Изменивший империю. Последний рубеж. Том 3

Глава 3

Родовое гнездо бояр Шуйских, укрытое в самой глуши заснеженного леса, встретило нас своим молчаливым и почти враждебным величием. Вековые дубы, похожие на скрюченных великанов, раскинули свои чёрные, корявые ветви над подъездной аллеей, которую давно не чистили от снега. Их тени создавали на белом покрове причудливые узоры, отчего казалось, будто мы едем по земле, исписанной древними, зловещими рунами. Сам особняк, выстроенный из тёмного, почти чёрного дерева, с высокими и узкими окнами, напоминавшими бойницы, больше походил на неприступную крепость, чем на уютное жилище. Воздух здесь был совершенно другим — густым, колючим от мороза, пропитанным терпким запахом хвои и вековой, застывшей истории. Он незримо давил на плечи, заставляя невольно выпрямить спину и говорить тише.

На высоком крыльце нас встретил сам глава рода, боярин Игнат Захарович Шуйский. Седая, как первый снег, борода, спускавшаяся почти до самого пояса, пронзительный, немигающий взгляд выцветших голубых глаз и мозолистые руки, которые, казалось, привыкли держать не изящный девайс, а тяжёлую рукоять боевого топора. Он стоял в центре огромного зала, стены которого были увешаны тяжёлыми гобеленами со сценами охоты и строгими ликами предков, что взирали с потемневших от времени портретов.

— Семён Остапович, рад видеть вас в добром здравии, — произнёс он, и его голос, низкий и рокочущий, как далёкий камнепад в горах, гулким эхом отразился от высоких сводчатых потолков. Он сдержанно кивнул моему будущему тестю, а затем его холодный, оценивающий взгляд впился в меня, будто пытаясь разглядеть душу. — Так значит, это вы — Илья Филатов. Должен признать, слухи о ваших весьма… своеобразных методах… опережают вас, юноша. Они долетают даже до таких уединённых мест.

Я почувствовал, как Люда, стоявшая рядом со мной, едва заметно напряглась, её рука в моей руке похолодела. Старый лис начал атаку с первого же хода, сразу ставя меня в неудобное положение оправдывающегося юнца. Внутри меня на мгновение проснулся Мор, готовый ответить ледяным презрением или едкой колкостью, но я заставил его замолчать. Уроки княгини Савельевой и дядюшки Хао (в частности, медитация и контроль эмоций) не прошли даром.

— Для меня огромная честь быть представленным главе столь прославленного и древнего рода, — ответил я, склонив голову в уважительном, но лишённом подобострастия поклоне. Мой голос звучал ровно и спокойно, без единой дрогнувшей нотки. — А слухи, уважаемый боярин, на то и слухи, чтобы искажать истину и сеять сомнения. Я давно привык судить о людях исключительно по их делам, а не по досужим домыслам, которые распускают завистники.

Шуйский хмыкнул, погладив свою окладистую бороду, но в его выцветших глазах мелькнул едва уловимый огонёк интереса. Он молча указал нам на массивный дубовый стол, приглашая разделить трапезу.

Разговор был натянутым, как струна. Старый боярин говорил о традициях, о чести, о нерушимом долге перед Империей, и в каждом его слове, в каждом жесте сквозило глухое неприятие всего нового, чуждого, всего того, что я собой олицетворял. Я не стал спорить. Я внимательно слушал, кивал и ждал своего момента, чтобы нанести удар.

— Вы абсолютно правы, уважаемый Игнат Захарович, — начал я, когда он сделал паузу, чтобы отпить из своего массивного серебряного кубка, украшенного фамильным гербом. — Стабильность и нерушимый порядок — вот что отличает по-настоящему мудрого правителя от временщика. И именно поэтому мы сегодня здесь, в вашем доме.

Я подал едва заметный знак Семёну Смирнову. Мой тесть, как опытный игрок, тут же вступил в партию, подхватывая мою мысль. Он развернул перед Шуйским голографическую карту, и на ней замелькали яркие цифры, графики, трёхмерные проекты будущих зданий.

— Новые мануфактуры в Змееграде, — прагматично и чётко докладывал Смирнов, указывая на анимированные схемы, — это не только моя прибыль, Игнат Захарович. Это сотни, даже тысячи новых рабочих мест для всего княжества. Это полноводные реки налогов в казну. Это укрепление нашей экономики перед лицом внешних угроз, о которых мы все знаем. Стабильность, о которой говорит Илья, должна иметь под собой прочный материальный фундамент. И мы его строим, кирпичик за кирпичиком.

Шуйский слушал очень внимательно, его взгляд скользил по цифрам и графикам. Это был язык, который он, как рачительный хозяин, прекрасно понимал.

