Парторг 3

Глава 6

10 мая 1943 года. 18:37 по московскому времени. Москва. Кремль. Кабинет Председателя Государственного комитета обороны, Верховного главнокомандующего Вооружёнными Силами СССР, Маршала Советского Союза Сталина Иосифа Виссарионовича.

Товарищ Сталин расположился за своим рабочим столом и читал все подготовленные материалы по «протезному» делу. Отвлекаться на такие мелочи, наверное, не совсем правильно. Помогать своим людям, ставшим инвалидами, защищая Родину, без сомнения надо. Но страна, истекая кровью, наконец-то смогла начать ломать страшного зверя, пришедшего в очередной раз с Запада. И они хотят не просто поработить советский народ, в первую очередь русских, а физически уничтожить десятки миллионов человек. Отвлекать силы и средства даже на многие благородные и, вне всякого сомнения, необходимые действия, просто нет возможности.

Но в данном конкретном случае ситуация принципиально другая. Если отбросить всякие рассуждения о милосердии и гуманизме, то неожиданно возникший к этому делу интерес союзников можно конвертировать в дополнительные потоки по-прежнему остро необходимой помощи с их стороны. И не в кредит, не в рамках грабительского по сути ленд-лиза, когда Советскому Союзу просто выкручивают руки, вынуждая соглашаться на не очень выгодные условия. Или, более того, просто обманывают, как с обещаниями открытия Второго фронта, не говоря уже об откровенном предательстве. Самым ярким примером служит история польской армии Андерса.

В этом случае союзники будут платить и предлагать, а мы будем выбирать. Ясное дело, это будут не миллиарды, и не десятки конвоев, гружённых техникой и необходимым сырьём, но, как говорится, «со всякого по крохи, голодному пироги». Тем более что то, что уже обещают некоторые очень заинтересованные заокеанские лица, далеко не крохи.

Сталин на мгновение оторвался от бумаг и задумался. Он вспомнил молодого русского блестящего гвардейца, холёного аристократа, который когда-то, по молодости, из чистой воды озорства, просто желая покрасоваться перед дамами, помог ему в самом начале революционного пути. Странные бывают повороты судьбы.

Через много лет они снова встретились, и обстоятельства этой встречи были совсем иными. Когда-то холёного аристократа, воевавшего на стороне белых и взятого в плен в боях под Царицыном, разъярённые красноармейцы хотели даже не расстрелять, а растерзать, заживо разорвать на части. Горстка офицеров, не имея шансов пробиться из окружения, за свои жизни взяла очень огромную цену. Слишком много красных бойцов полегло в той схватке.

Этот в прошлом гвардеец был единственным, кого тяжело раненного сумели взять в плен. Ему по жребию выпало добивать своих раненых товарищей, которые решили, что это лучше, чем плен. Сам он застрелиться просто не успел. Последний патрон в револьвере дал осечку.

Сталин узнал его и не позволил расправиться с ним. А когда тот выздоровел, то помог ему уехать за границу. А через некоторое время и его семье: матери, жене с маленьким сыном и сестре с двумя детьми.

Этот бывший аристократ дал слово до гробовой доски верой и правдой служить лично ему, как говорили в их среде, не жалея живота своего. И данное слово сдержал. Он создал тайную секретную организацию, костяк которой составили бежавшие за границу после революции бывшие: преимущественно офицеры, дворяне, представители купечества и интеллигенции. Но были, например, и простые казаки. Всех их объединяло одно:

«Ну и лопуха мы, братцы, склеилили, не на ту лошадь на бегах поставили». Так Сталину побудительный мотив перехода на сторону красных по-простому объяснил однажды один казак.

Пользуясь сохранившимися связями с сильными мира сего на Западе, в том числе и родственными отношениями, они, зачастую даже достоверно не зная об этом, снабжали товарища Сталина ценнейшей информацией и выполняли очень деликатные поручения. Он, в свою очередь, очень аккуратно и ненавязчиво снабжал их значительными суммами денег и позволял по возможности выгодно заниматься бизнесом. Взаимовыгодное сотрудничество, скреплённое личной клятвой и памятью о спасённой жизни.

