он не успел.

— Оставь его, Эйнар, — пробасил Ингольв. — У скальдов язык часто вперед головы работает.

Тот лишь стиснул зубы и выплеснул себе в рот остатки пива из рога. Но сел, более ни слова не говоря, только посматривая на Лейви все так же недобро. А скальд скалился в ответ — как бы не случилось драки чуть погодя.

— Что ж, — продолжил конунг Радвальд, когда короткая стычка воинов стихла, — раз таково твое последнее слово, Фадир… Я не стану более задерживаться в доме того, кто пренебрег моим сыном. И более не считаю себя связанным с тобой какими-то уговорами.

— Надеюсь, к лету ты передумаешь, Радвальд, и между нами не случится разлада,

— чуть растерянно проговорил Фадир, похоже, вовсе не ожидав, что все так обернется.

Все вокруг наконец зашевелились, заворчали тихо, поддерживая кто одного конунга, а кто — другого. Радвальд сделал сыновьям знак идти за ним. И те все до единого без возражений последовали за отцом, недобро поглядывая на гокстадцев.

Встал Ингольв тоже, но с укором смотрел он вовсе не на Фадира, а на Радвальда, слоено не считал, что из-за такого сына, как он, можно разорвать только что заключенный договор.

— Видно, не судьба, — криво усмехнувшись, бросил он в сторону Асвейг

И пошел к двери вместе с братьями. А остальные воины из Скодубрюнне потянулись за ним. Асвейг смотрела им вслед, благодаря всех богов за то, что уберегли. Хоть в остальном все закончилось сквернее не придумаешь. Чего теперь от ждать от обиженного конунга? Ведь из-за гораздо меньших ссор люди порой схватываются насмерть. Вальгерд склонилась к мужу и что-то ему сказала. Судя по тому, как тот помрачнел — упрекнула. Может, в прямоте, с которой он отказал Радвальду. А может, и в том, что вовсе не согласился. Фадир выслушал супругу, но упрямо покачал головой, а после встал с места и ушел.

Вскоре пир помалу увял, и протрезвевшие люди начали разбредаться. Асвейг тоже вернулась домой вместе с остальными. И, казалось бы, не случилось все ж неприятного разговора с Ингольвом, а на душе повисла тяжесть, словно получилось все не так, как надо.

Теперь жди беды.

_______________________________________________________

*Херад — объединение землевладельцев в древней Скандинавии.

**Етун — ледяной великан.

***Бальдр — юный бог из асов, любимый сын Одина и Фригг, богини земли и воздуха. Прекрасного Бальдра называли мудрым и смелым, а его любящая и нежная душа излучала свет.

****Хирд — боевая дружина.