— К великому сожалению, — продолжил я, вновь перехватывая инициативу, когда увидел, что почва подготовлена, — не все в нашем княжестве разделяют эти вечные ценности. Некоторые, ослеплённые жаждой сиюминутной власти и личной выгоды, готовы ввергнуть всех нас в хаос грязных интриг, который неизбежно ударит по каждому дому, по каждой семье, не разбирая правых и виноватых.

Я не называл имени Гордеева. В этом не было никакой нужды. Шуйский был стар, но не глуп. Он прекрасно понимал, о ком именно идёт речь.

— Совсем скоро грядёт визит Его Величества, — я посмотрел старому боярину прямо в глаза, и в моём взгляде не было ни тени просьбы, только спокойная констатация факта. — И я абсолютно уверен, что в эти смутные времена именно такие столпы порядка, как ваш прославленный и могучий род, станут надёжной опорой для всей Империи. Мы прибыли к вам не как просители, боярин. Мы прибыли, чтобы предложить вам совместно обеспечить эту самую стабильность. Чтобы Император, приехав в наше княжество, увидел не раздоры и подковёрные интриги, а силу, единство и процветание.

В зале повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Шуйский долго молчал, его пронзительный взгляд, казалось, пытался просверлить во мне дыру, заглянуть в самую душу, найти там ложь или слабость. Я спокойно выдержал этот взгляд, не отводя глаз и не моргая.

— Вы говорите не как простолюдин, юноша, — наконец произнёс он, и в его рокочущем голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо похожее на уважение. — И не как бандит с большой дороги, о которых мне докладывали. Вы говорите как государственный муж.

Он медленно, с кряхтением поднялся из-за стола, давая понять, что аудиенция окончена.

— Я подумаю над вашими словами, — коротко бросил он. — И передайте моё глубочайшее почтение княгине Савельевой. У неё, как я погляжу, отменный вкус на… учеников.

Это не было безоговорочным согласием. Но это не было и отказом. Это была наша маленькая, но очень важная победа. Первый, самый сложный и тяжёлый камень в фундаменте нашего будущего альянса был сдвинут с мёртвой точки.

Если поместье бояр Шуйских можно было сравнить с древней крепостью, высеченной из самой сути вековых традиций и суровой, непоколебимой чести, то резиденция князей Оболенских оказалась её полной, кричащей противоположностью. Она не пряталась в глуши векового леса, а наоборот, с вызывающим высокомерием возвышалась на высоком холме, откуда открывался захватывающий панорамный вид на бескрайние заснеженные поля и далёкие, манящие огни столицы. Огромные, отполированные до зеркального блеска окна от пола до потолка, сверкающие хромированные детали, белоснежный, холодный мрамор и тонированное стекло — абсолютно всё здесь было гимном современному богатству, гимном власти, которая измеряется не древностью рода, а количеством нулей на банковских счетах. Это было не родовое гнездо, согретое теплом поколений. Это был главный офис хищной, безжалостной и абсолютно бездушной корпорации, построенный для устрашения и демонстрации силы.

Нас встретил сам глава рода, князь Аркадий Павлович Оболенский, и его появление лишь усилило это гнетущее впечатление. В отличие от Шуйского, который носил простую, но добротную одежду, Оболенский был одет в безупречно сшитый по последней миланской моде костюм, его холёные руки с идеальным маникюром украшал массивный перстень, а на лице сияла радушная, но до того фальшивая улыбка, что от неё веяло холодом. Эта улыбка совершенно не доходила до его внимательных, цепких и холодных глаз, которые сканировали нас, словно оценивая товар. Он был похож на лощёного, сытого хищника, который уже мысленно прикидывал, с какой стороны лучше начать свою смертельную трапезу.

— Илья Романович! Людмила Семёновна! Какая несказанная честь для моего скромного дома! — его голос был мягким и вкрадчивым, он струился, словно дорогой шёлк, но я отчётливо чувствовал под этой бархатной тканью стальную, безжалостную хватку. — Весь свет только и говорит о вашей предстоящей свадьбе! И, конечно же, о ваших громких… успехах в Змееграде. Вы навели там немало шума, юноша, очень много шума.

Он провёл нас в просторную, залитую искусственным светом гостиную, где вместо старинных гобеленов с изображением сцен охоты на стенах висели огромные полотна с абстрактной мазнёй, а вместо массивной дубовой мебели стояли лёгкие, неудобные на вид дизайнерские кресла. Он вёл свою двойную игру с первого же слова, с первого жеста. Упоминая мои «успехи», он одновременно и хвалил меня за решительность, и тонко намекал на скандальную репутацию Мора, проверяя мою реакцию.

