Парторг 3

Глава 9

Когда я приехал в «пионерский» лагерь, новость об изменениях в статусе нашего нынешнего спецконтингента уже была известна всем. Люди оживленно обсуждали перемены, их лица светились надеждой. Незнакомый мне капитан, командовавший ротой, осуществлявшей конвоирование, тут же подошел ко мне с вопросом.

— Товарищ Хабаров, мне приказано, если вы не возражаете, с учетом изменившейся оперативной обстановки оставить у вас для осуществления конвоирования один взвод, а остальным немедленно убыть в своё расположение, — доложил он четко, по-военному.

— Я не возражаю, капитан, выполняйте приказ своего руководства, — ответил я, разглядывая молодого офицера. В его глазах читалось нетерпение, желание поскорее уехать отсюда.

Капитан неожиданно не по-служебному улыбнулся, и вся его официальность куда-то пропала. Он ответил уже совсем другим тоном:

— Спасибо вам, товарищ Хабаров. Мне лично такое поперек горла стоит. Я тут третий месяц торчу, все жду не дождусь, когда отправят на фронт. Рапорт уже подписали. Знаю даже, что меня на Центральном во фронтовом «СМЕРШе» ждут. Там сейчас работы непочатый край.

Он, как положено по уставу, отдал честь, развернулся через левое плечо и по-уставному выполнил отход от начальства. Сделав положенные пять шагов, перешел на бег и закричал командным голосом:

— Рота! Боевая тревога! Сидоров, командиров взводов ко мне немедленно!

В лагере сразу же началась суета. Как тараканы, отовсюду стали появляться солдаты с винтовками в руках. Они начали строиться по взводам, быстро и четко, явно не первый раз выполняя это действие. Слышались команды сержантов, топот сапог по утрамбованной земле.

Я пару минут посмотрел на это зрелище, любуясь слаженностью их действий, и направился к штабной палатке.

Наш начальник лагеря, тридцатипятилетний доброволец с Урала Степан Алексеевич Коняев, как и многие здесь, демобилизованный по ранению, стоял у входа в штабную палатку. Он с явным удовольствием наблюдал за построением конвойной роты. На его лице играла довольная улыбка. Поздоровавшись со мной крепким рукопожатием, он тут же спросил, кивнув головой на нквдешников:

— Не брешут, значит, что все эти скоро уходят за ненадобностью? А то я сначала не поверил, думал очередная утка.

— Конечно, немного брешут, Степан Алексеевич, — усмехнулся я. — Взвод пока остается у нас, максимум на неделю-полторы. Но потом и их у нас не будет совсем.

— Это хорошо, это очень хорошо! — удовлетворённо потер ладони Степан Алексеевич. Он явно радовался переменам. — А народ наш куда денется? На фронт или как?

— Или, — усмехнулся я, понимая его опасения. — Все восстанавливаются в правах полностью и тут же мобилизуются на трудовой фронт. Сто процентов остаются в нашем распоряжении, работать будут здесь же. Ты давай срочно займись организацией своего отделения почты. Письма от нас должны уходить оперативно, без задержек. И получать их надо будет тоже быстро, мухой. А еще я думаю, будут нашим товарищам приходить посылки из дома. Надо это все правильно организовать.

— Так это же хорошо, это замечательно! — радостно ответил Коняев, его глаза заблестели. — Наши уральские ребята мне давно говорят, почему у нас такого нет, как на других стройках. А я им отвечаю, подождите, мол, нечего других травить раньше времени. А теперь можно и свою почту делать, по-человечески. А у меня вот такой вопрос, Георгий Васильевич, важный. А семьи нам можно сюда привозить теперь?

— Можно, конечно, — кивнул я. — Только где ты народ селить будешь? Палаток-то нам не хватает катастрофически.

— Поселю, товарищ Хабаров, обязательно поселю, — улыбнулся Степан Алексеевич загадочно, с хитринкой. — Я место знаю одно, где палатками разжиться можно в большом количестве. Причем совершенно законно.

— Не понял? Это как так? — от удивления у меня, наверное, начали, по ощущениям, выкатываться глаза. — Какое место?

— Так у нас есть фронтовики, демобилизованные по ранению, как и я сам. Нам же передвижения по округе никто не может запретить, мы свободные люди.

— Конечно, не может, — согласился я, ожидая продолжения этой интересной истории.