О наличии такой организации догадывались все соратники Вождя, которым приходилось заниматься внешней политикой, но достоверно, и очень немного, знали двое: Молотов и Берия. Им однажды была поручена небольшая часть операции прикрытия во время личного приезда в СССР этого господина-товарища. И, конечно, кое-что знали двое самых доверенных людей: Власик и Поскрёбышев. Больше всех последний, так как именно он занимался почтой товарища Сталина, а многое поступало в его канцелярию внешне в виде безобидных писем зарубежных сторонников Вождя.

Кто-то из этих господ-товарищей и провёл совершенно откровенную беседу с находящимися чуть ли не на грани сумасшествия родителями молодого американца-инвалида, грозящего пустить пулю в лоб. Американские богатеи открытым текстом заявили, что готовы всемерно помогать Советскому Союзу, и даже подтвердили это собственноручно написанными обязательствами. Причём сделали это по собственной инициативе, движимые отчаянием и надеждой спасти сына. В этом всём была небольшая изюминка, которая очень понравилась товарищу Сталину.

В подписанных обязательствах было чёрным по белому написано, что они даны лично товарищу Сталину. Не Советскому Союзу, не правительству СССР, а именно ему, Иосифу Виссарионовичу. Он не собирался требовать невозможного от этой семьи, но и в доброго бескорыстного дядюшку играть тоже не собирался. Помощь будет оказана, но она должна принести пользу стране. Взаимовыгодный обмен, ничего личного.

Сельскохозяйственные предложения молодого сталинградского товарища Вождю очень понравились и даже немного позабавили, вызвав у него едва заметную улыбку. Их он сразу же и безоговорочно решил принять. В этот момент он окончательно решил судьбу несчастного вавиловского сотрудника и ученика, которого Берия предложил временно освободить и посмотреть, действительно ли он осознал свои ошибки и готов честно работать на благо страны.

«Посмотрим, на что этот умник способен», — подумал Сталин, возвращаясь мыслями к предложениям товарища Хабарова. Инициатива, грамотность, умение мыслить масштабно и при этом видеть практическую пользу. Именно такие люди и нужны стране сейчас.

Последними пунктами в докладной записке, поданной Маленковым, были предложения о спецконтингенте, военнопленных врага и самое опасное, с точки зрения Маленкова: просьба разрешить прямые обмены восстановленной техники на продовольствие в Закавказье. Георгий Максимилианович явно опасался, что это предложение могут счесть слишком смелым, граничащим с нарушением централизованного распределения.

Все предложения Хабарова товарищ Сталин принял, собственноручно написав об этом на широких полях записки Маленкова, который тот специально оставил именно для этих целей. Тут же он написал, что обмен производить под контролем органов НКВД для исключения воровства и злоупотреблений. Нельзя допустить, чтобы благое начинание превратилось в кормушку для нечистых на руку людей.

Сталин поднялся из-за стола и медленно прошёлся по кабинету. Пора было собирать членов Государственного комитета обороны и излагать принятые решения. Он нажал кнопку на столе, вызывая Поскрёбышева.

Через несколько минут в кабинете уже собрались все члены ГКО. Молотов, как всегда невозмутимый и спокойный, расположился справа от Сталина. Берия, внимательный и чуть напряжённый, устроился напротив. Вознесенский, Ворошилов, Маленков и Микоян заняли свои привычные места. Каганович немного опаздывал.

— Хорошо, товарищи, начнём без товарища Кагановича, он присоединится позже, — резюмировал Сталин, закончив просмотр поданных документов. — Полагаю, что этот вопрос решён, и предлагаю поручить окончательное оформление всех документов в США и Великобритании сотрудникам товарища Молотова с привлечением товарища Вознесенского для окончательного формирования наших условий лицензий.

На слове «наших» Сталин сделал ударение, медленно обводя взглядом присутствующих, подчёркивая, что на этот раз Советский Союз будет диктовать свои условия. Он сделал паузу, наблюдая за реакцией. Молотов одобрительно кивнул, Вознесенский что-то записывал в своём блокноте.