— Шум — это всего лишь неизбежное последствие серьёзных перемен, князь, — совершенно спокойно ответил я, принимая из его рук предложенный бокал с дорогим, терпким вином. Я почувствовал, как Люда едва заметно коснулась моей руки, посылая волну поддержки. — А Змееград, как вы знаете, слишком давно нуждался в этих переменах.

— О, с этим я не могу не согласиться, — с готовностью подхватил Оболенский, грациозно усаживаясь напротив. — Но, как вы знаете, не все перемены бывают к лучшему. А скорый визит Его Величества в наше княжество заставляет очень многих нервничать. Положение дел, как говорят в высших кругах, весьма… шаткое.

Он делал пробные уколы, словно фехтовальщик, пытаясь нащупать мою неуверенность, брешь в моей обороне, чтобы заставить меня оправдываться или нервничать. Я чувствовал его ауру — она была сложной, многослойной и неприятной. На поверхности — лоск, уверенность в себе, чувство превосходства. Но под этим тонким слоем, где-то глубже, я ощущал два других, куда более сильных и искренних чувства. Ненасытную, всепоглощающую жадность. И липкий, парализующий страх. Страх перед Гордеевым, который, в случае малейшего провала, без колебаний пустит в расход всех своих временных союзников. Я решил бить именно по этим двум точкам.

— Шаткое положение дел, князь, всегда открывает новые, порой головокружительные возможности для тех, кто умеет смотреть в будущее, — я сделал небольшой глоток, не отрывая взгляда от его глаз. — Например, сейчас на юге Змееграда мы заканчиваем строительство нового речного порта. Этот проект свяжет наше княжество напрямую с богатейшими южными торговыми путями, в обход старых маршрутов, которые контролируют… скажем так, не самые дружественные нам семьи.

Глаза Оболенского на мгновение хищно блеснули. Он, как никто другой, понимал, о каких баснословных деньгах и о каком влиянии идёт речь.

— Этот порт, — небрежно продолжил я, словно делясь незначительным светским секретом, — в кратчайшие сроки станет главным транспортным и торговым узлом всего региона. И, разумеется, ему понадобится надёжный партнёр. Управляющий. Кто-то с безупречной деловой репутацией и обширными связями, кто будет способен обеспечить бесперебойную работу и, само собой, получать с этого соответствующую, очень весомую долю.

Я сделал эффектную паузу, позволяя ему в полной мере осознать весь масштаб и всю дерзость моего предложения. Я не просил его о помощи или союзе. Я предлагал ему бизнес. Невероятно выгодный, почти фантастический бизнес, от которого не откажется ни один здравомыслящий человек.

— Весьма… амбициозный проект, Илья Романович, — осторожно произнёс он, отчаянно пытаясь скрыть свой проснувшийся интерес за маской вежливого аристократического любопытства. — Но, как вы сами понимаете, в такие нестабильные времена подобные инвестиции требуют самой тщательной оценки всех возможных рисков.

Вот он. Момент истины. Он клюнул.

— Безусловно, — легко согласился я, и моя улыбка стала чуть шире, но при этом заметно холоднее. — Именно поэтому я ищу надёжных партнёров здесь, в нашем родном княжестве. А не, скажем, в Новознацке. Хотя, как мне недавно докладывали мои люди, у вас и там есть весьма… влиятельные друзья.

Его натянутая улыбка застыла, а потом и вовсе сползла с лица. Рука, державшая бокал, на долю секунды дрогнула, и рубиновое вино едва заметно плеснулось на белоснежную манжету. Он понял. Он понял, что я знаю. Знаю о его тайных переговорах с людьми Гордеева, о его попытке усидеть на двух стульях.

Я медленно и демонстративно поставил свой бокал на стеклянный столик.

— Я очень ценю людей, которые умеют правильно оценивать риски, князь, — произнёс я, и мой голос, тихий и ровный, прозвучал в наступившей гнетущей тишине, как щелчок оружейного затвора. — И что ещё важнее, вовремя делают правильную ставку.

В его глазах я наконец увидел то, что так долго искал. Не уважение, как у старого воина Шуйского. А холодный, трезвый, расчётливый страх. Он понял, что перед ним не наивный юнец, которого можно обвести вокруг пальца красивыми словами. Он понял, что я игрок, который видит всю доску целиком. И который не боится жёстко убирать с неё чужие фигуры, мешающие игре.

— Я… я думаю, мы сможем найти общий язык, Илья Романович, — его голос слегка охрип, а с лица окончательно исчезла вся фальшь. — Ваше предложение… без сомнения, заслуживает самого пристального внимания.

Мы получили ещё одного союзника. Союз, скреплённый не доверием или честью, а холодной, циничной выгодой и затаённым, животным страхом. В жестоком мире большой политики это было куда надёжнее любой клятвы, данной на крови.