— Я был сапером в армии, а потом какое-то время к трофейщикам был прикомандирован, — начал рассказывать Коняев, усаживаясь на скамейку у входа в палатку и закуривая. — Вот ко мне позавчера уже поздно вечером, темно совсем было, одна бабенка притащила своего мальца. Сама рыдает в голос, убивается. А у того сопатка еще кровит. И жалуется мне: ирод этот, это она про мальца своего, смерти моей желает, совсем от рук отбился. Притащил вот это домой и говорит, завтра рано утром пойду на рынок продавать.

Степан Алексеевич встал, затушил папиросу и пригласил меня в палатку.

— Вот, смотрите сами, Георгий Васильевич.

Коняев показал мне стоящий в углу штабной палатки брезентовый серо-зелёный мешок с круглым пришитым дном и шнуром-утяжкой. Его высота была явно меньше метра, а диаметр сантиметров тридцать. Типичная немецкая упаковка.

— И где он его взял, украл со склада военного? — резонно предположил я, беря мешок в руки и разглядывая его.

— Я тоже так сразу подумал, хотел даже в комендатуру сдать пацана, — признался Коняев. — А он мне говорит: нет, дядя Степа, не украл, сам нашел в поле. Но где именно не скажу никому, это, говорит, моя находка законная. Я хочу их продать или на хлеб с мамкой поменять, нам есть нечего.

— Это что получается, он где-то немецкий склад заброшенный нашел? — предположил я, начиная понимать к чему все идет.

— Вот и я так же подумал точно и говорю ему строго: я тебе и мамке твоей хлеба дам, сколько надо, не помрете, — продолжал Коняев свой рассказ с увлечением. — Только покажи мне это место, очень надо. А он мне в ответ говорит: я не один там был, а с другом своим Ванькой. И у нас не только мамки есть голодные, но и братья младшие, и сестры, и бабка старая совсем. Короче, мы сторговались с ним. И они мне показали балку здесь километров пять на запад от лагеря. Там немецкий транспортник большой упал зимой. Но очень интересно все было. Его зенитки подбили, но летчик хотел, видать, на вынужденную посадку приземлиться, не хотел погибать. И что-то типа бомболюка, видать, открыл специально, чтобы облегчиться и высоту набрать. Ну и вывалил весь свой груз прямо точненько в эту самую балку глубокую. А сам самолет приземлился примерно в полукилометре оттуда и сразу взорвался, летчика конечно разорвало. Зимой туда никто не совался в ту балку, опасно было. А сейчас балка и все окрестности успели зарасти травой высокой. Чего эти чертенята туда полезли не понятно.

— И много там этого добра оказалось? — спросил я с нарастающим интересом, прикидывая, что и как мне надо срочно делать.

— Достаточно, Георгий Васильевич, очень даже достаточно, — ответил Коняев с довольным видом победителя. — Мы два наших «Студебеккера» под самую завязку нагрузили вчера. Кое-что, конечно, повреждено при падении, намокло в частности от дождей. Но все это можно спокойно отремонтировать и хорошо просушить на солнце.

— А вы все оттуда собрали подчистую?

— Куда там, Георгий Васильевич! — махнул рукой Коняев с сожалением. — Только то, что никаких опасений не вызывало у меня. Там в высокой траве могут быть мины противопехотные, немцы их много ставили. Я приказал ребятам категорически не рисковать жизнью. Люди дороже любых палаток, даже самых хороших.

— Правильно сделал, молодец, — одобрил я его разумное решение. — Сейчас грузи этот мешок в какую-нибудь свободную машину и езжай срочно к Виктору Семёновичу Андрееву. Всё ему подробно расскажешь и записку мою обязательно передашь в руки.

Я взял лист бумаги и написал, что прошу эти находки оставить нам для нужд треста. Мы сможем развернуть полноценный большой палаточный лагерь из зимних немецких палаток, в котором можно нашим людям будет более-менее комфортно зимовать. Это позволит нам в восстановленном и построенном каменном жилье резко уменьшить долю того, что нам должно будет доставаться по праву строителей.

— Охрану вокруг машин с грузом выставил? — спросил я, складывая записку и запечатывая конверт.

— Выставил надежную и в поле тоже, — кивнул Коняев. — Ребят наших проверенных поставил.

— Молодец, Степан Алексеевич, езжай быстрее.