Присутствующим, а на этот раз это были все члены ГКО, кроме запаздывающего Кагановича, суть дела в устной форме доложил Молотов и все понимали о чем идет речь, показалось, что на этом вопрос закрыт и сейчас будет переход непосредственно к повестке заседания, но они ошиблись.

— Сразу же после заключения лицензионного соглашения, буквально в момент его окончательного оформления, предлагаю передать американской стороне два самых качественных изделия для молодого человека, грозящегося застрелиться, в качестве подарка от одного из авторов изобретения, — продолжил Сталин, медленно раскуривая трубку. — И его личную просьбу о помощи нашему сельскому хозяйству. Пусть американцы увидят, что мы не только воюем, но и думаем о будущем, о восстановлении страны.

Он сделал затяжку и продолжил:

— Товарищу Вознесенскому надо поручить проработать вопрос о награждении наших изобретателей. Люди сделали полезное дело, и это должно быть отмечено. Также необходимо проработать вопросы обеспечения ГСМ всех пользователей восстановленной в Сталинграде разбитой немецкой техникой. Через три месяца изучить и обобщить опыт её восстановления и использования. Нужны конкретные цифры, сколько техники восстановлено, какова её эффективность, где она применяется наиболее успешно.

Вознесенский кивнул, продолжая делать пометки. Сталин перевёл взгляд на Маленкова:

— Сталинградским товарищам в качестве поощрения разрешить использование двух третей восстановленной техники по своему усмотрению. По особо ценным образцам решения принимать отдельно по каждому. Товарищу Маленкову организовать проверку качества собранных в Сталинграде немецких подшипников, и при получении положительных заключений определить порядок их использования.

Сталин сделал паузу, прислушавшись к звукам, которые издавали карандаши. По его примеру все записывали его указания карандашами. Он подождал, пока Маленков закончит писать, и продолжил:

— И последнее по данному вопросу. Товарищ Берия!

Нарком внутренних дел тут же встал, выпрямившись. В его позе читалась готовность немедленно выполнить любое поручение.

— Обращаю ваше внимание на неукоснительное соблюдение принятых, — Сталин нашёл в записке Маленкова соответствующее место и постучал по нему мундштуком своей трубки, — новых обязательных сроков окончания проверок спецконтингента и распределения граждан, прошедших проверки. Контроль за проведением прямых обменов техники на продовольствие поручить непосредственно товарищу Воронину, а вам лично держать это дело на контроле. Понятно?

— Понятно, товарищ Сталин, будет исполнено, — ответил Берия.

Берия как-то странно дёрнулся при словах Сталина о контроле, и тот заметил лёгкое напряжение в позе наркома. И после его ответа задал неожиданный вопрос:

— Вы что-то еще хотели сказать, товарищ Берия? — глаза Вождя сузились, он внимательно посмотрел на Берию. Лаврентий Павлович прекрасно знал этот взгляд и понимал, что лучше сейчас доложить о том, что может всплыть позже.

Комиссар госбезопасности третьего ранга Воронин одновременно возглавлял областные управления двух наркоматов: внутренних дел и госбезопасности. Мера эта временная и вынужденная. Разделение единого наркомата, дело непростое, тем более такого значимого и в такое тяжёлое для страны время. Поэтому у него два начальника: Берия и Меркулов, но фактически один, так как Берия всё равно сохранил контроль над воссозданным наркоматом госбезопасности.

Подчинённые Воронина раскопали наградное дело лейтенанта Хабарова, который комдивом Родимцевым был представлен к присвоению звания Героя Советского Союза. Это было поддержано командующим 62-й армией генералом Чуйковым и её Военным Советом. Но почему-то на уровне фронта представление положили под сукно, вероятно по инициативе Хрущёва, члена Военного Совета фронта. И Берия не мог определиться, что ему с этим делать. Докладывать или нет?

Но в момент, когда Сталин говорил о поручении Воронину, Берия подумал, что может сложиться так, что это станет известно Председателю Государственного комитета обороны и Верховному главнокомандующему. И тот во время доклада Воронина, а он будет обязательно, задаст вопрос: «Товарищ Воронин, объясните, почему вы не дали ход такой информации?»