Коняев уехал на машине, а я пошел смотреть машины, груженые находками. Охраняли их наши ребята-комсомольцы, человек десять молодых парней. Ими командовал знакомый мне Саша Ковалев.

— Здравствуй, Александр, как дела?

— Здравствуйте, Георгий Васильевич, — бодро откликнулся он, вытягиваясь в струнку. — Все в порядке, караулим.

— Вы случайно не посчитали примерно, сколько тут добра привезли?

— Посчитали, Георгий Васильевич, как же не посчитать, — Саша достал из кармана измятый листок с записями. — Полных комплектов палаток около пятисот штук точно. Но самое главное и интересное, мы там мешок брезентовый с документами немецкими нашли. По бумагам выходит, в самолете везли зимние палатки армейские со всем положенным оборудованием почти на десять тысяч человек. Представляете, целая дивизия!

Я даже присвистнул от такого удивления. Если все это богатство собрать из балки, да разрешат нам оставить для своих нужд, это будет просто настоящее чудо. Не надо будет основательно заморачиваться сложным строительством временного жилья для себя и для семей.

— Степан Алексеевич сейчас поехал докладывать товарищу Андрееву, — сообщил я Саше. — Я попросил в записке это всё нам оставить для лагеря.

С трофейными немецкими палатками многим нашим фронтовикам уже приходилось сталкиваться за время войны. Их достаточно много захватывали во время зимнего наступления под Москвой в сорок первом. И особенно много этой зимой, когда гнали фрицев из-под Сталинграда и с Северного Кавказа. Их, конечно, использовали вполне практично и совершенно без брезгливости. Особенно активно прошлой суровой зимой, когда была острая нехватка своих отечественных палаток.

Но немецкие палатки у нас в армии особо не любили и не ценили. Они были тяжелыми, долго и сложно ставились, плохо без печек держали драгоценное тепло и очень сильно намокали под дождем. Наши советские палатки однозначно были намного лучше, хотя бы потому, что были изготовлены с более плотной и качественной тканью. Когда немецкие палатки захватывали трофейные команды, то толком даже не учитывали особо их количество. Они шли как полезный, но однозначно вспомогательный и малозначимый трофей. Так что я почти не сомневался, что эта наша находка останется у нас в распоряжении. Поэтому и не поехал с докладом сам лично, а вполне доверился Коняеву и поручил это ему.

У Дмитрия Петровича Кошелева работа кипела сейчас в чуть ли не самом буквальном смысле этого слова. Его выбранная тактика строительства завода полностью себя оправдала и показала свою правильность. Бросив в своё время большие силы и средства на скорейшее возведение крыши над цехами, он справился с этим сложным делом буквально за одну неделю. Конечно, очень сильно помогли опытные заводчане, но теперь наш новый ремонтно-восстановительный завод работал уже круглосуточно в три смены. Никакие осадки не мешали больше этому производству. Конечно, еще не полностью сооружены внешние стены здания, но работа шла полным ходом каждый день. А самое главное и ценное, полноценно работала разборка трофейной техники и восстановление пригодных машин.

Я подробно рассказал Кошелеву обо всех принятых в Москве важных решениях, кроме, конечно, строго секретных протезных. И задал ему вполне резонный производственный вопрос:

— Дмитрий Петрович, скажи мне, к примеру, через две недели ровно что сможешь предложить на обмен с Закавказьем?

Кошелев серьезно задумался, почесал затылок рукой, а потом распорядился позвать к нам Егорыча. Так здесь все звали одного из старых опытных мастеров. Он был уже давним пенсионером и жил постоянно на левом берегу Волги, но когда мы начали активно работать, сам пришел по своей воле и предложил свою бескорыстную помощь. Он по праву считался одним из самых главных и ценных помощников Кошелева в производстве.

— Егорыч, подсчитай нам, какой расклад у нас будет ровно через две недели, если мы крепко поднажмем? — спросил Кошелев, когда седой старый мастер подошел к нам неспешно.

— А что, Дмитрий Петрович, сильно надо поднажать сейчас? — спросил он с интересом, доставая из своих широких штанин потрепанную записную книжку в кожаном переплете.

— Надо, Егорыч, очень надо и очень даже срочно, — весомо ответил я вместо Кошелева.

Старый опытный мастер бросил на меня короткий, но очень внимательный и оценивающий взгляд своими умными глазами. Он раскрыл свои подробные записи и начал их внимательно изучать. Он старательно полистал исписанные страницы, что-то серьезно прикидывая в уме, тихо шевеля при этом губами.

— Если хорошо поднажмем всем заводом, то будет готово почти целая сотня различных исправных грузовиков, штук пятьдесят с лишним тракторов разных и танковых шасси, и десятка полтора-два немецких легковых автомобилей, — подвел он окончательный итог своих тщательных расчетов. — Трофейные автобусы не считаю в этом списке, они самим очень нужны для перевозок.

«Это уже неплохо, это уже что-то серьезное», — подумал я про себя и вслух искренне поблагодарил старого мастера за работу.

— Спасибо тебе, Егорыч, за точный расчет. Надо сейчас крепко поднажать, а потом еще раз хорошо поднажать дополнительно. От этого, ты даже себе не представляешь толком, как много чего зависит для всех нас.

— А нам простым рабочим это все и знать особо не положено по уму, — философски ответил мудрый Егорыч с улыбкой. — Об этом пусть голова болит у тебя, Георгий Васильевич, и у тех больших начальников, кто выше тебя стоит. А наше простое дело такое: бери больше, кидай дальше и гайки крути быстрее. Начнешь слишком много думать, руки сразу становятся корявые и неумелые. Я народу своему так прямо и объясню: сам Егор Василич сказал надо срочно. А тебя тут на заводе все очень уважают и в твое слово верят безоговорочно.

Старый мастер почтительно развернулся и медленно отошел от нас, оставив меня в приличном изумлении от его речи. Кошелев искоса многозначительно посмотрел на меня и иронично хмыкнул с усмешкой.

— Хватит над начальством открыто подсмеиваться, Дмитрий Петрович, — шутейно заявил я Кошелеву с улыбкой. — А то сильно разозлюсь на тебя и отменю свое недавнее решение о смещении тебя с ответственного поста главного инженера треста.

Но он совершенно не угомонился и, хмыкнув еще раз громче, спокойно сказал с ухмылкой:

— Так тебе же самому только хуже будет от этого опрометчивого решения, я думаю и надеюсь, ты сам понимаешь это правильно.

— Ладно, я сейчас еду к Гольдману на завод, — перевел я разговор в другое русло. — Ты мне только на прощание вот что честно скажи: сколько ты всего примерно техники выдашь за весь период?

— Сложно точно сказать заранее, — Кошелев задумчиво взял в ладонь свой подбородок. — Месяца полтора-два мы еще будем снимать жирные сливки с легких машин, а потом неизбежно начнется заметный спад производства. Восстановить теоретически можно очень много чего разного, но скоро обязательно начнет появляться серьезный дефицит некоторых важных запчастей и комплектующих. Придется даже многое что-то изготавливать самим своими силами. А так работы хватит на несколько долгих лет только на том металле, что под Сталинградом немцы набили и на Северном Кавказе оставили. Скоро наши немцев еще дальше на запад погонят быстро, а разборку трофеев все равно лучше у нас здесь делать централизованно, если рассчитывать, что переплавка ненужного металлолома тоже здесь будет налажена.

На большие заводы я решил сейчас специально не заходить и не заезжать туда. Мне было важнее срочно узнать, как именно дела обстоят с нашими ключевыми новыми производствами на данный момент. Поэтому я сразу же поехал прямиком к Гольдману на экспериментальный завод.

Илья Борисович о моем благополучном возвращении из Москвы уже прекрасно знал. О всех важных новостях тоже знал, конечно примерно и в общих чертах, но когда я ему все подробно рассказывал, то особо не удивился услышанному. На заводе уже была налажена телефонная связь с городом. Она, конечно, по качеству звука еще та самая, обычная наружка есть наружка, но пользоваться ею вполне можно было сносно.

Наш экспериментальный завод представлял из себя на самом деле уже настоящее промышленное предприятие в полном смысле этого важного слова. Были возведены крепкие стены, кое-где еще дырявые от осколков, но были. Крыша над головой тоже немного худая и дырявая, но целая бригада человек двадцать опытных кровельщиков с заметным энтузиазмом работала на ней ежедневно. Была установлена одна мощная кран-балка и целых два исправных автокрана для тяжестей. Три специальных панелевоза, которые пока работали только на самом заводе и вывозили готовую продукцию.