И тогда спрос, а он обязательно будет, с него, Берии, а не с Никиты, с которым у него очень непростые отношения. Поэтому Берия и дёрнулся, решив доложить об этом немедленно. Лучше сейчас, чем потом объясняться, почему скрыл.

— Товарищ Сталин, — произнёс Берия, стараясь говорить ровным голосом. — Командиром 13-й гвардейской стрелковой дивизии генерал-майором Родимцевым командир стрелкового взвода вверенной ему дивизии лейтенант Хабаров был представлен к присвоению звания Героя Советского Союза. Командармом Чуйковым и Военным Советом армии представление было поддержано. Представление подробное, обоснованное, с конкретными примерами боевых действий. Но на уровне фронта ему хода не дали.

Сталин поднял голову, его взгляд стал жёстче:

— Не дали хода? По какой причине?

— Предполагаю, что это произошло в результате переподчинения 62-й армии командованию Донского фронта, — ответил Берия, чувствуя, как напряглись остальные члены ГКО. — Так как на представлении стоит резолюция члена Военного Совета Сталинградского фронта Хрущёва: «отложить рассмотрение», и дата: 31 декабря 1942 года. С тех пор представление лежит без движения.

В кабинете повисла тишина. Молотов поднял брови, Маленков замер с карандашом в руке. Все понимали, что сейчас последует реакция, и какой она будет, предсказать было трудно.

Сталин тяжело поднялся со своего кресла и подошёл к окну. Оно, как и все остальные, было занавешено белыми тюлевыми занавесками со сборками, поверх которых использовались тяжёлые тёмно-зелёные шторы. Он раздвинул занавеску и посмотрел в темноту майской ночи. Хрущёв часто вызывал его неудовольствие, но то, за что с других был бы серьёзный спрос, Никите Сергеевичу сходило с рук.

И дело было в том, что Хрущёв не был ни в каком отношении фигурой, которая имела бы какой-то реальный политический вес. Он был партийцем уже сталинской школы, хорошим исполнителем, который легко признавал свои ошибки и был совершенно управляем. В его ошибках Сталин видел грубость, примитивность и какую-то управленческую неуклюжесть. Но не скрытую оппозицию, самостоятельность или наличие какого-то политического мышления. Глупый, но верный, а это лучше, чем умный и независимый. Такие умные и независимые уже доставили немало хлопот в прошлом.

Хрущёв был лично неопасен стратегически, а другие горизонты пока ещё не рассматривались. Сталин ещё ни разу серьёзно не задумывался о судьбе страны после своего ухода. Перефразируя известного пролетарского поэта, он действительно считал, что партия и Сталин — близнецы-братья, что, говоря «Сталин», подразумевают партию и даже весь Советский Союз. О преемниках думать было рано. Война ещё не закончена, победа ещё не одержана.

Поэтому Сталин чертыхнулся про себя и беззлобно подумал:

«Никитка опять напартачил».

Ухмыльнувшись едва заметно, он развернулся к присутствующим и спокойно сказал:

— Эту недоработку надо устранить. И я думаю, самое правильное, согласиться с его командирами. Они видели этого товарища в бою, они знают, что он сделал. Товарища Хабарова мы включим в майский указ, тем более что он ещё только готовится к публикации. Успеем.

Он вернулся к столу, оперся на спинку кресла и добавил, глядя на Берию:

— И вы, товарищ Берия, по поручению Государственного комитета обороны СССР проконтролируете это лично. Чтобы не было никаких задержек и недоразумений. Ясно?

— Совершенно ясно, товарищ Сталин, — ответил Берия, внутренне облегчённо вздохнув. — Будет сделано в кратчайшие сроки.

— Вот и хорошо, — кивнул Сталин и оглядел собравшихся. — На этом, товарищи, предлагаю рассмотрение этого вопроса считать законченным и начать работать по повестке дня. У кого есть другие предложения?

Никто не ответил. Сталин снова сел в кресло, придвинул к себе папку с документами и открыл её.

— Тогда переходим к первому вопросу. Товарищ Вознесенский, вам слово.

По душам с мужиками мне поговорить так и не удалось. На выходе из Дома Совнаркома перекинулись парой фраз, главный смысл которых был в том, что всё нормально и работаем. Вот фактически и всё общение. Времени не было, да и обстановка не располагала к долгим разговорам.

Прокофьев привёз меня практически к самому самолёту. Получилось: где взял, туда и положил. Комиссар Воронин со своими подчинёнными уже были на борту, и самолёт сразу же начал взлетать. Эта процедура на меня уже особого впечатления не произвела. Те же ощущения, что и утром: лёгкая тяжесть в желудке, нарастающий гул моторов, тряска при отрыве от земли.

Да и полёт, честно говоря, тоже. На этот раз мы летели ночью. Облачность усилилась, и за весь полёт земля в её разрывах не показалась ни разу. Под нами расстилалась сплошная серая пелена, иногда освещаемая луной. Весь полёт все пассажиры дремали, и я в том числе. Усталость навалилась как-то сразу, едва самолёт вышел на крейсерскую высоту. Я откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и провалился в тяжёлую дрёму, полную обрывочных образов прошедшего дня.

На этот раз полёт был не столь продолжительным, и в половине первого ночи мы уже были в Сталинграде. Самолёт коснулся земли мягко, пробежал по полосе и остановился. Я вышел на продуваемую ночным ветром лётную площадку, вдохнул полной грудью прохладный воздух. Пахло весной, талой землёй и чем-то ещё, чему я не мог подобрать название. Наверное, просто пахло домом, если можно так назвать разрушенный город, ставший мне таким близким.

Меня снова встретил всё тот же лейтенант, что и утром. Он молча кивнул, указал на машину. Мы доехали до гостиницы быстро, почти без слов. Я поблагодарил водителя, поднялся в свой номер и рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Сил хватило только на то, чтобы скинуть сапоги. Сон накрыл меня мгновенно, тяжёлый и без сновидений.

Ровно в восемь утра я вошёл в кабинет Чуянова.

— Разрешите, Алексей Семёнович?

— Заходи, — ответил Чуянов, поднимая голову от бумаг.

Он выглядел довольным и спокойным. От прошлой озабоченности не осталось и следа. Более того, в его глазах читалось что-то вроде удовлетворения, даже радости. Я понял, что новости хорошие, ещё до того, как он начал говорить.

— Пока ты отдыхал и летал, пришла телефонограмма из Москвы, — сказал Чуянов, откладывая документы в сторону и откидываясь на спинку кресла. — Все наши предложения, которые ты изложил товарищу Маленкову, приняты. На удивление полностью и без изменений и практически

ОН сделал паузу, давая мне возможность осознать сказанное, и продолжил:

— В ближайшие дни нам будут выделены дополнительные фонды на ГСМ на всю восстановленную немецкую технику. Не на часть, а на всю. Две трети восстановленной немецкой техники поступает в наше полное распоряжение. Можем использовать, как считаем нужным: на восстановлении города, в сельском хозяйстве, на заводах. По особо важным образцам, танкам, например, или каким-то уникальным машинам, решения будут приниматься отдельно, но это понятно.

Чуянов встал из-за стола, подошёл к окну, посмотрел на город и повернулся ко мне:

— Обмен с Закавказьем разрешён, но под контролем органов, естественно. Товарищ Сталин лично указал, что контроль будет осуществлять комиссар Воронин. Все предложения по спецконтингенту приняты без оговорок. И будет организована специальная группа для проверки собранных немецких подшипников.

Он вернулся к столу, положил руку на стопку бумаг и добавил:

— В течение двух-трёх дней фельдъегеря доставят из Москвы все документы по принятым решениям. Так что вот так, товарищ Хабаров. Нам все карты в руки, но и спрос большой будет. Очень большой. Теперь мы должны доказать, что не зря просили такие полномочия. Понимаешь?

— Понимаю, Алексей Семёнович, — ответил я, чувствуя, как внутри поднимается волна одновременно радости и ответвенности. — Не подведём.

— Вот и славно, — кивнул Чуянов и улыбнулся.