Уже построено целых два десятка станков-форм для заливки бетонных плит разного размера. Были организованы все необходимые дополнительные и вспомогательные производства и службы, кроме одной важнейшей: не было еще полноценной заводской лаборатории для контроля. Это была сейчас главная серьезная проблема, которую надо было решать еще вчера срочно. Могло вполне статься, что отсутствие нормальной лаборатории скоро начнет сильно тормозить все работы предприятия.

На заводе работало уже почти шестьсот человек постоянно. Это только добровольцы с Урала. Большая часть рабочих была занята пока строительством и ремонтом самого завода: ремонтом пробитых стен и дырявой крыши, строительством непосредственно нужных заводских помещений. Главным и важнейшим из них являлась, конечно же, производственная лаборатория для контроля качества.

У Гольдмана личного кабинета еще не было вообще. Ему временно отгородили большой угол в цеху и поставили там что-то вроде двух больших ширм деревянных, а внутри еще две дополнительные, которыми было отгорожено его личное рабочее пространство. Илья Борисович с завода уезжал домой всего два раза в неделю на два-три часа, переодеться в чистое и помыться нормально. Но он всегда при встрече был свеж и подтянут, опрятен и чисто выбрит.

— Георгий Васильевич, — начал он сразу с самого для него сейчас злободневного вопроса, — ты как хочешь поступай, но кадровую проблему нам надо срочно как-то решать положительно. И я очень прошу направить ко мне в лабораторию наших проверенных мужиков с отдела.

— Ты имеешь в виду Кузнецова с Савельевым? — таким требованием Гольдмана я был искренне удивлен до самой глубины души.

— Да, именно их, — твердо и уверенно ответил Илья Борисович, глядя мне прямо в глаза.

— И ты всерьез думаешь, они реально смогут нормально работать в серьезной лаборатории? Они же совершенно не специалисты в этом деле.

— А кто у нас сейчас настоящие специалисты? Нет таких вообще людей, — Гольдман выразительно развел руками в стороны. — Но зато я точно знаю по опыту, как они могут ответственно работать, и могу на них целиком положиться в деле. Ты можешь на меня, конечно, сильно сердиться за самоуправство, но я Андрееву еще сегодня утром доложил подробно и поставил этот вопрос ребром перед ним. Можно даже прямо сказать, категорически потребовал этих людей.

— И что же он тебе ответил на это? — совершенно ошарашенный неожиданным напором Гольдмана спросил я с недоумением.

— Обещал мне к вечеру обязательно решить этот вопрос положительно.

Наш важный разговор неожиданно прервал резкий звонок телефона на столе. Гольдман быстро поднял трубку и официально представился:

— Гольдман слушает, — и тут же протянул трубку прямо мне. — Тебя, Андреев.

Я взял трубку и сразу услышал бодрый голос Виктора Семёновича:

— Твою просьбу о палатках удовлетворили полностью. Генерал обещал мне срочно выделить целую роту опытных саперов прочесать тщательно всю местность вокруг той балки и где именно ты будешь ставить новый большой палаточный городок. Можешь прямо сейчас точно решить и сказать место?

— Конечно могу сразу, — ответил я без раздумий. — Один лагерь рядом с нашим «пионерским», другой здесь возле тракторного завода.

— Но там у тебя вроде площадка уже подготовлена заранее, только палатки осталось привезти и поставить, — продолжил говорить Андреев. — А вот возле «пионерского» лагеря я сам покажу саперам это место прямо сейчас лично и распоряжусь чтобы часть прямо сейчас к тебе везли. А Гольдману обязательно скажи от меня, решим сегодня его срочный вопрос положительно и быстро.

Виктор Семенович сделал небольшую паузу и весомо добавил:

— Если бы не отличный доклад с судоверфи и СталГРЭС о кадрах, ни за что не отдали бы тебе эти немецкие палатки просто так. А тут у тебя получился первый серьезный результат, да еще такой значимый для Москвы. Они, кстати, уже сами в ГОКО официально доложили об этом успехе. Поздравляю. Можно теперь смело сказать, что со щитом.

Слушая эти слова Виктора Семеновича, я вдруг неожиданно почувствовал, что у меня внутри что-то как бы оторвалось и отпустило. Появилось странное чувство какого-то свободного полета. Только сейчас я ясно осознал, что с самого момента моего приезда в разрушенный Сталинград у меня постоянно была какая-то внутренняя зажатость и напряжение внутри. И вот теперь она наконец-то прошла полностью.